Про пешеходов и разинь, вонзивших глазки небу в синь

Сережа от тяжести халата невольно наклоняется, подбирает махровый край с пола и с каким-то интересом всматривается в ворс. Что в голове у этого пьяницы сейчас, не понимает и он сам. Лишь какое-то странное тяготящее чувство оседает в груди. Может, это говорит совесть после всего, что он успел натворить за эти пару часов, покуда пребывал с Маяковским. Вот, руки начинают болеть от многочисленных ран, а плечо, в которое угодил камень, ныть. Видимо, будет синяк. Есенин поднимает взгляд с мягкого ворса халата вверх, оглядывает Володю с ног до головы, задерживаясь где-то на плечах и пытаясь понять, почему тот стоит полуголым перед ним. Останавливается на лице, смотрит полуприкрытым, неясным взором, после чего все так же молча отправляется в указанном ему направлении. Володя нервно сглатывает, что-то внутри холодеет от этого взгляда. Сергей смотрит, осознанно, грустно, тяжело, словно видел все ужасы войны и теперь пытается удержать их в себе. С таким же взглядом белые офицеры в барах пьют. Прячут медали по карманам и смотрят в себя, словно там еще ведется война. Но, кажется, Есенин о своем положении не думает. Стоило заметить диван, и все остальные факторы сливаются в один незначительный ком. Утерев махровым рукавом саднившую губу, Сергей заваливается на диван, немного поджимает ноги, и отданный так любезно халат вполне сходит ему за одеяло. Только светлая макушка торчала, да слышалось недовольное, пьяное мычание. Володя устало выдыхает, когда в квартире все стихает. Черт, он ведь не успел даже диван разложить. Ну да пусть. Не стоит лишний раз трогать Сергея, лишь бы не громил больше ничего. Подходит к диванчику, Маяковский только головой качает, глядя на это чудо. Застелить диван тоже не выйдет, так что Маяковский просто приносит одеяло и подушку. Положив ее под кучерявую головушку, осторожно выпутывает Есенина из халата и накрывает пуховым, тёплым одеялом. Черт, да потом все эти вещи стирать, Есенин ещё и в мокрых трусах уснул. Прощай обивка любимого дивана, а ведь он столько времени потратил, чтобы оправдать этот расход перед комитетом. Маяковский не тревожит Сергея: прощает ему и обивку, и мокрое нижнее белье. В самоволку переодевать его он бы не стал, не в чести такая шутка. Это попросту недопустимо, преступно. Подоткнув одеяло, Володя позволяет себе вглядеться в одутловатое от постоянных пьянок лицо. Надо же, до чего допился! Кабылезника, любимца женщин, и узнать-то теперь в этом припухшем, смертельно уставшем алкаше, невозможно. А каково было с ним раньше делить одну сцену! Как сверкали светлые волосы Есенина в свете софит. Маяковский как-то пачку папирос проиграл, когда смел утверждать, что Сергей, как девица их пивом сбрызгивает. А сейчас волосы слежавшиеся, мутно-серые, как вода в луже, видно, что не один день нечёсаные. Нет больше в лице мальчишеских, почти детских, черт. Может, на утро Сергей будет выглядеть лучше, но как же страшно жизнь его потрепала. Как их обоих потрепала. Как поменяла. Коснувшись влажных волос тёплой рукой, Маяковский только головой качает. Пропал его соперник. Пропадью, да напропалую, от пьянки пал. Выходя из комнаты, Володя выключает свет и идёт в ванную. Просто так оставить беспорядок он не может, и потому, натянув резиновые перчатки, берёт газету, первым делом собирает все осколки, затем достаёт две штуки из ноги. Чудо, что только два и удобно извлекаемые. Выкидывает всё это в мусор, обрабатывает раны, закрыв их бинтом. Берётся за тряпку, моет пол. Только после вешает гардину назад и возвращает штору на прищепки в некоторых местах. Расставляет все гигиенические