Про пешеходов и разинь, вонзивших глазки небу в синь

Володя уже промотал себя за этот год на пустые выделки с Лилей. Он столько раз порывался бежать от семьи, уезжал, квартиру приобрёл подле Екатерининского сквера. Но приобрёл втихую, чтоб Брики не ведали куда ушло порядка тысячи рублей с его счета. Приходилось всё чаще пропадать в ЛЕФе, всё больше страниц в газете занимала поэзия Маяковского, плакаты из-под его пера выходили еженедельно. Надо было экстренно поднимать доходы, чтоб пропажа кругленькой суммы была незаметна для домочадцев. Переезды из Ленинграда в Москву и обратно измотали его. Возвращается Маяковский в Северную столицу со стойким чувством начала конца. Он снова противится этим чувствам. Во всяком случае — пытается, смотря, как Лиля флиртует, в Москве, без зазрения совести с Аграновым, как жадно причмокивая целует ей руки Велимир, Владимир все больше кипит, лезет на рожон и не единожды выдворяется с вечера за непотребное поведение. Смотря на Осипа, Маяковский только вздыхает, по виду Брика можно было понять, что он смирился со своей жизнью, нашёл в ней плюсы. Ведь сколько б любовников у Лили не было, она всегда возвращалась к мужу, роняла голову на колени, целовала морщинистые руки, была ласкова и мила. А Володя что? Он ведь тоже её муж, да только отношение к нему как к любовнику и того хуже. В очередной раз Владимир бежит из дому, чтоб не слышать возни за стеной, чтоб не скандалить сызнова, разрывая сердце пустыми обидами. Закуривает ещё одну сигарету, подходит к краю мостовой, с силой пинает искрошившуюся кладку, отправляя десяток камней в реку. Как же ему все опостылело! Удара камня о воду Владимир не слышит, вместо этого до ушей доносится короткий вскрик и возня. Отшатнувшись от края мостовой, Маяковский вытаскивает сигарету изо рта, смотрит на неё испуганно, нервно сглатывает. «Докурился» — обреченно думается ему, но к краю все же подбирается и боязливо, нехотя заглядывает в темноту рва. В отблесках луны, примечает громоздкий силуэт. У кромки воды, на земле лежит что-то и едва шевелится. «Неужели человека зашиб?» — проносится в голове у Владимира и перемахнув через ограду к выступу, на скользящих по грязи туфлях, он проезжает до тела. Надо было хоть немного рассмотреть то, что лежало под мостовой. — Эй… Товарищ… Вы в порядке? — осторожно начинает Маяковский, садится на корточки и зажигает спичку. Огонёк колышется на ветру угрожая затихнуть в самый неподходящий момент. Осторожно поднеся источник света к лохматым кудрям млеет, от смятения и страха. — Сергей Саныч! Вот так встреча! — удивленно восклицает Володя, морщась от запаха алкоголя исходящего от тела, что медленно двигает руками, пытаясь нащупать земную твердь, бурчит что-то бессвязное. Это как же вообще напиться надо было? — Что, совсем ориентиры сбились, пьяница? Дом потеряли? Ну-ка поднимайтесь! Поднимайтесь, я кому говорю?! Весь нараспашку, заболеете же и с кем мне прикажете словом фехтовать? — Ругается мужчина, берёт Есенина за лацканы пальто, дёргает на ноги. Пьяное тело совершенно не повинуется Маяковскому, но от земли отрывается. — Ну вот, совсем другое дело, весь грязнющий, как хряк, и не стыдно вам? — Владимир с трудом ставит Есенина на ноги. Сергей приоткрывает тяжёлые веки фокусирует взгляд на Маяковском и только скалится озлобленно. — И ты прочь пшёл! Из-за вас сволочей мы Россию теряем! Я её восхваляю, а вы её позорите! Да я вас…- договорить он не успевает, голова склоняется вниз, и Есенин блюёт на ботинки Владимира Владимировича, пачкая в нечистотах и себя. Маяковский сделать с этим ничего не может, приходиться стоять и держать доходягу, чтоб тот не упал в свою же рвоту, только кричит негодующе: «твою мать за ногу, Есенин!». Ноги Сергея совсем не держат, болтается как тряпичная кукла и к земле всё норовит притянуться. Володя злобно оттаскивает его