Про пешеходов и разинь, вонзивших глазки небу в синь

— На сушилке. Их гладить надо, — отзывается Володя, поджимая губы. Видно, не время ему в душу лезть. Отходит к дверному косяку, наблюдает за этой любознательной кучерявенькой головкой. Ну как можно было так себя запустить? Эта припухлость, тремор, осоловелые глаза и грязные, сколько не мой, волосы. Заставить бы его лечь в клинику, так не лечат пока от подобного недуга. А Есенин, ну а что Есенин? Да этот балалаечник не хочет и пальцем шевелить и вряд ли бросит пьянку по чужому повелению. Маяковский хмурится недовольно, кивает на ванную комнату, направляется в залу. Вытаскивает гладильную доску, чугунный утюг, ставит его нагреваться на плитку. Решает, что гладить вещи Есенина точно не станет. Садится в кресло, подпирает голову рукой, наблюдает с нескрываемой насмешкой за пошатывающимся Сережей, что едва одежду свою тащит. — Сами-то сможете погладить? Ручонки-то, небось, трясутся? — зубатится Володя. Сергей отчаянно медитирует над гладильной доской. Степенно осознает, что это будет долго. Тело ощущается подобно камню, и простое поднятие руки сопровождается недюжинной силой воли. Надо еще удержать тяжелый утюг, проволочь его по ткани, чтоб не сжечь ее к чертям… Есенин удрученно выдыхает, быстро зачесывает обеими руками кудрявые волосы, что после ночных водных процедур вились сильнее обычного. Чтобы привести их в порядок, он долго расчесывался, стараясь более ли менее опрятно уложить их… ну, по крайней мере, раньше это делал. Сейчас, как уже более года, позабыл, когда в последний раз эти ненавистные кудри не лезли ему в глаза и спокойно лежали в укладке. Первым делом Есенин решает выгладить штаны. Черная ткань неуклюже располагается на гладильной доске. Пока Сергей вспоминает, как и что нужно делать, его снова отвлекает насмешками Володя. Тот лепечет несусветную ересь, которую Есенин пропускает мимо ушей. Здесь головоломка поинтереснее: «Не спали ткань и не урони себе на ногу утюг». Конечно, Есенин не настроен на диалог. Сейчас, в диком похмелье, он вряд ли что-то понимает, но Володе так хочется вытянуть из него что-то осмысленное, что он не прекращает говорить. Как на врага народа, Сергей зыркает на утюг, протягивает к нему руку. По коже проходит жар, источаемый железным монстром. Но все же глажка начинается. Есенин медленно проходится металлическим носиком по неровным складкам брюк, со всей осторожностью разглаживает их. Маяковский настраивается часть дня отвести для общения с Сережей, припоминает свои литературные дебаты с ним. Заодно купит что-нибудь Лилёнку. Она на него сильно в обиде, надо свою девочку чем-нибудь задобрить, и они, как раньше, сядут пить чай. Ося приготовит свой пирог с картофелем, и все будет хорошо. — Только прошу вас, не говорите никому об этой квартире, — повторяет Володя, — пусть это будет секретом. Пусть все идёт так, как есть. Это моя маленькая отдушина, не отнимайте её у меня, — он смотрит по сторонам, обдумывает, как выйти из подобного положения. А у Серёжи есть такой дом? Есть ли хоть что-то, что может успокоить его, как эта квартира Володю? Маяковский подходит к шифоньеру, открывает дверцу, тянется наверх за запасным ключом. Кладет его на гладильную доску Есенину. Тот мельком зыркает на суетливого хозяина, а после на ключик. Берёт его, вертит в пальцах, предварительно убрав утюг в сторону, чтоб не спалить ткань. — Когда задушит мир, приходите. Я появляюсь здесь не часто, так пусть для вас это тоже будет укрытием, — Маяковский мягко улыбается, поясняя своё решение полуложью, — мне нравятся люди, раздираемые изнутри. Но не то чтобы страстями, скорее борьбой. Чувствую родственность с такими людьми, которым неуютно в обществе. Которые ощущают свою чужеродность. Вот каких людей я хочу видеть в подсовываемых мне сценариях. Потому что я сам такой. И вы не должны потерять себя окончательно. Очень необычно со стороны Маяковского делиться такими тайнами, тем более с ним. Есенин откладывает ключик. Понимает, что стал невольным свидетелем небольшой обители, но, по его мнению, хватило бы и простого