средства по уголкам ванночки, обещая стрясти деньги с Есенина за такое членовредительство. Напоследок моет и вытирает раковину, протирает зеркало, на котором оказываются капли зубного порошка. И как Сергей им швырялся? Когда комната вновь сияет, Володя хмыкает и довольный выходит в коридор, где пол весь покрыт пятнами грязи, а стена, за которую держался Есенин, в чем-то зеленоватом и склизком. Резко хочется все же убить кучерявого, чтоб больше не вредил. Взяв себя в руки, Володя идёт за тряпкой. Протирает в коридоре пол, щеткой вычищает свою обувь, устанавливая её на решетчатую тумбочку, потом нехотя протёр и обувь Есенина. Если чистить, так все. Микробы, которые могли остаться на чужой обуви, потом просто расплодились бы на всю квартиру! Маяковский вспоминает про собственные запачканные вещи. Как не вовремя! Приходится ещё и их стирать. Свесив на бельевую верёвку выстиранные брюки и рубашку, оглядывает пальто. Пятна грязи засохли на рукавах, груди, подоле. Пройдясь по ним щёткой, вывешивает на плечиках в прихожей. Замечает рядом грязнющее пальто Есенина. Матерится, но и его чистит тоже, потратив на это хренову тучу времени. Ведь со светло-серого не отходит ни грязь, ни кровь, и проще бы выкинуть пальто и Сергея за ним следом, но руки уже порядком устали, да и побаливают от порошка. И вот, квартира, наконец, чиста почти так же, как раньше, и это почти... вещи Есенина. Эти чёртовы грязные вещи, лежащие в стопке в углу ванной. - Да чтоб тебя, блять, понос разбил, - ругается Маяковский, но вовремя вспоминается, что Серёжа сейчас в его квартире, мгновенно сплёвывает через левое плечо и тихо стучит по дереву. Берёт красный таз, закидывает белую, драную рубаху, но передумывает и в итоге несёт её до мусорного ведра. Лучше новую купить, нежели эту пытаться латать. В таз летят брюки, потом галстук и пиджак. Вещи приходится перестирывать по несколько раз, потому что каждая заново налитая в таз вода темнеет за секунды. Вывесив на сушилку чистые вещи, Маяковский вспоминает о личной гигиене и залезает в душ. Когда Володя выходит из ванной, за окном уже начинает светать. Надев штаны и серую майку, он садится в кресло, желая дождаться пробуждения Сергея, да так и засыпает, уставший, в неудобно сидячей позе, укрыв ноги старым пледом, выкупленном когда-то у одной из бабушек на рынке. Не ожидал он, конечно, что херово начавшийся день закончится так же херово. Но совесть Маяковского чиста ровно так же, как и квартира, потому он позволяет себе крепко и спокойно поспать, откинувшись на спинку кресла. Даже Сергей, ворочающийся во сне, не нарушает покоя. Есенин же мечется по дивану, тихо поскуливая. Чудится, как он просыпается к обеду и плетётся в ванную, дабы умыться. Сегодня он должен пойти в гости к старым друзьям и проститься с ними: они прислали весточку о скором отъезде в другую страну. Также он обещал прочесть пару стихов для гостей, чтобы скрасить вечер. Уже завязывая светло-серый галстук, кропотливо оправляя узел и воротник рубашки, он отчетливо слышит позади себя шаги. Да будет. Его головушке, наверное, кажется, или соседи опять расшумелись. С этими мыслями Сергей натягивает на тонкие пальцы черные перчатки, когда чувствует чужую руку на своем плече. В зеркало взглянуть не хватает смелости, а обернуться уж тем более, от чего Сережа стопорится на месте. Из рук выпадает подарок, что он приготовил для друзей. - Достопримечательности аду, приносит свою аудиторию назад, – скрипучий голос, словно по доске когтями шкрябают, забирается в сознание, и сердце начинает бешено колотиться. В горле застревает ком, не дающий издать ни звука. Сергей подрывается с дивана