Не такие, как все.

Хочется петь и летать, летать и петь И не думать о ваших словах, ваших жестоких словах. Хочется просто дышать, вовсю дышать И не знать ничего про тебя, не знать никого до тебя.

Скоростное движение поезда по рельсам отзывается в ушах гулом, заглушающим Земфирину «Чайку». Утро, метро, час-пик – все куда-то спешат. Кто на нелюбимую работу с раздражающим начальником, кто на учебу, безжалостно отбирающую «лучшие годы молодости». Дорога до университета занимает ровно тридцать семь минут. Ни больше ни меньше. Иной бы точно округлил эту, до ужаса некрасивую, цифру до сорока, но не Кира. Конкретика – ее второе имя. Даже будильник у девушки заведен на 08:07, чтобы день наверняка пошел по расписанию. Московская подземка Бадриашвили по душе. Комфортная, быстрая, испачкано-уютная. Наибольшее удовольствие Кире доставляет наблюдение за пассажирами. Ее привлекает различие людей. Уникальные глаза, словно созданные где-то свыше в одном единственном экземпляре. Особый стиль, то ли вдохновленный модными глянцевыми изданиями, то ли врожденный. Повадки, взгляды, действия жителей и гостей столицы. Одни с увлечением читают российскую классику, невзирая на посторонний шум. Другие слушают излюбленные треки в наушниках, на момент поездки забывая обо всех житейских неприятностях. Кира обожает, опираясь на внешний вид соседей, строить догадки о музыке, звучащей у них в ушах. Строгий костюм с туго затянутым галстуком, например, ассоциируется с творчеством Рахманинова. А у девчонки в нежно-розовой футболке и джинсовом комбинезоне, в телефоне, вероятнее всего, звучит Алёна Швец или Гречка. Интересно, придаёт ли кто-нибудь ещё значение столь сумбурным деталям? Вряд ли, очень вряд ли. Неестественно бодрый женский голос громко объявляет станцию «Университет». Добрая половина вагона, вмиг схватив объёмные сумки с учебниками, синхронно направляется к выходу. На улице всё ещё льёт, как из ведра. Именно по этой причине, поднимающиеся по лестнице, люди начинают раскрывать зонты. Удивительно, но пёстрых расцветок почти нет. Видимо, большинство москвичей - сторонники холодных оттенков. У Киры в запасе ещё пятнадцать минут. А значит - она успеет забежать в кофейню за углом и согреться настоящим капучино, не растворимым.

Хочется счастья и слёз, обычных слёз, И не помнить, что было вчера, как это было вчера, Хочется прямо до звёзд, до самых звёзд, И не знать ничего про тебя, не знать никого до тебя.

Бадриашвили сидит в типичной студенческой забегаловке за родным столиком у, испачканного небесными слезами, окна. Перед ней кофе с молоком без сахара и, навязанный улыбчивой официанткой, круассан. Что же поделать? Завтрак иногда необходим. Слева от девушки - пепельница. Пошла третья сигарета за утро. Впервые Кира закурила во второй четверти первого курса. В начале – с одногруппниками за компанию. А позже, поймав в неблагородной привычке определенную красоту и эстетику, стала сочинять только так. Она и сейчас выглядела крайне привлекательно – бордовое пальто, рубашка оверсайз в комплекте с узкими джинсами и, выглядывающее из-под клубов дыма, натурально-очаровательное лицо. Из прически торчат рыжие намокшие кудерьки, однако даже это не портит эффектность Киры. Она у Бадриашвили – в глазах. Зелёно-жёлтых, словно крепкий зеленый чай, смешанный с пряной корицей. Оболочка вокруг зрачков полыхает пламенем, а центр напоминает драгоценный изумруд. Часы на стене навязчиво тикают, намекая на вероятность опоздания. Кира такое не любит, она всегда и везде появляется во время. Выпив последний глоток капучино, девушка вдела в правое ухо наушник и поспешила на учебу.

Хочется быть незаметной, невидной, неслышной, Никем не опознанной, Хочется быть невесомой, как пух, Независимой от притяжения, Хочется быть невозможной, немыслимой, Недопустимой, неправильной, Хочется жить. Чайка, лети.