от водоёма, перехватывает мстительно за шкирку, как нашкодившего котенка, чтоб тот ненароком не испачкал ещё что-нибудь из одеяния Маяковского да почувствовал себя в унизительном положении, тащит наверх. Взобравшись на мостовую, Владимир сажает пьяницу на каменный выступ, а сам склоняется над ним, да из кармана достает белый платок, усиленно утирает лицо Сергея, поэтично выражаясь: «очи пьяные может проглянут», однако с грязью примешивается что-то ещё. — Боже, да у вас кровь! — опешивает Владимир. Осознание того, что именно его камень мог попасть нерадивому поэтишке в голову, заставляет содрогнуться и жалостливо оглядеть Есенина снова. Чуть не зашиб собственного дуэлянта. Гонимый совестью Маяковский уже жалеет о своей вспыльчивости, вытаскивая из канавы этого пьяного чертяку, пачкая костюм в грязи, оттирая платком следы попойки, он уже покаялся во всех своих прегрешениях. В волнении Владимир оглядывается по сторонам. На мостовой и рядом людей нет вообще, словно все умерли. Так не вовремя. — Вы помните, где живёте, Сергей Александрович? Ну? Дом ваш где, миленький?! Ай, да ну вас, пьянь! — вскипает Маяковский, когда на все его вопросы Есенин только перегибается через оградку, выташнивая всё выпитое за вечер. Володя хватает мужчину за талию, притягивает к себе в желании хоть как-то подсобить Сергею с продвижением домой. Есенин снова на секунду приходит в себя, собираяется с силами наступает на ногу Маяковскому, взвизгивает сипло. — Пусти меня, сукин сын, пус… те говорят! Я ве… вас бесов всех вижу наскво…! У, покажись мне тут церковь и я тебя… — Договорить не в силах, Есенина снова тошнит на чужие дорогие туфли. Маяковский только болезненно стонет возведя глаза к небу. Нет, так идти бесполезно, у этого забулдыги ноги в узел сами завязываются, а рот кроме гласных звуков вперемешку с матами ничего и издать-то не может. — Ну-ка собрались! — командует Владимир, поднимая Есенина на руки. — Тяжелый собака, водка в вас столько тянет, что ли? — зло огрызается на пьяное тело, но разворачивается и направляется домой реанимировать забулдыгу. Хочется, конечно, отвесить ему затрещину за глупость и пьянство, но сдерживается. Маяковский не единожды слышал о кутежных ночах, пьянстве Есенина, да и видел мельком это одутловатое лицо в кабаках, где иногда выступал. Признаваться себе, что скучает по тому, ещё трезвому, декоративному мужичку, он решительно не хочет. Владимир цокает, закатывает глаза и на очередную вспышку есенинского гнева всё так же остается недвижимой глыбой. Несёт это чудовище, запорошенное снегом, кутает его в пальто, утаскивая прочь от белого беса через Екатерининский сквер. Есенин бормочет что-то пьяно и руками размахивает как плетями, норовит дать Маяковскому в глаз. Отплевываясь Володя борется с желанием просто кинуть это тело в снег и пойти домой очищать ботинки, но разве по-людски это будет? — Ничего-ничего, проспитесь и домой пойдёте. Продолжите влачить свое жалкое существование, а сейчас, я хочу хоть на час увидеть вас в говно, но трезвым — огрызается Владимир, когда Сергей открывает заплывшие глаза, хватается за ворот его пальто. Заносит Есенина в каменный пятиэтажный дом, ставит на ноги, тяжело выдыхает от покинувшей тяжести. — Есть у меня собственная медвежья берлога. Но квартира для крайних случаев, не для ваших… Рязанских кобылез, — грозится Володя стараясь выглядеть внушительней, да только положение бровей, выдает обеспокоенность. — Я сдохну сейчас… — фырчит Есенин хватается за лацкан чужого пальто и кренится как берёза к земле. — Ну потерпите ещё немного, — выдыхает, качая головой Маяковский. Всё пытается отшучиваться, придерживая увесистую дверь парадной. — Верно вы не в первый раз такой. Пятый этаж — чердачный, отведён под небольшую квартиру Маяковскому. Заходят в подъезд, Владимир волочет Сергея к консьержке. — Аида