и начинает нервно бегать глазами по углам квартиры. На лбу проступает испарина. Сердце скачет, бьется о грудную клеть. Воздуха не хватает, и кажется, что вот-вот потемнеет в глазах. Есенин пытается вдохнуть через рот. Затем хватается за волосы, спускается пальцами на лицо, обнимает себя за плечи и наконец приходит в себя. Это сон. Тот сон, что преследует его не первый месяц. Каждый раз одно и то же. Он чувствует, что в его квартире кто-то есть. В его единственной обители тишины и спокойствия, где он любил пребывать ранее за листком бумаги и пером, теперь невозможно долго находиться в одиночестве. Из раза в раз это превращалось в сплошную пытку, и Сергей не выдерживал и сбегал из дома. Когда сердце перестаёт отбивать бешеный ритм, Есенин опять оглядывает комнату. Это не его дом, не его диван… Рядом слышится чей-то храп и возня. Маяковский! Вот тебе и встретились. Как он только помещается в этом кресле, да ещё и спит с открытым ртом? Вот он, истинный человек, без масок и лицемерия. Спит, с запрокинутой головой на спинку кресла, и похрапывает. Жаль слюни не пускает, было бы что рассказать товарищам. Есенин зарывается пальцами в волосы, убирая их с лица. Чистые. События вечера в его голове стерты стилом, он не понимает, как оказался рядом с товарищем по перу. Может они вчера выпивали вместе? Точно нет, этого бы не отпустили столь поздно гулять по кабакам. Тогда, как они тут очутились? Голова после пьянки сильно трещит и ведёт обратно к подушке, но Сергей стойко сопротивляется. Свешивая ноги с дивана и касается холодного пола, ёжась, обнимает себя руками в попытках взбодриться. Взгляд устремляется к книжным полкам. Покуда хозяин спит, его гость встаёт с дивана и проходится от первой полки, до последней. Потом повторяет круг. Уж что-что, а книги любит и Есенин. Наравне с чтением ему нравится, пожалуй, только творить и изобличать мысль словом, тонкой фразой, раздевающей до гола. Кутаясь в одеяло, он садится обратно и морщится: во рту неприятный горький вкус и сухость, что спертостью отдаётся в горле и мешает говорить. Если бы он знал эту квартиру и место чуть лучше, то может быть и пошёл хозяйничать, но вряд ли бы это понравилось Маяковскому. Может, стоит его разбудить, а то как-то не по себе. Притихший, он словно покойником лежит. На этой мысли Сергей подскакивает с места, быстренько подходит к креслу, слабо толкая пальцами в плечо Володю, и сипит: - Владимир... просыпайтесь. Его дрема прерывается толчком в плечо и скрипучим, охрипшим голосом. Маяковский слишком резко вскакивает, хватается за подлокотники, поджимает губы, чтоб не вскрикнуть, хмуро и сонно смотрит на Есенина. Заспанный, взъерошенный, Володя не сразу вспоминает, что тот здесь делает. Ну нельзя же так беспардонно выдёргивать из сна, еще и такого неудобного! Спина болит, шея тоже, конечности затекли. Есенин и сам пугливо вздрагивает. Дёрганный какой-то стал давний друг. Вон, отшатывается от кресла, нетвёрдо держась на ногах, но всё же держится. Даже сверху вниз пытается на Володю смотреть. Забавный. — А… Боже… Блять… Который час? — тяжело выдыхает Маяковский, вертит головой в поисках часов. — Десять значит-с, — отвечает сам себе, тяжело и сонно дыша. Вот оно как. Часов пять-то он всё же поспал, хоть и не выспался совсем. И все из-за нежеланного гостя. Чтоб ему пусто было. Стоит ещё, молчит и щурится как лис. Есенин всё пытается в голове сопоставить размеры Владимира, который неспешно выбирается из спального места, разминая затекшие плечи, с размерами креслица. Но возникает куда более интересный вопрос: как он сам-то здесь оказался? На весь недовольный бубнёж Володи, он лишь непонимающе