обещания, чтобы не разглашать нахождение «райского островка». Однако в этом жесте он видит нечто странное. Что именно, увы, не может объяснить. Володя никогда, вроде, не желал ему зла, не пытался навредить. Но и друзьями близкими назвать этих двоих было нельзя. Они были просто соперниками по перу, пусть их встречи и были весьма забавными. — Какая у вас все же добрая душа, Володь. Теперь секрет станет общим, — хмыкает Есенин не без иронии в голосе. Маяковский кивает, отходит к шифоньеру, вытаскивает белую блузу, брюки с меховым подкладом, пиджак. Галстук обходит как-то стороной. Одевается прилично, расчесывает волосы, смотрится в зеркало, прибитое к стене справа от дверного косяка, довольно хмыкает. Всё должно быть идеально, или не быть вовсе. Поправляет волосы, проводит рукой по подбородку, проверяя насколько гладко выбрит. Гладко. Идеально. — Вы готовы? Вам может быть помочь-с? — невзначай интересуется Володя, надевая чёрные носки. Прибирает диван, наблюдает с грустью пятна, оставшиеся на обивке от Есенина. Надо теперь и ее стирать. Тяжко выдыхает, приметив, что дом ему очищать предстоит еще долго. Видно за спасение всяких деревенских поэтов приходится платить куда больше, чем он мог себе представить. — А что, вам так понравилось снимать с других одежду? — огрызается Сергей, возвращает свое внимание к вещам. Ключ пока что кладет рядышком. Закончив с глажкой штанов, ищет глазами рубашку. Странно, разве он не брал ее? Взгляд невольно опускается на руки, что были весьма сносно перебинтованы. Он же не мог без рубахи сюда прийти? — Владим Владимыч, а где моя рубашка? — интересуется Есенин, отставляет утюг и оборачивается к Володе, взъерошенный и растерянный. — Ну, дык, того она, — сбивчиво начинает Маяковский, — дрань сплошная была, а не рубашка. На груди клока не было, воротник оторван, грязная и в крови. Такую не смастерить сызнова. Только выкинуть… — И вы ее выкинули? Маяковский кивает хмурясь. — Но она правда была сплошная рвань. — А пиджак мне придется надевать на голое тело? — усмехается Есенин и складывает руки на груди. На губах играет знакомая плутовская улыбка. — Ну почему же сразу на голое? — вскидывается Маяковский, снова проходит к шифоньеру. Открывает скрипучие дверцы, долго копошится и вытаскивает льняную рубаху с короткими рукавами. — Вот. Она мне мала, а вам сгодится. Сергей берет рубашку в руки. Хмыкает в одобрение, откладывает на край доски и берется за глажку пиджака. Как же это было тяжело. Руки буквально отнимаются после такой работенки. Вышло, конечно, не очень, но было уже до лампочки, как смог — так смог. Быстренько убрав с плитки утюг и остудив чугунную поверхность, начинает одеваться. Хотелось поскорее высвободиться из халата. Бесспорно, он удобный и теплый, но размер уж слишком велик, от чего дискомфортно. Мягкая ткань быстро скатывается вниз по плечам, стоит Сереже только немного ослабить пояс. Полностью развязать не выходит, уж больно крепкий узел завязал, а теперь, в бинтах пальцы просто не цепляли его.  — Домой привели, обмыли, обогрели, кровать уступили, теперь рубашку и ключ от убежища пожертвовали. Что же ваша добродетель от меня хочет? Спор какой выигрываете? Так за мой счет нечего… — настороженно бормочет Сергей, насупившись. Осторожно застёгивает деревянные пуговицы на рубахе, прячет ключ в кармашек. Рубашка велика и под пиджаком смотрится мято и объемно, но хорошо, что есть. Скорей бы домой, там уже переоденется во что-то нормальное. Пиджак впервые за долгое время пахнет хозяйственным мылом. Ни пота, ни грязи, ни вина на нем. Надев штаны, Есенин откладывает халат на гладильную доску, вдевает ремень в шлицы, затягивает на последнюю дырку, проделанную шилом вдалеке от заводских. У зеркала не задерживается. Что было ему смотреть на себя? Только одежда опрятна среди всего образа. А попытка привести ужас на голове в небольшой порядок не увенчивается успехом. Устыдившись чего-то, Есенин бросает эту затею. Теперь он баран не только на словах. — Я не играю в добродетеля, Сергей Саныч, просто хочу видеть вас прошлого. Всё прошлое. Как бы глупо