Плаховна! — громко басит Маяковский окликая старушку на весь подъезд. Бабулечка в расписном платке вздрагивает, давится чаем и осуждающе смотрит из-под очков на нарушителя тишины. — Фу ты, окаянный, Володя! — причмокивая беззубым ртом, театрально хватается за сердце качает головой. — Че голосишь-то? На вечёрах своих не наголосился? — Знакомьтесь, Аида Плаховна — Сергей Есенин. Запомните его и по первому же требованию, пропускайте. Запомнили? Старушка смотрит на Сергея пристально и качает седой головой. — А как же не запомнить такого забулдыгу. Мой сынко с ним вечно по кабакам. Точнее только за ним и вяжется. А разве вы его заметите. А чего это, головешка вон его в крови? Подрался с кем-то? — причитает старушка, но подаёт ключ от апартаментов. Владимир прячет его в карман неопределённо качает головой на вопросы. Мол ничего не знаю, так нашёл. Закидывает Есенина на плечо, молится, как бы этого балалаечника не вывернуло ему на полы пальто. Поднимается наверх, радостный, что худшего избежать удалось. Открывает дубовую дверь. Она одна единственная на пятом этаже, чердачной пристройки. Заходит в квартирку, сбрасывает с себя пьяное тело и потягивается. Есенин пошатывается, падает спиной на стену, сползает на пол. Руками нервно растирает следы грязи и крови по лицу, опять слышит через пелену басовитый голос Маяковского, от которого уже тошнит. — Будьте как дома товарищ, но не забывайте, что в гостях. Я ценю чистоту и порядок, — фыркает Маяковский, понимая, что распинается в пустоту: Есенин, распластанный на полу, если не спит, то пребывает в глубокой алкогольной задумчивости. Снимая заблёванные ботинки, Володя морщится. Ну и душман. Сергей ещё расплатится за порчу непосильно нажитого. Включив свет, Владимир вешает пальто на треногую вешалку, снимая с шеи шарф, направляется вглубь жилища. Обставлена квартирка минимально, серо и аскетично. Небольшой, прямой коридор отделяет ванную комнату, туалет, кухню и просторный зал, служивший и спальней, и кабинетом одновременно. В нём стоит дубовый письменный стол перед витражным круглым окном. Витраж выглядит слишком аляповато для подобной квартиры. Словно материалов не хватило добить четвертую глухую стену, и рабочие выстроили круглый ничего не значащий витраж. Через разноцветные стёклышки виден Екатерининский сквер, фонари и сугробы. Маяковский всегда сидел спиной к витражу и работал. Природа его не интересовала, а все люди таились внутри пера. Наблюдать за ними больше не имело смысла. Сбоку, в трёх шагах от стола — диван, раскладывающийся на два места и два кресла с деревянными подлокотниками — писк моды. Эту безделицу трудно было достать даже в Ленинграде, особенно к стеклянному журнальному столику. В левом углу комнаты, находился шкаф, полностью заставленный книгами. Как бы не кричал Маяковский о ненависти к Пушкину и Лермонтову, а всё равно всех читал. Собирал величественные томики, выкупал у коллекционеров, разорившихся кулаков и бережно хранил. Квартира Владимира Маяковского была отражением своего хозяина: большая, мрачная и немного отталкивающая. Комнаты были обклеены преимущественно коричневыми обоями и побелены, нигде не валялось лишнего барахла, зато книг без числа. Пахло масляной краской, под столом, скрученные в рулоны, лежали холсты для плакатов. Уюта здесь нет. Из зала Маяковский возвращается уже в халате и подштанниках, которые запачкать не жалко, и с полотенцем в руках. Есенин, упавший чуть ли не замертво в коридоре, по-прежнему не подаёт признаков самостоятельности. Приходится помогать. Откладывая полотенце, Володя стягивает с него обувь и пальто, отшвыривая в угол прихожей. Последнее надо сначала почистить и только потом повесить к своим вещам. — С вас бы грязь смыть, да кровь. Давайте, Серёж… — Пошли вы, Маяковский, — в пустоту огрызается Есенин, пиная воздух. Встать не получается, ноги путаются