щурит глаза и снисходительно глядит. В голове всё никак не вяжется, почему он находится тут, а не в кабаке. Да и где вообще было это тут? Насколько он знал и помнил, этот каблук никогда далеко не уходил от своей дорогой Лилички. Сонно и тупо в ответ смотрит Володя на Есенина, силясь сказать что-то умное, хоть немного гостеприимное: — Херово выглядите, Есенин, как утопленник. Мордаха, вон, дутая какая. Как оно? Головка пади болит? А что ж ей не болеть, когда столько раз она стукалась о предметы разной твердости? Ну, пойдёмте хоть на кухню, рассола вам налью. Поднявшись с кресла, Володя недовольно засопел. Что ещё можно сказать этому, щеголяющему в трусах недорослю. Накидывая на него собственный халат, снятый со спинки кресла, убедительно комментирует: — Смотреть противно, заболеете чего боле… Задумчиво хмыкая и почесывая затылок, Сергей молча шлёпает босыми ногами за Маяковским. Любезно предоставленный халат надевает поудобнее, завязывает пояс и позёвывает. Раскрыть рот тяжело, от каждого телодвижения боль расходится волнами так, что глаза на лоб лезут. Раньше похмелья у него не было, потому что трезветь Есенин не планировал. Пил он всегда по схеме: бутылочка для настроения, пять для его поддержания. Руки, дрожащие от похмелья, тонут в широких рукавах, а низ халата тащится по полу. Сергей словно находится в мешке. Зато в тёплом. Лениво обведя глазами кухню, подмечает где бы присесть, а то быть подобно старику и держаться за стенку было слишком. Надо срочно пройти хоть к какому-нибудь стулу. Похмельная голова тянет вниз, так и норовя опустить тело на пол. Ещё немного, и он сползёт по этой стенке, не забывая материться на это утро и остальные недостатки суток. Володя же мечется от холодильника до шкафчиков. Достаёт банку соленых огурцов, откручивает крышку, отливает рассола в кружку, ставит на стол. Рядом кладёт аспирин, весело наблюдая, как Сергей по стеночке, держась за голову, двигается к табурету подле стола. -Держите-с, только осторожно, руки я ваши так и не обработал, так что смотрите ещё и кружку мне не раздолбайте. Вам ещё ванную оплачивать. Подмигнув амнезийному, расклеившемуся Серёже, Маяковский откусывает хрустящий огурчик, не скрывая довольной улыбки. Есенин только хмуро щурится, упрямо пытаясь сфокусировать взгляд на кружке, которую было бы неплохо уже взять в руки и не опрокинуть. Видок у него такой измученный, будто это он сам себя вчера тащил до дома, а потом пытался успокоить. Медленно протягивает руки к кружке, подносит её ко рту и кривит губы от боли. Контактировать с Маяковским он не готов: глотку пересушило так, что даже рот открыть было проблемно, не то что говорить. Все тело бьёт дрожь. Но неприятный импульс, разбегающийся мурашками по телу, стоит Сереже сделать глоток холодящего напитка, заставляет мозг работать. Конечно, предпочтительней было бы выпить чего покрепче, но подобное не стоит произносить вслух. Маяковский вряд ли этому обрадуется. Странный он человек. Экая глыба, которая всех критикует в своем ЛЕФе, но на самом деле испытывает нежнейшие чувства к объектам критики. Опустошив за раз практически весь стакан, Сергей отставляет его подальше, хватается за голову, чтобы придержать эту свинцовую гирю. Спёртость в горле более ли менее прошла, но вот голова… Таблетки, что он заглотил на сухую, подействуют лишь через час, если повезёт, а сейчас он готов умереть, только бы не мучиться. Маяковский, наблюдая за этой трагичностью только посмеивается, но шторы всё же задергивает. Сколько ещё мучить кобылезника? Его и так жизнь потаскала. Забрав пустую кружку, Володя наливает ещё и снова начинает ходить по кухне. В губы вложена