не звучало, раньше, оно всегда-с, было лучше. Ну да что уж что теперь говорить, — Володя хлопает его по плечу, кивает на дверь. — Ну, поспешайте, ваше пальто такое же чистое, как и все прочие вещи, — кивает на чистоту брюк, сияя как медный таз. Его мания к чистоте велика, но пока вреда не приносит. Маяковский проходит в коридор, быстро надевает вычищенную обувь, чёрное пальто, берёт портмоне и закрывает дверь на ключ. Спускается вниз, консьержки на месте нет. Выдыхает. Лишние расспросы ни к чему. Стоит им оказаться на улице, Сережа недовольно щурится, прикрывает глаза рукой в ожидании, когда уйдут прочь эти мелкие черные точки. Какой же мир сейчас противно яркий и шумный, голова от него пухнет и раскалывается. Хочется вернуться обратно, а лучше опять в какой-нибудь кабак и до вечера, а может и утра. Но здесь есть надзиратель, которому он ещё и должен. Потому Сережа кутается сильнее, прячется за ворот пальто. По сторонам совершенно не смотрит, только мельком вперёд, ориентируясь по идущей впереди широкой спине, как по маяку. Столь забавное сходство Маяковского с маяком вызывает даже небольшой смешок, который Есенин прячет в воротник. Маяковский идет быстро, широко шагает через сугробы к трамваям, наблюдает за прохожими. В них всегда он находил образы для чего-то нового: для поэм, трагедий и пьес. Он искоса глядит за Сергеем. Тот утопает в пальто, едва выглядывает из-за воротника, щурится, шатается. Вероятно, давно он не был трезвым. Они останавливаются на площадке электрического трамвая в молчании. В совершенной неуверенности относительно своего места в этом городе, в своей семье. Володя пинает камешек под рельсы подходящего трамвая. Заходит внутрь, встает к окну, удерживаясь за поручень от качки. Задумчиво смотрит на Есенина и даже приблизительно не может указать, какие притязания хоть в каком-то направлении можно теперь счесть обоснованными. И уж вовсе не сумел бы объяснить, по какому праву стоит сейчас на этой вот площадке, уцепившись за петлю, влекомый неведомо куда движением вагона, а люди на улице расстаются, давая трамваю дорогу, либо просто тихо идут по тротуарам или мирно разглядывают витрины. Важно, что рядом есть сонный собеседник, на голову которого так и хочется положить локоток в глупом заигрывающем жесте. Маяковскому нужен был друг: очень сильно нужен был тот, кто его не знал, но понимал. — Вы скучали когда-нибудь по человеку, которого никогда не видели и даже не знаете? Последнее время хочется к кому-то потянуться, а этого кого-то нет. Только размытое пятно, фантазия и желаемый комплекс чувств в ничью сторону, — Маяковский вздыхает, мысли его снова занимает Лиличка. Как она там? Скучает ли по нему? Может, ищет и волнуется. — Ох, Володя, это ощущает каждый до того момента, пока этот человек не появляется. Родственная душа, так сказать, — бурчит Есенин, прислоняет голову к поручню. — Когда повстречаете такого, то тоска сама собой пройдет. А что касаемо меня, то да. Грустно за столько лет так и не встретить родного сердцу и душе человека, который бы не только понял, но и поддержал. Да. Это сложно, думается мне. Даже наши с вами встречи на сцене были мне теплее, нежели пребывание дома. Маяковский улыбается оттого, что вывел Сергея на контакт. Раньше это делал заводила Есенин, когда врывался в залы и подпрыгивал с гармонью наперевес, собирая вокруг себя всю округу. Хочешь — не хочешь, а втянешься в его игру. Володя словно по инерции теперь становится тем балалаечником, чтоб вытянуть из пьянчуги того деревенского мальчугана. Сколько они знакомы? Лет десять-двенадцать? С самого начала карьеры жизнь водит их по одним и тем же издательствам, и литературным вечерам. — Да, может время ещё есть. Мне всего тридцать… С половинкой, а вам и того меньше, вся жизнь еще впереди, — Володя задумывается и между прочим выдает. — Помнится, у вас был Мариенгоф. — А у вас Бурлюк — парирует Есенин. Отворачивается, закрывает глаза, болезненно вздыхая. — Шумно. Недовольно лепечет, кутается в пальто. С самого утра с похмельем его вытащили в социум. Это просто самое изощрённое