друг о друга. Он жмурится от света, матерится обнимая себя за плечи, придерживая разодранную рубаху. Когда его бесцеремонно подхватывают за подмышки сильные руки, Сергей вскрикивает, поднимая затуманенный взгляд на эту двухметровую шпалу. Агрессивно размахивает руками, в нежелании идти туда, куда его ведут, и отталкивает в сторону Маяковского. Голова снова начинает трещать и гудеть, боль буквально слепит. Со стоном хватаясь руками за тусклые кудри, сжимаясь под тяжестью собственной головы, Есенин стонет, делает шаг вслепую и влетает в стену. Упав на колени от нарастающей головной боли, он тихо шепчет о пощаде подобно заговору. От такого трезвеешь быстро, и вот, заплывшими глазами он наблюдает подавляющую пустоту коридора. Только сейчас до Сергея начинает доходить, что находится он не в своей квартире, а с Маяковским, который, вроде как, является его главным врагом. «Пришло время платить по счетам» — шепчут, содрогаясь стены, и Сергей задыхается от паники. Следом наступает на глотку истерика. Владимир, словно в подтверждение мыслей, подходит ближе и вновь пытается поднять пьянчугу. Собрав все силы, Есенин пинает мужчину, высвобождаясь из хватки, и, покачиваясь, забегает в ванную комнату. Дверь громко хлопает за ним. Грохот и треск разносятся по всему дому. Сергей закрывается на щеколду, и в этот же миг в дверь прилетает кулак Маяковского. — Откройте, что за пьяные выходки, Есенин? — Не взять тебе меня живым, понял?! Чекистовская дудка! — шипит тот и, поскользнувшись, заваливается в ванну. Это ничтожное, закрытое пространство давит белоснежной плиткой, давит чистотой бортиков, провалом слива. Пытаясь встать на ноги, Есенин задевает руками какую-то полочку у зеркала. Она летит вниз со всем содержимым, со звоном разбиваясь. Наконец, выбравшись из ванны, Сергей зачем-то наклоняется к осколкам, и его снова тошнит. Осознание реальности все никак не приходит и лишь удары в дверь мешаются с вывернутым желудком. Щеколда отвисает, дерево поддается силе Маяковского, и дверь открывается. В вошедшего тут же летит банка с зубным порошком. Есенин бегает глазами по углам комнатки, ища чего ещё такого кинуть в сторону своего «спасителя», и вдруг опять куда-то падает. Запинаясь о свои ноги, он валится в ненавистную ванну, успевая зацепить за собой шторку. Громкий мат эхом отлетает от стен, а очередные попытки подняться пресечены свалившейся гардиной и оторванной шторкой, в которой путаются ноги, руки — всё тело. — Ёп твою мать за ногу, отца за руку, Сергей Саныч! Чтоб вас! — красноречиво шипит на него Маяковский, закрываясь руками от летящих предметов. — Вы мне ещё и полку… Боже, я вас ненавижу, — зло продолжает наступать он и хватает Есенина за руки. — Пусти, сволочь! — От борьбы, Сергей с размаху бьётся головой о бортик ванны и на пару секунд теряется в пространстве. На фоне всей картины возникает шум в ушах, приходится мотнуть головой, чтобы высвободить всё непонятное и лишнее. Есенин даже забывает об истерике на пару секунд, покуда не ощущает, как его хватают за руку. Ногой упираясь в грудь Маяковского, по-прежнему теряя связь с реальностью, он пытается отшвырнуть от себя чёрный силуэт. Так просто сдаваться в руки демонам совершенно не хочется. Есенин долго не подпускает к себе, сопротивляясь изо всех сил, покуда его просто не хватают за шкирку, как того дворового щенка. В момент, когда с плеч резко слетает худющая рубашка, лишаясь последних пуговиц, Сергей вздрагивает, замахивается пытаясь в очередной раз ударить тень перед собой, но состояние позволяет только упасть в ванну, разбивая о бортик губу. Порядком вспотевший Володя отшвыривает гардину со шторкой прочь и пытается притянуть к себе пьянчугу. Поскользнувшись на рвоте, едва не падает к нему. — Дайте мне просто сполоснуть вас, — пытается достучаться Маяковский до воспалённого алкоголем