Поднимая проклятых

      Яркий. Манящий красотой — опасностью — костер ей не давал проснуться. Гермионе снился сон, где пламя хоронило воспоминания и чувства, тоску и рвущиеся из глубин мольбы.       Все было как тогда. Когда Тинки лечила ее в подвалах.       Но тогда были горькие зелья, дрожащие руки и режущая боль. Не плакал огонь и не гибнул, а жалил лапами, не забывая пронзать когтями.       Гермиона спала, не беспокоясь о неизвестной магии, которая подарила ей дрему. Малфой не искал, но нашел ее на полу в той комнате, где они расстались.       Темные брови изогнулись — хмурый вид Малфоя говорил о его задумчивости.       Она видела слишком много: знала о кольце и убийстве Уизли, о котором не знал никто. Грейндежер была никем, но даже в таком положении она меняла в планах Малфоя каждый проклятый пунктик.       Была ли эта обыкновенная неосторожность?              Не каралось даже смертью.       Кучерявые волосы прикрывали ее спящее лицо, а параноидальное чувство прогрызало проницательность Драко, поэтому он приблизился к ней, чтобы убедиться, что его заклинание подействовало, и грязнокровка не притворяется беспомощной и отключенной от этого мира.       Драко был все еще рассержен после разговора с матерью. Стискивая зубы, он зашаркал ногами и опустился на корточки. Искры серых глаз пронзали мрачной яростью. Сейчас даже он не понимал, какие эмоции его переполняли больше, а главное — кто был их источником, а кто — безжалостным катализатором. Он не считал, сколько времени пялился на Грейнджер, потому что тогда пришлось бы задаваться вопросом, зачем он вообще пялился.       Видимо, брезгливость перевалила его решимость. Напряжение в мышцах ушло, как только он выпрямился. Встряхнул рукой, которую вытянул для того, чтобы коснуться ее лохматых волос.       Ему нужно избавиться от нее.       Малфой уже прикинул пару-тройку людей, потенциальных покупателей, которые без проблем для него могли бы выкупить Грейнджер. Ему ничего не остается, кроме как продать ее на черном рынке или увезти в Новый Свет. Любой дурак не упустил бы возможности запросить за грязнокровку Поттера баснословные деньги, которых бы хватило на долгую счастливую жизнь. Но Малфой не дурак, а счастливая жизнь для него уже никогда не наступит.       Ему нельзя светиться и афишировать свои траты. Только Темному Лорду угодно знать правду. Если бы Грейнджер была ему интересна, она была бы давно мертва. Но никто не видит в ней угрозы.       Кроме Малфоя.       Глупцы они или совершенный псих он?       Драко достал палочку и оскалился. Он вытянет из нее как можно больше информации, которая могла бы быть для него как полезной, так и опасной. Его знания будут ценны для Темного Лорда; и чем меньше Драко станет делиться с ним своими идеями, тем дольше будет жить. Всякая доза смертельная, но Драко умрет в тот же день, когда откажется от лишнего грамма яда.       — Легилименс.       Сильное и неожиданное сопротивление не заставило себя долго ждать. Атака Малфоя была отражена. Он вскинул брови и поджал губы.       Ни за что не признается, что недооцененные способности грязнокровки его удивили.       Ему не понравилась ее сила, эта воля. Чушь. Какие-то мимолетные слухи о пытках его тетушки, которые повлекли за собой бесславный провал, так и не раздробив мозг Грейнджер, доходили до Драко, но он не засорял свою голову бестолковыми сплетнями, максимум помечая лишь их возможную правдивость.       — Легилименс.              Малфой прибег к особой магии своего заколдованного перстня. Ему хотелось смеяться от того, насколько жалкими бы выглядели его дальнейшие попытки. Драко Малфой, легилимент по рождению, не может вторгнуться в огромный мозг ничтожной, попавшей по чистой случайности в волшебный мир зубрилки Грейнджер! Ни за что.       Оставался открытым вопрос, как грязнокровка могла овладеть окклюментативной магией в таком совершенстве? Ни у каждого чистокровного мага получается выставить хотя бы часовой защитный блок, а эта девчонка посмела отразить его заклинание во сне!       — Чертова Грейнджер…       Последний слог рассосался в следующем выговоренном заклинании, и Драко удалось протиснуться сквозь ментальные стены, создающие миражи из извилистых тоннелей для нападающего мага. Что-то знакомое было в этом трюке.              Снейп, будучи самым первым учителем Драко, рассказывал ему о всевозможных приемах защиты разума, путях обхождения страха и обманных действиях, которые необходимо совершить, чтобы выиграть время и закрыть свое сознание от неаккуратных воришек, оставляющих следы своих вылазок в человеческий мозг.              Почему все так восхищаются окклюментами, если изначально задача «не спалиться» возлагается на плечи легилимента? Роли кошек-мышек сменяются у каждого в зависимости от силы и эмоций. От азарта оппонентов. Драко ненавидел был азартным.              В голове Грейнджер была выстроена бесконечная библиотека. Метод книги являлся одним из самых простых приемов освоения окклюменции на начальных этапах обучения. Каждый уважающий себя и свой род чистокровный волшебник владел этим способом и не пренебрегал прятать на страницах какой-нибудь потрепанной мифической книжонки хотя бы две чернильные строчки, хотя бы спрятанные в уголке пергамента под размазанной кляксой. Мало кто строил память по принципу библиотечных секций, особенно таких широких и высоченных, как в голове у Грейнджер, но те, кому это удавалось, обрекали себя на неоправданный риск и знали об этом.              Книги никогда не лгут, их авторы, как правило, мертвы. А те, кто живы, слагают легенды, в которых правда гниет под стуками скоропишущего пера.              Его плечи напряглись, а дыхание участилось, ведь подтвердилась первоначальная догадка о местонахождении Северуса Снейпа, преданного слуги и предателя Темного Лорда. После Битвы за Хогвартс никто из Пожирателей не видел профессора, поначалу Волдеморт искал его. Хотел отрубить ему все пальцы, пришить почерневшие фаланги обратно к конечностям, а потом задушить собственными руками и повесить его голову с сальными смоляными волосами над обеденным столом, а оставшееся нетронутое тело скормить изголодавшейся по плоти беглецов Нагайне. Лишь около месяца назад он перестал призывать по три раза за день каждого из приближенных, чтобы найти предателя-полукровку. Драко продолжал неосознанно выискивать крестного на каждой операции, но всегда знал, что не найдёт его живым, не успеет.              Вот и сейчас он не нашел его живым — то был всего лишь его образ, пойманный в подсознании грязнокровки. Малфой увидел и прочел на страницах оборванных и искаженных тенях прошлого перебивающие друг друга изображения профессора Снейпа: вот Грейнджер с трясущимися руками пытается его излечить от яда змеи; вот, скривив лицо от недовольства, Северус расшагивает по какой-то старой лачуге и объясняет тугодумным гриффиндорцам и Полоумной из Когтеврана, как преграждать путь к своему сознанию. При этом черные глубокие глаза бесперестанно волнуют отрешенного Поттера, который будто и не замечал косых взглядов.              Знаменитого Избранного тоже было навалом, чуть ли не в каждом воспоминании. В каждой главе Грейнджер запечатлела его мимику, жесты, даже чувства. Малфой готовился закатить глаза, если бы не невовремя въевшаяся мысль о том, что запереть в памяти чужие чувства и эмоции, — это верх глупости и мастерства, который только могла продемонстрировать Грейнджер.              Какая мерзость.              Замки на книгах прочные, не поддаются волшебству, но разламываются жалкие куски металла, летят во все стороны, как только Малфой прикасается к ним. Сколько же в этой заучке упрямства?              Специально не говорит о силе, о ее магии, будто страшится, будто не верит.              И Драко, впитывая в себя как можно больше образов, запоминая — воруя как можно больше деталей из воображения и лжи Грейнджер, замечает среди множества расставленных в аккуратном порядке вещей одно имя, одного человека, которого он считал мертвым. Которого Волдеморт считал убитым.              «Рано тебе еще умирать, Грейнджер», — понял Малфой, когда поймал взгляд егеря Струпьяра, хищно осматривающего грязнокровку, а вместе с ним увидел и уже точно усопшего Селвина. Хотя кто знает, как с ним сыграла смерть.              Драко немедленно отпустил сознание Грейнджер. Он рисковал и падал в пропасть, но иного выхода спастись у него не было. В этой кудрявой голове хранились лица, которые предали Темного Лорда и остались живы.              Теперь и Малфой знал про них, теперь он точно не жилец.              Драко траснгрессировал с все еще спящей Грейнджер в другую комнату, которая была в единственном и абсолютном подчинении Малфоя-младшего. У всех стен есть уши, и только в одной комнате он мог лишить их слуха.              Выдох бесшумный, солнце все так же прячется за штормовыми тучами. По звонкому щелчку пальцев пламя одинокой свечи загорелось, заглушая искры оттаявшей злобы в глазах Малфоя.              Грейнджер калачиком лежала на полу и словно не дышала.              Пора просыпаться, грязнокровка.              — Alok, — проговорил Малфой. Остатки напряжения испарились, и его палочка оказалась в руке. Черный камень на кольце потух, принимая первозданный вид. Стены отразили громкий вдох, которым Гермиона как будто бы давилась, хотя он подсобил ей в пробуждении.              Ее большие карие глаза резко распахнулись. Одной рукой она ухватилась за горло, пытаясь выровнять таким странным способом дыхание, другую же приставила к пылающему лбу. Память подкидывала картинки из всей ее жизни в хаотичном порядке, никак не связывая их между собой. Все воспоминания, факты, фразы, люди, чувства подчинялись строгой системе, которую Гермиона совершенствовала изо дня в день, успешно практикуя навыки окклюменции. Сейчас все было разрушено, распилено на угловатые части.              Кто-то разрушил её защиту, кто-то выкрал из её разума информацию и присвоил её себе.              — Долго думаешь, Грейнджер, — ленивый голос заставил ее вздрогнуть и обернуться. Малфой вновь возвышался и глумился над ней.       Кто-то возвышался и глумился над ней.              Гермиона встала. Вперилась в скучающую позу Малфоя, который никак не отреагировал на ее дерганные движения.              Драко усмехнулся, когда Гермиона отступила назад и открыла рот в попытке что-то спросить или прокричать, но ничего из этого не сделала.              — Тяжело, когда тебя сломали изнутри, верно?              — Я не сломана, — огрызнулась Гермиона. Ноги покачивались, голова кружилась.              — Конечно, — безэмоционально подтвердил Малфой. — Где прячется Струпьяр?              Грейнджер вздернула свой слегка веснушчатый нос и сжала руки в кулак, громко дыша.              — Ты, возможно, перепутал меня с кем-то из своих дружков, Малфой.              — Отвечай без едких фразочек, грязнокровка, — стиснул зубы Драко, на мгновение забывая о холодности.              Живым и быстрым взглядом она прошлась по его большой черной мантии и выделяющихся на фоне темной одежды светлых волосах.              — Придумай что-то новое, — неожиданно для себя фыркнула Гермиона, взмахивая растрепанными волосами. — Твои детские обзывательства не производят должного эффекта.              Блестящий воск медленно плавился, пока единственная в комнате свеча горела для них. Гермионе казалось, что она слышит звон стекающих капель парафина. Только не было никаких падений и ударов, кроме тех, что отбивало ее храброе сердце.              — Ты настолько глупа, Грейнджер? — с ненаигранным интересом спросил Драко, вытягиваясь вперёд. — Для тебя все это — «детские обзывательства»?              — Не учи меня жизни, Малфой! — строго пресекла его Гермиона, забыв об условленных ролях. — Ты самый последний человек во всем мире, кто смеет говорить мне о каких-то моралях. Ты Пожиратель смерти.              — Задаю вопрос последний раз, — Драко сделал широкий шаг вперёд, отчего горящее пламя резко всколыхнулось. — Где прячется Струпьяр?              — Подавись своими вопросами. Пытай меня сколько хочешь, убей! Или я сделаю это за тебя. Я не стану отвечать на твои вопросы.              Гермиона не чувствовала себя, она горела и падала. Как же ей хотелось разбить его высокомерное лицо ещё раз, чтобы убить в нем эту раздражающую манеру, чтобы сломать непробиваемую на эмоции маску. Вцепиться бы в его холодные глаза, порезаться о толстый лёд в глубине его несуществующей души и расколоть его. Увидеть бы страх, за которым Малфой прячется, смеясь над ней, как последний трус.       Как много «бы». Как раздражается нутро.              Никого не смущала близость, возникшая от жалких разделяющих их десяти сантиметров, и Малфой не торопился проклинать Гермиону. Сверкнула жесткая ухмылка, и предвкушением блеснули серые глаза.              — Попробуй, Грейнджер, — сверкнули молнии, затмили тучи солнца свет. Он отошел на несколько шагов, наклонился к свечке и вновь посмотрел на Грейнджер. — Попробуй убить себя сама.       Свистящий выдох, и свеча потухла.              Тьму пронзили лёгкие голубые лучи, по очереди выползающие из виска Малфоя. Гермиона обратила внимание, что его кольцо сияло тем же цветом. Из разливающегося в туманном шествии света сформировалось прозрачное синеватое облако, в котором вырисовывались непонятные человеческие фигуры.              Гермиона изредка поглядывала на Малфоя, готовясь к любому нападению, но все же не могла скрыть своего любопытства, которое вызывала неизвестная ей магия. Искрящиеся пары напоминали омут памяти, и Гермиона задержала дыхание, испугавшись своих мыслей.              — Быстро же ты догадалась, — хмыкнул Малфой.              — Выйди из моей головы! — процедила Гермиона. Ее щеки покраснели, она чувствовала жар и злость, но в темноте, растаявшей в голубизне, Малфой не мог разглядеть ничего, кроме её горящих глаз и спутанных волос.              — Слабая защита, Грейнджер, — ответил Малфой, пожимая плечами. — В Запретную секцию и то сложнее попасть, чем в твой книжный чердак.              — Лестрейндж это и не удалось, — сказала Гермиона. Ее руки дернулись, когда она хотела сложить их на груди, чтобы защититься всеми имеющимися способами. А в ушах звенит. Лестрейндж это удалось.              — Это ты так думаешь, — не без доли презрения сказал Драко, показательно отворачиваясь от Грейнджер.              — Тебе сложно признать, что... — заговорила Гермиона голосом нудной и заносчивой отличницы, вызывая у Драко раздражение. Она же не замечала значимой перемены в своём поведении, но оборвала быструю речь, как только увидела лица родителей в магическом облаке.              Обман, обман, это ложь, Гермиона!              Но как же это могло быть ложью? Она видела в голубоватой ряби света свой родной дом. Она видела, как мама перечитывает утреннюю газету и коротко смеется над чем-то, а папа что-то оживленно ей рассказывает, размахивая руками и чудом не задевая стоящую на краю стола чашку с зелёным чаем.              Гермиона сделала глубокий вдох и незаметный выдох. Выстроила ещё больше щитов, возвысила ещё плотнее стены, закрывая свой разум, но оголяя трепещущие чувства.              В следующий миг та же белая чашка с треском разбивается и ее отец падает на пол, попадая под зелёный луч убивающего проклятия. Мама кричит, Гермиона кричит.              — Нет! — её никто не слышит, слезы моментально обжигают кожу, крики освобождают боль из горла, из сердца. — Папа! Нет, пожалуйста! Нет!              Драко тихо наблюдал за плачущей и злой Грейнджер, не шевелясь и будто не дыша. Ни один мускул на его лице не дернулся, никакие чувства он не принимал, не хотел.              Гермиона неотрывно следила за тем, как её маму схватили Пожиратели в серебряных масках, как она громко звала мертвого мужа. Ей было страшно, Гермионе было холодно.              Пустота и злость разрастались в груди. Мольба на языке, отчаяние в глазах.              — Остановись, Малфой, — шепчет Гермиона, но не смотрит на него, сжимает кулаки и дрожит. Берет вспыхнувшие эмоции под контроль, понимает, что попалась в ловушку, показала слабость, но...              