папироса, незажженная по обыкновению, она придаёт ему совсем рабочий, привычный вид. Словно он не по кухне гуляет в поисках крупы, а по сцене, строчки подбирает с наглым видом. Раздражает. Маяковский, не торопясь, достаёт продукты из холодильника, ставит на плиту кастрюльку, наливает молоко, засыпает найденную овсянку и садится напротив Серёжи. — Я так понимаю, фраза «хватит пить» на вас не подействует? Ну, оно и неудивительно, на вас вообще мало что действует, — бросив взгляд на кружку, ручка которой была запачкана кровью, Володя вдруг замельтишил сильнее. Открывает шкаф, из которого ранее вытащил овсянку, достаёт кожаную аптечку на заклепке. — Дайте руки, сейчас починим вас немного. Совсем забыл… — непринуждённо командует он, словно и нет меж ними соперничества. Дом становится нейтральной полосой, на которой Володя не пытается учинить скандала. Потому, переведя взгляд на раскрытую ладошку, цокает, роняя сигарету с губ на стол. — Чудо, что вы голову, конечно, не разбили. Ну, давайте уж, придётся потерпеть. Володя достаёт ватку, медицинский спирт, предусмотрительно отодвигает бутылёк от Сережи подальше и, намочив ватку, прикладывает к ладоням. До остывшего от похмелья мозга не сразу доходит, что руки в сильных увечьях, а самое главное, от соприкосновения со спиртом горят, огнем пылают. От боли Есенин невольно сжимает пальцы и дёргает руки на себя, дабы поскорее избавиться от раздражителя, а на лице выступает недовольное всем в мире выражение. Маяковский осторожно дует на раны, желая хоть как-то смягчить экзекуцию. В его руках Сережины ладошки кажутся смехотворными, пальцы дергаются, сжимаются, пытаясь укрыться от боли, демонстрируя наманикюренные ноготочки. Володе и в радость бы засмеяться, мол, крестьянин, а ногти как у девки, да больно похожи эти пальцы на пальчики миленькой Лилечки. Потому, обращение с ними смягчается: Владимир стыдится. Некрасиво он тогда ушёл. Дверью хлопнул, как дурак. Разве она виновата, что вынуждена исполнять супружеский долг? И ведь именно вынуждена, ведь иначе, осталась бы она с ним, а не с Осипом. Как раньше, на простынях, в тишине, в тайне ото всех, когда боишься даже вздохнуть шумно, чтоб не поймали, не донесли. Всего боишься и в то же время любишь и эту тайну, и эту тишину. Надо будет извиниться перед милой, купить ей колечко, если захочет, или колготочки. Закончив обрабатывать руки, перевязывает ладони Сергея бинтом. — Походите пока с повязкой. Захотите — снимите, но пока, чтоб заражения крови не было… — поёжившись наказывает Володя, поднимаясь к плите помешать кашу. — Давно же мы не пересекались с вами. Всё пьянствуете. Что из вчерашнего дня хоть помните? Как вчера сюда попали? Как буянили? Вы мне теперь полку в ванную должны. Такую же, стеклянную, резную. Карниз бы с вас ещё стянуть, для большей справедливости, да я свой, родной, вчера починил, — хмыкает он и снова подливает Сереже рассолу, забирает солёный огурчик из банки. Н-да, не рассчитывал он вылить почти всю тару одному балалаечнику. Но, несмотря на все доставленные неудобства, Сергей более чем спокоен и заботят его в большей степени саднящие раны. Он допивает рассол из кружки, старается игнорировать шквал вопросов Володи. Горло болит, рот по-прежнему сушит. Глотка вовсе ощущается так, будто что-то на неё давит. Словно кто-то держит на ней руки и готов в любой момент сжать их посильнее, переломив позвонки. Сергей дергается, резко поворачивает голову назад, пытается найти обладателя этих костлявых рук, но позади только холодильник. Нервно касается собственной шеи, сглатывает. Насколько же профессионально играется с людьми сознание? Созданное служить, оно