Двадцать лет

Вик обратила внимание первой. В конце концов, она была среди них самой смышлёной — казалось, в силу её неутолимого любопытства ей были известны сотни вещей, происходящих вокруг. Виктория двигалась по жизни на колёсах, так что можно было с уверенностью предположить, что она всё время находилась где-то впереди остальных. В тот вечер они договорились собраться у неё дома, чтобы отрепетировать всем вместе, но Томас и Дамиано явно не спешили добраться вовремя, поэтому Вик с Этаном пришлось коротать время ожидания вдвоём. Но Этан не жаловался, потому что всё это было для него ценным подарком, к наличию которого в своей жизни он до сих пор не привык, — находиться в такой вот непринуждённой близости, сидя в детской комнате Вик с обвешанными плакатами Нирваны стенами. Вик сочиняла новые аккорды и подгоняла бас под заданный ритм, пока Этан сидел, задумчиво уставившись в свой раскрытый блокнот, с измазанными углём пальцами — и вздрогнул от неожиданности, когда она вдруг заговорила: — Не знаю, как никто ещё не заметил. Он тут же спохватился — блокнот захлопнулся с глухим «ух». Хотя «глухой» в смысле «еле слышный», наверное, не совсем подходящее здесь слово: для Этана звук был оглушительным, уличающим, потому что этот блокнот хранил в себе все его секреты. Он тяжело сглотнул и не знал, спрашивать, что конкретно она имела в виду, или нет, но в семнадцать лет вопросов у него было больше, чем чувства осмотрительности, а Виктория как никто другой умела отвечать на них в лоб. — Чего? — поинтересовался он — осторожно, на случай, если Вик не захочет продолжать разговор. Но это была Вик — разумеется, она хотела продолжить разговор. Виктории Де Анджелис как никому другому было знакомо чувство тревоги. От неё невозможно было что-либо скрыть — даже страх, который она ощущала так же отчётливо, как можно ощущать резкий запах духов, и чей источник вынюхивала, как бы глубоко ей ни пришлось копать. Конечно, она хотела продолжить разговор, потому что знала, что если она не поднимет сейчас эту тему, то этого не сделает никто. — Что ты влюблён в Дамиано. Слова тяжёлой массой повисли в пространстве между ними, не оставляя места для кислорода. Вик не шутила и не улыбалась ему своей вечной победной улыбкой. Она только смотрела на него внимательным взглядом своих ненакрашенных глаз — искренних и открытых, кристально-чистых, как окраины Рима после дождя. — Я не дурак, — ответил он. Может, немного печально, но зато честно. — Я знаю, что это невозможно. Потому что так и было. Дамиано был Луной, а таких мальчиков, как Этан, даже не пускали в космос. Дамиано был грёбанной сверхновой, чем-то настолько ярким и отличным от него, что Этану иногда казалось, будто они с ним были из двух совершенно разных рас. Они оба знали это, и Виктория тоже знала, поэтому кивнула и улыбнулась, и её улыбка тоже была немного печальной. Она терпеть не могла печаль; Этан не то чтобы обожал, но воспринимал её скорее как данность. Для Вик же печаль и музыка были двумя несочетаемыми противоположностями. — Можно посмотреть? — спросила она, чтобы хоть как-то разбавить повисшую тишину; попытаться сгладить то, что, по её мнению, она испортила, заставив Этана грустить. Она кивнула на блокнот с рисунками, и Этан на мгновение опешил. Это было самое сокровенное, чем у него когда-либо интересовались. Он инстинктивно вцепился пальцами в обложку. Этот блокнот — идеальный компромат, который можно было использовать против него, это он знал точно. Но, с другой стороны, это была Виктория — юная воительница с острым языком и неукротимыми пальцами. Маленькая хищница. Виктория, готовая уничтожить любого, кто рискнул бы использовать против них какой бы то ни было компромат. Виктория Де Анджелис всегда нападала первой — таков был её первобытный инстинкт девушки, которую окружали по большей части мальчишки-идиоты пубертатного периода. Так она обозначила свою территорию, когда они только познакомились, но то был не первый и не единственный раз. Раньше, когда её заставляли носить юбку, она то и дело приподнимала подол, демонстрируя свои трусики, оголённые бёдра, — всё то, что молодой девушке положено было прятать. Однажды, когда ей сказали, что девочкам полагается играть в куклы, она разбила свою копилку и в тот же день купила себе скейтборд. Викторию невозможно было загнать в угол — она сперва кусалась, а потом уже просила прощения. И они только сильнее любили её за это, потому что ей не нужна была никакая защита, потому что она была Вик — уверенной в себе девушкой, басисткой, сестрой. Потому что она так же бессовестно смеялась над ними, как и они смеялись над ней. Этан знал, что Виктории не чуждо было сыпать подколками, всячески пытаясь выудить из жертвы реакцию. Но ещё он знал, что она ни за что себе такого не позволяла с действительно важными вещами. В ней была особая, неистовая преданность, присущая лишь ей одной. Так что Этан отступил — открыл блокнот и поманил её сесть рядом. — Тут ничего особенного, — признался он, потому что это была правда. Его талантом была музыка, а рисование — так, дополнительный язык, азы которого он всё ещё осваивал. Музыке в тот вечер Этан дал передышку и вместо этого показал Вик песню в ином формате: свои рисунки углём, ещё не вполне отточенные ломаные линии — даже те, которые он пытался сделать как можно мягче. Страница за страницей ей открывался вид на Дамиано во всех его обличьях. Вот Дамиано спит. Набор созвездий. Оголённая грудь. Длинные волосы. Штрихи, похожие на тела, и сплетение тел, похожее на лесную чащу. И Луна — тут и там наброски различных фаз Луны. Растущая Луна, убывающая Луна, полнолуние — Луна, полная чувств Этана к Дамиано. — Я понимаю тебя, — сказала Вик таким тихим голосом, что тот был не похож на её собственный. Этан в панике перевёл на неё взгляд, и Вик захохотала при виде его испуганного лица — своим очаровательным животным, почти собачьим лаем. — Нет! Не так, как ты себе представил, — уточнила она, прижимая его к себе. — Я в другом смысле влюблена в вас троих. Я имею в виду, что понимаю, почему ты его любишь. Если бы я не была собой, я бы тоже, наверное, его полюбила. — Если бы ты не была собой, мы бы все сейчас жили совсем другими жизнями, — сказал он совершенно серьёзно. — Если бы ты не была собой, мы бы так никогда и не познакомились и не полюбили бы друг друга. Вместо ответа Виктория коротко поцеловала его в губы, и Этану вдруг захотелось танцевать. Всё это было слишком — иногда казалось, что в четырёх телах их четвёрке места было мало.