Все ещё не сдалась.              — Не закрывай глаза, — предупреждает Малфой.              Она не успевает моргнуть, как вид убитой матери затмевает искры силы, лишает её последней капли выдуманной выдержки. И Гермиона опять кричит, её сухие губы ловят напрасные слезы.              Они живы. Она внушала себе правду. Она закрыла глаза.              «Мама с папой, а папа с мамой, вместе и в безопасности», — повторяла себе Гермиона.       Боль на вкус как соль.              Резкий выдох и тяжелый взмах ресниц. Не было никакого магического светящегося шара, не было смерти и её родителей. И тьмы тоже не было.              И разрушительное чувство облегчения сменилось пробудившейся из недр ее окровавленного сердца злостью, которой Малфой уповался. Он чувствовал, как гнев кипит в ее маленьком теле и питался этим огнём, как вампир питается кровью. А Грейнджер делилась безжалостным пламенем. Она не жалела себя и своей ненависти к Малфою.              Все та же уже заново зажженная свеча не горела так ярко, как плавилось под гнетом чувств ее сердце, что билось в сумасшедшем ритме. Гермиона чувствовала, как свежие ожоги, оставленные памятью, покрылись болезненными пузырями, которые проткнулись и заразили своим содержимым ее существо.              Малфой поправил кольцо и спрятал руку в кармане широкой мантии. Шагнул навстречу оцепенелой Грейнджер.              — Вот, что может случиться с этими жалкими магглами, если я буду повторять свои вопросы дважды, а ты не будешь давать мне на них правильные ответы, грязнокровка, — Драко говорил медленно, надменно. Его черты лица ожесточились, но сам он был спокоен и уверен. — Всё ещё думаешь, что я не прибегу к чему-то большему, чем детские обзывательства?              — Тебе меня не запугать, я не верю тебе, — прошептала Гермиона, поднимая красные глаза. Она собрала руки в кулаки и замяла рукава платья.              — Это правильно, — Малфой хватался жадным взглядом за её слезы, покрасневшие щеки и буйные волосы. Она была воплощением искренней ненависти, какую он не видел никогда. Какую ему не показывал никто. — Как же расстроятся Генри и Джин, когда узнают, что их любимая дочка не приедет к ним на Рождество...              — Ты скользкий змей, не думай, что имеешь право... — вспыхнула Гермиона и подняла руку, расслабляя кулак.              —... вернее, Венделл и Моника, конечно! — усмехнулся Драко и наигранно с сожалением покачал головой. — Как давно твоя семья переехала в Австралию? Аделаида не слишком далека от Департамента магии? Они же помнят, что их золотая девочка не может и дня прожить, не доказав другим, что она настоящая волшебница?              — Замолчи!              Гермиона занесла руку для удара, но Малфой с присущим ему спокойствием перехватил её запястье, с силой сжимая над головой. Они встретились глазами, в которых было все, что вызывало бесов в каждом из них, как только они заводили разговор.              Презрение и злость.              Холод и гордыня.              Непоколебимые чары.       Непоколебимая Грейнджер.              — Они не помнят, — озвучил её ответ Малфой. Они стояли так близко друг к другу, что каждый шепот превращался в крик, для Гермионы особенно. — Они ничего на помнят, Грейнджер. Они не знают тебя.              — Мои родители любят меня, — со сталью в голосе сказала Гермиона. Ее решимости позавидовал бы каждый. И то, как она говорила эти слова, пробивало Малфоя на эту зависть. — Ты не знаешь, каково это, Малфой. Такие, как ты, не способны заботиться о ком-то, а уж понять, как чувствовать себя любимым — тем более.              По позвоночнику прокатилась электризующая боль, лопатки с лёгким хрустом ударились о твёрдую поверхность. Затылок ныл, и новые слезы застелили глаза. Гермиона дернулась, но сильные руки снова пригвоздили ее к стене, а низкий голос завибрировал в сознании.              — Я убью их, убью тебя и всех, кого ты посчитала бы любимыми, — последнее слово Драко выплюнул, скорчив отвращение на лице. Серые глаза сверкали опасностью, Гермиона почувствовала жжение на руке, ей не надо было опускать голову, чтобы понять, что боль исходила от прикосновения к кольцу. — И тогда ты поймёшь, сука, что ее нет! Не существует, блять, любви. Никогда не существовало. К чему привела тебя твоя любовь? Смотри в глаза, Грейнджер, смотри мне в глаза и не отворачивайся, — Драко придавил Гермиону своим весом и грубо схватил за лицо, заставляя смотреть прямо на себя. — К чему, отвечай?!              — Малф... — прохрипела Гермиона, давясь слюной и брыкаясь.              — К смерти и поражению. Всегда, — выдохнул ей в лицо Драко, он падал в безумии и не видел ничего, что могло бы его остановить. — Всегда выигрывает смерть, но не ты. У тебя есть выбор, Грейнджер. Я даю тебе выбрать, как быстро ты сдашься ей и позволишь умереть своим родителям. Твои щиты ослабли передо мной, я найду ничтожных магглов завтра же, если ты не ответишь на все мои вопросы. И поверь, поверь мне, грязнокровка, — он шептал безудержно и громко, вытаскивал из нее страх и захлебывался в нем сам, — не будет простых взмахов волшебной палочки, какие ты сегодня видела. Будет кровь.              —... фой, Малфой! — зачем она его звала? Неужели ей придётся сдаться?              — Много крови, много обещаний и просьб, но они все равно умрут, все, кого ты любишь, обязательно умрут.              Гермиона не успела поставить блок на свое сознание и воображение. Бесконечные слезы дарили невообразимую боль, с которой она боролась до криков. Как тяжело ей было видеть изо дня в день смерти своих друзей, эти потухшие глаза, такие добрые улыбки. Она спасла своих родителей, но им снова угрожает опасность, а ей угрожает Малфой.              Драко не видел в своих действиях ничего плохого, он любовался её слезами и представлял, как сейчас она рухнет перед ним на колени и продолжит свои истязания. Как же была красива боль. Чужая боль.              — Ты поняла меня? — специально тихо спросил Малфой, наклоняя голову. Он отпустил её распухшее то ли от злых слез, то ли от крепкой хватки лицо. Взгляд метнулся к растрепанным волосам, но он опустил руку. — Грейнджер?              Шумный вздох спрятался за очередным всхлипом, и Гермиона тряхнула головой, приводя себя в чувства. Ее раздражение читалось по одному взгляду, она ненавидела себя. Упрямая, гордая и побежденная.              Она не избегала прямого взгляда и отчего-то Драко послушно ждал, когда она сама заговорит. Гермиона почувствовала жар в области запястья и резко ответила Малфою:              — Пообещай, что с моими родителями ничего не случится.              — Я ничего не могу обещать, — усмехнулся Малфой и оттолкнулся от Грейнджер, полностью выпуская её из своих рук. Гермиона сдержала порыв помассировать посиневшую кожу, обтянутую наручниками.              — Тогда составим договор, — от беспомощной и жалостливой Грейнджер ни осталась и следа. Смелый вызов читался в этих заплаканных глазах, страсть и чувство всевозможности. Драко ощущал, ловил голыми руками её уверенность и ему становилось смешно.              — Грейнджер, — Малфой прищурился. Ему же послышалось, верно? — Ты немного не в том положении, чтобы выдвигать условия.              — О, Малфой, ты ошибаешься, — наглости Грейнджер было не занимать, иначе как ещё Драко мог объяснить её дерзкую, едва заметную улыбку. — Я тебе нужна, раз ты до сих пор не сдал меня своему предводителю. И из твоих действий получается, что у меня есть та информация, к которой либо ты не можешь подобраться, либо никто другой не должен иметь доступ. Поправь меня, если я не права.              — Ближе к сути, — с отчеканенным равнодушием вставил Малфой и схватился за древко палочки. — Уилкинсы давно не принимали у себя гостей...              — Договор на крови, — прервала его угрозы Гермиона, сглотнув. Она не верила, что говорила это, но другого выхода у неё не было, по крайней мере, на эту секунду. Сделка с заклятым школьным врагом, так ли это хуже, чем другие виды пыток? — Без свидетелей и других обязательств. Обе стороны заинтересованы в том, чтобы быть защищенными.              — Ты хочешь защитить своих родителей от меня, но при этом я должен быть тем, кто будет дёргаться за их жизни?              — Да, — кивнула Гермиона, принимая абсурдность формулировки. Могла ли Гермиона защитить их другим способом?              Конечно могла.              — Ты ебанутая, Грейнджер, — на полном серьёзе вынес вердикт Малфой. Сейчас ему нужно было соглашаться на все ее психованные идеи, ведь какая разница, что случится с ней и тупыми магглами.              — С каких пор аристократы сквернословят? — раздраженно цокнула Гермиона, теперь настала её очередь смотреть на Малфоя с пренебрежением.              Святой Салазар!              — С каких пор грязнокровки знают, как вести себя в светском обществе? — перекривлял её Малфой, развернувшись. Хоть он и выпустил ее из своей хватки, его палочка всегда наготове, он не был безоружным, а она не была глупа. — Формулируй, блять, свое условие, Грейнджер. И как можно четче, второго шанса у тебя не будет.              — Нет, ты первый, — Гермиона последовала за Малфоем, как маленькая потерявшаяся девочка.              — Не кажется ли тебе, что...              — Малфой!              —... ты охуела? — идеально ровные брови изогнулись в удивлении. Драко развернулся, и Грейнджер врезалась в него сбоку.              Горячий выдох отрезал расстояние между ними, и Драко впервые обратил внимание на то, какая же Грейнджер маленькая, по сравнению с ним. Какая же она противная.              — Ты первым озвучишь свою часть договора, — без тени страха произнесла Гермиона, маскируя свою дрожь бурлящим упрямством. Она была беспомощна, скована по рукам и ногам в прямом смысле. Ее существование ограничивалось заточением в огромном логове жадных до крови Пожирателей, но и от этого свободы — невероятной отваги — она не лишилась.              Драко развернулся всем телом и расправил плечи, свысока глядя на осмелевшую девицу. Она ни за что не отступит, её же упрямство её и погубит. И только Малфой будет помнить об этих излишних бесцельных, бесценных гриффиндорских порывах.              Свеча догорала, безудержный гул тлел внутри, пока молчанием довольствовался Малфой.              Но Гермиона тут же встретила его расползающуюся издевательскую ухмылку и тяжело сглотнула.              — Дай руку, — спокойно попросил её Драко, но незнакомый бархат его голоса прошелся холодом по коже. — Договор на крови требует крови, не так ли?              Вся жизнь, эта война требует крови. Без крови не было бы жизни, ну, а в Волшебном мире она выступала главной проблемой. И, путаясь, спасая магов, магглов, она сплела дороги каждого из них на общую тропу сражений. Чтобы проливать кровь, чтобы умирать и жить.              И нет обратного пути, Гермиона испытывала необъяснимое чувство долгожданной справедливости, когда осознала, что у Малфоя тоже его нет. Она спасала всех, а он спасался сам.              И было.              И будет так всегда.              Но оба они это делали...              «Ради себя», — прошелестели злосчастные слова, которых Гермиона боялась долгие годы. Отрекаясь от испуга, странных эмоций, что пробрались нежданно, Гермиона вытянула кулак и с болью разжала его.              Ритуал не призывал к убийству, и, в отличие от Непреложного обета, о нем можно было рассказывать любой живой душе. При невыполнении условий сторон, никто не обрекал себя на вечные муки и не попадал под родовое проклятие. Но договор не расторгался по мимолетному желанию волшебника, даже если оно было обоюдным. Сделка держалась на совести и смерти. Либо нарушение договора освобождает тебя от оков, либо собственная гибель.              — Диффиндо, — Малфой разрезал кожу на маленькой, ещё не полностью раскрытой ладони Грейнджер и сделал то же самое со своей.              