вечно пытается взбрыкнуть, сбросить с себя поводья правообладателя и звонко хохоча свернуть ему шею, вздернуть на этих поводьях, снова становясь частью хаоса. Сергей наблюдает за Володей. Чудак-человек. Достаёт две тарелки, разливает по ним кашу, ставит на стол, сдабривает маслицем и пододвигает сахарницу. Опускается на второй табурет, да все лыбится. — Простите, чем-то большим вряд ли смогу угостить. Квартира новая, да и бываю я здесь нечасто. Так, раз на раз не приходится, — пожимает плечами Володя и, потерев красные глаза, поднимается к холодильнику за сыром. Нарезает к столу и его немного. О радушии Маяковского ходили слухи, но они и вполовину не раскрывали всей щедрости грузинского москвича. Подперев рукой щеку, он смотрит на Сережу, что сидит белее мела и на кашу смотрит так обреченно, словно туда стекла битого насыпали. — Попробуйте немного поесть, боль в голове утихнет и сухость пропадёт. Вам надо хоть немного. — Когда ж вы, Владимир, обзавелись своей квартиркой? — тихо постукивая краем ложки о собственные зубки, наконец говорит Сергей. — Ну, знаете ли, — хмыкает Володя неопределенно, качает головой, облизывает губы, — взял на днях, как запасной случай. Всяких балалаечников из канав вытаскивать, — язвит, растягивая губы в улыбке. Однако, глядя на порядком помятого Есенина, серьезнеет. Вот кому точно не до шуток, да и Володя ничем помочь не может. Даже мёда или того же варенья нет, чтобы предложить. Дефицит, да и после гражданской войны совсем тяжко приходится с едой. Чем богаты, тем и рады. — Да полно. Ради меня приобрести целую квартирку. Если кому скажу — засмеют. Как может футурист и ЛЕФовец водить с Есениным дружбу хороводом? — потягивается вверх, тихо похрустывая застоявшимися костями, отодвигает полупустую тарелку от себя. — У вас же и так есть большая квартира Бриков, так почему.? — Захотелось. В какой-то момент подумалось, что пора бы заиметь собственный угол, а это место было свободно. Может с месяц назад её купил, — Володя поджимает губы. Конечно, всё было куда глубже. Измученный ссорами и примирениями с Лилечкой, он стал чаще ночевать по отелям и друзьям. В какой-то момент просто не выдержал. Собрал все копейки, что были в закромах, заложил даже любимые часы с кожаным ремешком и купил не самый дорогой вариант однокомнатной квартиры. Всё же переделка с чердака, но вид из круглого панорамного окна на Екатерининский сквер был восхитителен. Особенно зимой, когда ели надевали снежные шубки, а памятники не загораживались людьми. Он попросту купил самую большую ценность для себя. Сбегал сюда постоянно, когда становилось невыносимо, когда хотелось ставить точку медными пулями и каждый вдох доставлял боль, будто легкие раскаленным железом жгли. Эта квартира была обставлена именно так, как чувствовал себя Маяковский. Скромно, одиноко, аскетично и тихо. Но теперь, его очень сильно стыдил тот факт, что нахождение здесь без ведома Бриков едва ли не приравнивалось к преступлению. Стоило идти домой, просить прощения и быть с ними рядом хотя бы столько, сколько Она ему позволит. — Это мой спасательный круг от мира. Я здесь очень редко бываю, потому частенько все запылено и паутина по углам. Сергей кивает рассказу, мол, верит, однако знает, что правда не здесь, но и недалека. Своя квартира никак не вязалась в его представлении о Маяковском. Даже в годы их дуэлей, он ни на шаг не отходил от своей любимой, не говоря уже о таких побегах и покупках квартир. Да и в сообществе об этом молчок, а значит, куплена тайно. Сергей медленно приподнимает взгляд со своей тарелки на весьма довольного обстановкой Маяковского, клонит голову на бок. Конечно, догадок