сознания. — Не ляжете же вы весь в грязи и иле? Ещё и губа теперь кровит, да будьте вы благоразумнее! Поглядите на себя. Что сталось?! Пьянь вы подзаборная, а не поэт, — он тяжело вздыхает. Ноздри раздуваются от гнева, затем слышатся очередные ругательства. Не готов Маяковский к подобному раскладу. Думалось, быстро обмоет тело и уложит спать. Отбрасывает рубашку, встряхивает Есенина, одновременно пытаясь увертываться от ударов. Тащит с него носки, штаны, предварительно расстегивая широкий ремень. — Какого лешего мне за вами ухаживать надо? Выкинуть бы вас на мороз в чём мать родила и мучайтесь да трезвейте. Есенин не отвечает: его опять рвёт. За бортик ванны. Прямо на ноги Володе. Тело дрожит от каждого спазма, взмокшие волосы падают на лоб. Вертолеты в голове мешают сопротивляться. Сил хватает лишь на очередной слабый удар ногой по голени тени, на что в ответ прилетает пара матов. Владимир устаёт бороться и, перетянув ремнем ноги Есенина, чтоб тот не брыкался, наконец-то выпрямляется. Как бы пьянчуга ни был силен, но, когда одной большой рукой, сдавливают лодыжки, а другой вяжут их ремнём, сопротивляться сложно даже такому дебоширу. Выдыхая, Маяковский стирает рукой испарину со лба и смотрит на все ещё брыкающегося Сергея. Мало-мальски обезврежен. — Я вас цыганям отдам, если не перестанете, — цепляя запястья Сергея одной рукой, Володя тянется за душевой лейкой. — Здесь же спать уложу, если вы не перестанете бурагозить. Из-за плохого прогрева воды, Есенина окатывает ледяной струёй. Тело сводит судорогой, и он кричит, дергается, но хватка не ослабевает. — Ничего-ничего, вам полезно. Может, протрезвеете, — причитает Маяковский с усмешкой, ощущая, как болит тело в местах ударов. Мелкий, проворный червяк, с голубыми пропитыми глазами, что может быть вдохновляющей? Вода постепенно становилась теплее. Затыкая пробкой слив в ванне, Маяковский опускает душистое мыло, наводя пены. Надо хоть как-то вымыть эту худощавую воблу в семейниках. Нельзя пускать этого водяного в зал, где всё чисто и убрано. Ванная уже выглядит так, словно по ней Мамай прошёл. И зачем вообще Володя взваливает себе лишние проблемы на плечи? Но раз взялся, не выкидывать же теперь это горе бухущее. Да и после холодный воды взгляд у Есенина поосмысленнее стал. — Сядьте ровнее, дайте я с вас это смою. У вас ещё и помада на шее осталась, может, сами сотрёте? Ай, похабник, чтоб вас сифилис разбил. Вас дома Галя ждёт, а вы по блядям расхаживаете, — Маяковский снова протягивает руку к мужчине желая снять с его волос тину. — Вон руки все исцарапаны, вперёд их вытяните если не хотите, чтоб я применял силу, — отбивая очередной выпад, продолжает Владимир. Конечно, то что он споласкивает Есенина, вряд ли можно было назвать нормальным мытьем, но с этим телом дела иметь не шибко хочется. Потому, отключая воду и выдергивая пробку, Маяковский стягивает ремень с ног Сергея, прикладывает все силы, чтоб вытянуть его из ванны. Ставит на чистый, не заблёванный кафель, набрасывает ему на голову тёмное полотенце. — Утирайтесь, давайте. Стоять же вы можете? — он хмуро смотрит на осколки, разбросанные по всей ванной, и явственно ощущает парочку в собственной ступне. Приподнимает ногу, чтобы убедиться. Как и ожидалось, всё же поранился. — Я вас до нитки обберу, обещаю. Ни копейки вам на выпивку не оставлю, всё на ванную спущу, ясно? — зло бухчит, снимая с себя халат, укутывает в него забулдыгу. Квартира ещё не обжита, да и холостяцкая, приходится делиться своей вещью, в которой Сергей буквально утопает. Выставив его в коридор, Маяковский складывает руки на груди. — Марш в гостиную, пока я вас не прибил прямо здесь. Там диван. Отоспитесь и, если ещё хоть что-то упадёт в моей комнате помимо вашего тела — голову оторву. Владимир подталкивает его к зале, борясь с желанием дать пинка для пущей верности маршрута.