Серебристый блеск в глазах, и еле слышный девичий вздох. Драко опустил холодный взгляд на Грейнджер, платиновые волосы спали на его высокий лоб. Гермиона глубоко дышала, её грудь размеренно поднималась и опускалась. Неумное любопытство приковало его внимание.              Раненые.       Забытые в настоящем и потерянные в прошлом. Загнанные в страхи волей собственных терзаний они вырывали души друг друга, преследуя те цели, которые они возложили на себя во время войны.       Их кровь послужила раздору миров, она же прокляла их вновь, объединяя.              — Confluens sanguinis, — слияние крови. Малфой взмахнул волшебной палочкой и шепотом повторил ещё несколько фраз на латыни. Красные дорожки соединились меж ладонями, формируя подвесной мост над ранами. Ни одна капля крови не должна упасть, если договор совершается без использования Темной магии. Кровь нельзя смешивать или трогать. Во избежания настоящего слияния жидких тел, Малфой произнес заклинания, которые удерживают свою кровь и не позволяют ей проникнуть в русла чужой.              Он был внимателен, серьёзен и особенно уравновешен. Каждое движение пальцев было пронизано грацией, каждое слово Малфой произносил чётко и уверенно. Гермиона метнула взгляд к своим наручникам и закусила губу, чтобы не вздохнуть от разочарования.              Она ещё вернёт свои силы.              — Я, Драко Люциус Малфой, — негромко и статно. Высокомерно, как всегда. Расправил плечи, посмотрел в её большие глаза, — соглашаюсь под словом доброй воли и законом крови вступить в договорные отношения с Гермионой Джин Грейнджер и выполнять условия, которые будут угодны ей, когда она в ответ обязуется быть честной во всех вопросах, помыслах, поступках и секретах, к которым проявится мой интерес, и остаюсь под властью я её желания, пока она мне служит и содействует в моих делах.              Его пульсирующая, перетекающая из пореза на середину моста и обратно кровь засветилась, превращаясь в тягучую лаву. Холодный взгляд вцепился в Гермиону, ожидая. Она задрала голову выше, пара вьющихся прядей упала ей на глаза. Малфой проследил за волосами тяжелым взором, тут же возвращая его к карим очам.              — Я, Гермиона Джин Грейнджер, — размеренно и звонко. Одновременно с уверенностью и волнением. Гермиона встретила его взгляд, — соглашаюсь под словом доброй воли и законом крови вступить в договорные отношения с Драко Люциусом Малфоем и выполнять условия, которые стали угодны ему, когда он в ответ... — она остановилась. Это её шанс. Она может сказать все, что угодно. Может заставить его освободить ее, может выудить из него все замыслы Волдеморта. Она же может...              Гермиона зажмурилась, закрылась.              — Не я, так кто-нибудь другой, Грейнджер, — как гром, разрезали души мотивы его слова.              Не он, так кто-нибудь другой убьёт их.              —... обязуется защищать моих родителей, как того бы хотела я, и не вредить тому, кого я назову в выбранный час, и остаюсь под властью я его желания, пока он мне служит и содействует в моих делах.              Гермиона распахнула глаза, и её кровь засияла в то же алом закатном цвете. Стеснительное солнце выглянуло из-за серых облаков, разбрасывая тонкие лучи на их развернутые ладони.              — Unitis, — скрепление и подтверждение сказанных слов. Последний взмах палочки, и Малфой ровно шепчет: — Reditum sanguinis.              И свет вселился в тело каждого из них с потоком крови, раны затянулись, кожа порозовела. Гермиона сжала руку и поднесла ее поближе к лицу.              Она только что совершила магическую сделку. Комом в горле встала реальность. Ноябрьские дни перекатились в холодные вечера под властью зимы. Гермиона поежилась от мороза, пробравшегося в комнату. Тихий стук ботинок отвлек ее от разглядывания поднявшейся метели за окном, и она повернула голову.       Их взгляды встретились. Адресованная ей ухмылка говорила о том, что Малфой чувствовал себя победителем. Гермиона тоже чувствовала это. И чувствовала, и думала, и признавала.       Ее спасение исчезло навсегда.