в его больном мозгу полно, но дабы не обидеть или не задеть этого здоровяка, решает просто промолчать. Опускает ложку в тарелку, зачерпывает кашу, наконец-то пробует. Неприятное чувство: сладкая, сухая, поперек встала, словно сейчас стошнит от ее вкуса. После нескольких дней пьянки ощущать во рту что-то, окромя алкоголя, непривычно. С трудом проглотив эту злосчастную массу, недовольно морщит лоб, хватает кружку с рассолом, быстрее все запивает. Сочетание соленого и сладкого и вовсе отвратно. — Блять… как же голова трещит, — проговаривает под нос, а уже после, повышая тон, обращает внимание на Володю. — Что было вчера, во вчера и осталось. Не помню ни черта. Но, так понимаю, я доставил вам много проблем. Тот чуть не давится кашей. Доедает остатки, отставляет пустую тарелку. — Вы не помните? И впрямь не чудно, столько выпив. Встретили меня, значит, в подворотне, пьяный в зюзю и давай мне дифирамбы петь. Мол, Вла~адим Вла~адимыч, вы высочайший поэт. А я… гроша ломанного не стою. Потому, с горюшка-то и пью, что не могу вам признаться в своей несостоятельности. Кто без вас поэзия? Что она без вас? — дразнит его Владимир и, встав из-за стола, подает ещё одну таблетку от головы. Затем ставит турку на огонь, желая чашечки хоть ячменного кофе. После гражданской войны даже с ним проблема. Все в дефиците, и крупы, и сахар, и овощи. Народ голодом сидит, даже певцы революции много не получают, а надсмотр за их жизнью и того жестче. — Под мостом вас углядел, Сереж. Ночью, ближе к рассвету, вы даже лыком не вязали, а про ноги вообще молчу. Вытянул вас из канавы, вы грязный, в крови были. Я вероятно… Даже перепугался бы за вас, будьте вы чуть менее пьяным. Но, вероятно, вы меня с кем-то спутали. Начали бить, что-то бормоча про то, что я враг народа и черти что укликали. Кажется, вы меня тогда и вовсе не узнали. Пришлось вас нести ко мне. По приходе домой я загнал вас в ванную, а вы начали буянить. Разбили мне полку, измазали все зубным порошком, гардину уронили. Я ноги порезал, пока пытался вас отрезвить. Но полку вы мне все-таки должны. Она была моей любимой. Я вас еле утолкал в ванную, вы под водой немного протрезвели, как минимум во мне меня узнали. До дивана сами добрались. Я едва успел одеяло с подушкой вам дать… Ну, а утро вы помните. Есенин, не удивленный рассказом, глядит по сторонам, желая увидеть следы вчерашнего погрома, однако, та чистота, что царила кругом, не вязалась с рассказом. Ни пыли, ни грязи, всё сияло. Только ноги Владимира худо бинтованы. Не стыдно это, не ново. Скучно. Сергей слушает спокойно, будто это было его повседневное поведение. Ничего примечательного. Не в первый раз очевидцы его гулянок рассказывают подобное. И, быть может, первые случаи были шоком для него, но чем дальше, тем больше привыкал он к общественному потрясению. Однако то ли от обстановки, то ли от того, что данное говорит сам Маяковский, Сергей чувствует себя отвратнее обычного. Сжимает в руках кружку, кусает губы, хмыкает, расстроено качая головой. Вновь возникает противный ком в горле, что не дает сделать глубокий вздох или сказать хотя бы одно слово. Сергей понимает, что пора бы уже что-то ответить, ведь его, как ни как, ждут, но он не может. Верить никому нельзя. Ни близким, ни даже самому себе. Так, как он может кому-то рассказать столь бредовые россказни, что нашептывает ему голова? Тут уж точно его упекут в психбольницу. Даже смешно. Лишь спустя минуту молчания он приподнимает взгляд, стараясь выдавить из себя улыбку. Сергей ожидает от Маяковского нотаций, но тому словно и дела нет до его мук совести. Спокойно собрав посуду, Володя сам все