издевательство, какое только можно было придумать. Сейчас его бесит даже простое нахождение людей рядом. Он слышит, как они шепчутся на счет этого громилы рядом, не понимая, кто стоит рядом с ним. Точнее они бы даже не узнали Сергея сейчас. Он зыркает на всех, поднимает взгляд наверх, пытается встретиться взглядом с собеседником. Как же сложно разговаривать с этим ГОСТовским великаном. Зазевавшись, Сергей не ожидает торможения трамвая, чувствует, как его несет куда-то в сторону выхода. Резко хватается за поручень и руку Володи, еле как оставаясь стоять на ногах. Маяковский мастерски перехватывает его за плечи и удерживает от падения. Сергей тихо матерится, массирует плечо, которое так неосторожно задел Володя. Вчерашний синяк не давал двигать рукой нормально, и вот, его снова задевают грубые руки. Когда Есенин выходит из трамвая, Володя на секунду затормаживает, сжимает руки в кулаки. Лёгкий такой, боже, кожа да кости, хотя что можно ожидать от человека, который кроме водки ничего не ест. Вчера он не обратил особого внимания на телосложение Есенина. Было много пара, грязи, да ещё и приходилось от вещей уворачиваться. — Прошу прощения, чуть вас не уронил, — с наездом извиняется Есенин. — Поэтому я предпочитаю ходить пешком, нежели кататься вот на этом. — Идти было бы далеко, не бухтите, — шагает к нему Маяковский, огрызается беззлобно и прячет руки от холода в карманы. Выдыхает пар и жмурится от солнца. Щеки покусывает легкий морозец. Володе по душе, конечно, больше ночное время суток, чем утреннее. Когда зимним вечером горят фонари и падает снег. В такое время стихи не писались. Он просто стоял, курил и говорил векам истории и мирозданью. — Далеко, зато без особых травм и скопления людей. Вас стоило только заметить, как все уже начали шептаться. Боже, все вокруг что-то хотят и скрывают, как же это эгоистично. А омерзительнее всего, что каждый из нас такой же эгоист, — неясно к чему громко возмущается Сергей. — Знаете, с окна квартиры, с того круглого, панорамного, очень красивый вид открывается на Екатерининский сквер. Особенно ночью, когда фонари горят слабовато, но все же подсвечивают сугробы и людские следы кажутся следами невиданных зверей. Чарующе. Вам, как любителю природы, должно понравиться. Может, напишите что-то такое же, как раньше, незамысловатое, — перебивает поток несуразицы Володя. Стихи о природе он не любил. Считал это верхом дурновкусия, пережитком прошлого. Пусть, сам он когда-то начинал именно с описи природы, но больше к этому не возвращался. Для него природа была хороша, но как предмет любования, не больше. Зарисовывал, правда, иногда на листах бумаги с поэмами то деревце, то солнце. В письмах изображал всегда животных, особенно в переписке с Бриками, будь то собака или кошка. — Обязательно загляну посмотреть. Может мне и выйдет накидать пару строчек про столь обворожительный вид… — выдавливает из себя Сергей, сбиваясь с мысли, и ускоряет шаг. Ненадолго задерживается близ одного из деревьев, чьи ветки осыпаются тонкой каймой снега и тянутся к земле. На них небольшой стайкой, сидят и щебечут птички. Сережа насчитывает штук восемь. Три на нижних ветках, остальные разбрелись по верхним. Маленькие, кругленькие, напоминающие новогодние шарики, птички чирикают о чем-то своем. Тянет руку к веткам, едва касается кончиком указательного пальца края одной, раздается тихий треск, птицы взметаются вверх, осыпают всю красоту на землю. Лишь на мгновение на лице возникает улыбка. Не наигранная или сценическая, а та улыбка простого паренька из деревни, кем и был он по нутру. Даже похмельное утро не может испортить этот короткий миг. Но улыбка постепенно сползает с лица, голова начинает кружиться, Сергей жмурится, отряхивает руки от капелек растаявшего снега. Маяковский ждет его, позволяет насладиться любованием, улыбается в мягкость шарфа. Облегчение разливается по всему телу. Есенин не меняется, трезвый он такой же счастливо-отстраненный от мира, где-то в природе спокоен и мягок. Хочется вновь, как раньше взять его за руку, тепло пожать, приобнять, посмеиваться и сыпать