**

В Европе Этан начал курить. Никто не помнит точного момента, когда это началось, но все хорошо помнят, как странно было наблюдать за тем, как он пытается казаться взрослее. Для них Этан и без того был старцем в теле ребёнка, духовно старше любого из них, поэтому их эта картина только забавляла. Они восприняли его новую привычку как бунтовской жест, издержки возраста; что-то, что приближало его к ровесникам. Этан ни за что в этом не признается, но курить он начал вовсе не для того, чтобы казаться старше; он просто хотел почувствовать себя красивым. Когда курил Дамиано, это выглядело сексуально. Может, причиной тому был тот факт, что Дамиано — это Дамиано, а в нём всё было наигранной провокацией, но, когда он курил, Этану это казалось чем-то очень интимным — вредная, дурацкая привычка, но такая красивая. У Дамиано были длинные пальцы и пухлые губы, и когда он закуривал сигарету и зажимал фильтр между зубами, по жизни так и норовящий во что-нибудь впиться, то это действо завораживало. У Этана подкашивались колени от вида курящего Дамиано. Он знал, что никогда не сможет вызвать у Дамиано таких же чувств по отношению к себе, но, может быть, если он сам начнёт курить, то кто-нибудь тоже засмотрится на его пальцы и захочет поцеловать его с такой же силой, с какой ему хотелось поцеловать Дамиано.