моет, проверяя каждую тарелочку на свет, чтоб не было разводов. Забавно наблюдать, как большая гора, с серьёзным видом разглядывает царапинки на стекле посуды, что помещалась у него в ладони. Выложив всё сушиться, он наливает кофе себе и Серёже. Подаёт ему стакан, садится на краешек стола и закуривает, приоткрыв форточку. — Ах вот как… Что ж, полка, значит полка. Вот только трудно будет её достать сейчас. Нужно сегодня же сходить и посмотреть, а если нет, то заказать у мастера, — не выдерживает тишины Сергей. Закатав рукава одежды, встает с места, в очередной раз потягиваясь. — Бросали бы вы это дурное дело, Серёж. Оно вас до могильной плиты доведёт, но сначала до бесов. Вы ж… Поэтом были, да и являетесь, — выдыхая ядовитый дым, снова начинает Володя нравоучения. — Вы же помните, нашу последнюю дуэль, года три — четыре назад вроде. Помните те овации, что мы срывали, те радостные минуты, когда публика подначивала вас? Это было что-то волшебное, разве нет? — он докуривает, сводит брови к переносице, снова хмурится, едва ли окончательно не растрогавшись. Выбрасывает окурок в окно, садится за стол, выложив пачку «нашей марки». — Я готов был тогда сутками сочинять, лишь бы вам нос утереть. А теперь… Кто бы знал, что мне придётся делать это в буквальном смысле, пока вы захлебываетесь матом и пытаетесь меня проспиртовать. — Значит-с, скучаете по нашим схваткам? Да, они были прекрасны. Стоило вам заприметить меня где-то среди толпы, на выступлениях, как обязательно заставите обратить взор на вас, а после и на сцену выйти. Увядают года, а с ними и я. Так было всегда, мой дорогой друг. И в любой истории героям приходит конец. — Серёж, если надо, я готов оказать вам посильную помощь в лечении от этой заразы, — запинается Володя. В глазах его страх. Слишком хорошо он понимает, к чему этот разговор. — Знаете, Володя, помочь не в силах мне даже я сам. Спасения от этого нет, а если и есть, то оно явно не для меня. Куда уж вам в такое лезть, ведь вам самому также нужна помощь. Как бы невзначай намекая про его личностные противостояния с его любовью, Сергей вновь делает пару глотков, допивая содержимое кружки и последнюю таблетку, что хрустит на зубах неприятным порошком. Володя хмуро смотрел на него сверху вниз. Намёк про любовь его задел. — Я всегда болен Серёж, но это очень прекрасная болезнь. Она убивает, но с тем и позволяет жить. Мы с вами разные люди, а кончаем всегда одинаково, вот ведь ирония. — цокает мужчина, смотрит на повеселевшего Серёжу, и самому весело становится. Даже слегка приулыбнулся. — ну пойдемте-с. Следовало с вас конечно взыскать все в семикратном размере, но да бог с вами, разрешим раз и навсегда все вопросы и разойдемся… До очередной канавы. Есенин осуждающе качает головой, после чего уже окончательно приходит в себя, нацепляя свой сценический и привычный публике образ. И улыбочка эта, которой он каждый раз провожал со сцены Маяковского, и острый взгляд. Всё при нём. Ночная волокита теперь кажется ему простым кошмарным сном. Сергей поворачивается к небольшому окну и осторожненько заглядывает в него, покуда сам хозяин квартиры продолжает бегать позади него по кухне. Голова, правда, еще побаливает, но хотя бы осознание мира и себя вернулось обратно. Отвернувшись от солнца, он тормозит Володю, пару раз хлопает его по плечу, а сам довольно тянет улыбку. — Вспоминать прошлое приятно. Надеюсь, вы будете вспоминать меня таким и дальше, когда мы расстанемся, — Сергей отходит на пару шагов, с плеча поглядывает на него. Уперев одну руку в бок, другой почесывает затылок и выдает. — Мне, конечно, приятно ваше гостеприимство, но можно ли мне мою одежду?