**

Европа изменила многое. Расти в туре — вещь странная, потому что ты и не осознаёшь, сколько времени на самом деле прошло, пока не вернёшься домой. В Италии было проще мониторить этот процесс — такие-то города, такой-то набор вещей, сменяющие друг друга перепады настроения. Они по-прежнему фактически оставались дома, будь то в Милане, Падуе или Риме. Один бесплатный телефонный звонок — и помощь уже в пути. Конечно, не всюду всё было одинаковым: пейзажи отличались друг от друга, разнились типы сыров и приправ в подаваемых блюдах, речь отличалась особенностями местного диалекта, а народу на концертах в зависимости от города было больше или меньше. Тем не менее, всё вокруг было хорошо знакомым. Вне зависимости от региона, Италия была цельным пространством, единой культурой. Толпа без труда понимала их подколки, их юмор, их проявления привязанности. Гастроли по Италии означали пение на родном языке, представление своей музыки на безопасной территории, внутреннее спокойствие и поддержание привычной энергетики группы, потому что Италия оставалась Италией, зоной комфорта. По окончании выступления они чувствовали себя императорами, восседавшими на троне. Как оказалось, Европа — совсем другое дело. Этан начал курить. Томас — отпускать волосы. Виктория по-прежнему летала на колёсах своего скейтборда, теперь по чужеземному асфальту — свободная как птица и прекрасная. А Дамиано как самый старший наконец перестал чувствовать за всех ответственность, дал им право совершать собственные ошибки и со спокойной душой зажил жизнью такого же подростка, какими были и они сами. Разумеется, все четверо уже на тот момент были близки и любили друг друга, но в Европе они стали практически неразлучны. В Европе объятия помогали почувствовать себя как дома. Усталость тоже ощущалась иначе — спали они как никогда мало, проживали каждый день как фейерверк-шоу, и когда заваливались ночью в постель, выжатые как лимон, то иногда оказывались там все вместе в обнимку. Бывало, что нельзя было точно определить, где заканчивался один из них и начинался другой. Они делились друг с другом одеждой, украшениями, парфюмом; и, хотя разговаривали на римском диалекте, иногда выдумывали свои собственные слова, понятные одним только им. Называли друг друга не по именам, за чем обязательно следовал коллективный смех. «Тув по Еввопе», — протягивали они, еле сдерживая хихиканье. Всё снимали на камеру, чтобы потом, по возвращении домой, проследить, как они менялись за это время. В Европе сложно было поддерживать образы, созданные дома. Бесконечные рейсы, железные дороги и автобусные поездки вымотали всех четверых. Они хочешь-не хочешь открылись друг другу под новым углом, в ситуациях, с которыми раньше не сталкивались, потому что в Европе они — всё, что было друг у друга, и прятаться от этого было негде. Впрочем, как оказалось, в процессе они только сильнее полюбили друг друга. Разглядев друг друга поближе, вместо того, чтобы найти причины для ненависти, они влюбились и во всё то, чего раньше не замечали. В Берлине Томас отобрал у Виктории юбку и проносил её целый день. «Как же круто», — выдохнул он откуда из-под своей чёлки. Никто не посчитал его за это чокнутым, напротив — такого нового, менее застенчивого Томаса с ещё более отменным чувством ритма все сочли просто потрясающим. В Мадриде Этан открыл в себе новонайденную тактильность — если язык, на котором разговаривали местные, был ему непонятен, то как дома хотелось почувствовать себя хотя бы вот так, на ощупь. Их прикосновения с Викторией не были ничем новым — он касался её осторожно и вежливо, как никто другой. Иногда они целовались — короткое и привычное прикосновение губы в губы. В Испании начались поцелуи и с Томасом тоже. Даже не по пьяни или в порыве адреналина на сцене — впервые это случилось в отеле, когда Томас сочинил на глазах у Этана прекрасную мелодию, и тот поддался импульсу и потянулся, чтобы поцеловать его — так же быстро, так же привычно. Никому из них это не показалось странным, так что поцелуи стали обычной практикой для Måneskin. И только Дамиано Этан не целовал в губы, поэтому и Дамиано в свою очередь не целовал Этана в губы. Но они тоже стали более тактильными друг с другом. Дамиано в принципе любил обниматься, повиснуть на ком-нибудь, но с ними всё было иначе. Он прижимал их к себе с той же ошалелой энергией, что и обычно, но, обнимая их, он будто бы обнимал самого себя — потому что видел в них себе равных. Дамиано влюбился в Лондон. Он уже был там раньше, но вместе с ними — впервые, поэтому и влюбился по самые уши. Его голос звучал так хорошо, как никогда, а от безумного драйва всё тело обливалось потом. Они проживали каждый день в нескончаемой лондонской суете — даже Этан приспособился к лихорадочному ритму сотни тысяч казусов в час. В парочке винтажных магазинов они закупились в бóльших объёмах, чем могли оттуда унести. Попробовали лучшую индийскую кухню в городе. Попали под ливень. Смеялись не переставая. Красили губы и ловили на себе взгляды незнакомцев на Трафальгарской площади — и тогда чувствовали себя грандиозными, почти что великими, потому что кто на Трафальгарской площади вообще обращает внимание на прохожих? За те несколько дней, проведённых в Лондоне, они ощутили на себе истинный дух панка и рок-н-ролла, которому не учат в школах, — глэм Боуи, очки Леннона, величие Queen. Когда они, четвёрка заблудших детишек из Рима, зажгли посреди города своё адское пламя, тарелки Этана лязгали металлом, а струны Томаса и Виктории дребезжали, словно под обстрелом. Дамиано бросился в толпу с обнажённой грудью, оставляя всё мирское позади, — и так, мокрые от пота, выдохшиеся от усталости, все четверо они вознеслись над сценой и над публикой, умирая подобно богам и перерождаясь заново. Дамиано решил, что они ещё вернутся туда. Обязательно, да хоть через пару месяцев — вон, может, на Рождество. Вчетвером, возьмут с собой инструменты и ступят в город с предупреждением, чтобы весь Лондон расступился перед ними — потому что они, со своей любовью к музыке и друг к другу, собирались взорвать мир, даже если бы к вершине им пришлось продираться сквозь толпу — или играть до тех пор, пока их не услышали бы во всех точках земного шара. Тогда Дамиано Давид ещё не подозревал, насколько же был прав.