остротами в его адрес, чтоб он их так же отбивал и чтоб не унималась его пресловутая гармонь. Большими шагами, Маяковский протопывает по венам улиц, удаляется быстрее к магазину. По какой-то причине, ему некомфортно смотреть людям в глаза. Хорошо видеть их силуэты, но только не косые взгляды неузнавания. Поэтому на прогулках, Володя всегда шёл чуть впереди компании, чтобы было оправдание тому, почему он не смотрит в лицо собеседника. От этого могло показаться, что он целенаправленно вёл за собой товарищей. Самое смешное, что люди и впрямь следовали за ним. Но при этом Маяковский не знал, куда идти, ему просто неудобно было смотреть людям в глаза. Он останавливается, дожидается Есенина, когда, забываясь, опережает вновь и поспешает вперед. Есенин медлит, отряхивает пальто от налипшего снега, разглаживает, приводит себя в порядок. Он всегда был чистоплотной птичкой в плане своего внешнего вида, по крайней мере, пока был в себе. На публике никто не видел его в помятом костюме или же во вчерашней рубашке. И вот, эта птичья напыщенность и желание опрятности постепенно возвращается в его голову. Володя слишком быстро для него продвигается по улице, что было весьма грубо. Но спешить вприпрыжку следом за спутником он не намерен. Напротив, Сергей спокойно плетется следом. Несмотря на то, что рядом с дорогой слишком шумно и неуютно, Ленинград зачаровывает. Его не портят люди и присущий эпохе модерн, железные монстры, заменившие лошадей и кареты, утратившие живость и природность. Только поблескивающий в обеденных лучах солнца снежок, едва примятый подле деревьев лапками птиц и красными ягодками рябины, радовал тщедушную душонку. По улице разносятся крики резвящейся во дворе детворы. Видно, они устроили снежную войну, строят из огромных сугробов баррикады. Это вряд ли обрадует дворника, который с утра сгребал этот самый снег в кучи. Как бы противно ни было сейчас на душе и во рту, но неторопливая прогулка успокаивает. Сергей предпочитает более тихие места, чтобы можно было посидеть в одиночестве и подумать, нежели вот так быстро бежать мимо прекрасных моментов и мест. Оставшуюся дорогу он предпочитает молчать, не прибавляя шага. Разглядывает птиц, людей, плакаты более свежим взглядом. Ранее, прогулки были лучшим времяпрепровождением, когда Есенин был еще в своем уме. Частенько он устраивал вечера не в душных зданиях, а где-то на площадях, в аллеях. Зачем душить себя бетонными стенами, когда его воля звала? Такова была его политика. Петляя по подворотням, они наконец-то доходят до деревянного двухэтажного домишки. Маяковский открывает деревянную дверь, запускает сначала Серёжу, потом, пригибаясь, заходит следом. Некогда большой боярский дом теперь разделён на четверых хозяев и планируется поделить ещё. Когда-то выделанный по-царски деревянный домик теперь закопчен, изъезжен и кое-где потрёпан. Поселившийся пролетариат следил за своими квартирками, но не за домом в целом. Сергей издали осматривает здание, подмечает небольшой пристрой. Он практически полностью утопает в снегу. Им явно не пользуются в зимнее время или полностью забывают о небольшом домике, больше похожем на кладовую. Детский интерес узнать, что же там, на секунду возник в голове, когда его заталкивают внутрь здания, оборвав все мечты сразу. Пожалуй, сейчас Володя и не понимает, почему Есенин недовольно смотрит на него, с явным намерением пнуть в колено. Маяковский заходит следом, поворачивает налево, подходит к белой деревянной двери, собирается с духом и стучит. За дверью слышится возня, неразборчивое бурчание и шлепанье босых ног. Когда дверца отворяется, из-за неё выглядывает низенький мужичек лет шестидесяти — шестидесяти пяти. Лысоватый, кругленький, ниже Есенина на голову. Он теребит белесую редкую бородёнку и глупо улыбается гостям. — Поклеп Поклепыч, здравствуйте, — басит Владимир громче положенного, видно его знакомый туговат был на оба уха. — Как вы? Как жизнь ваша? Позвольте войти, я тут по делу к вам… Старик прищуривается, по лицу его пробегает тень сомнения, рука тянется к карману. Из старой вельветовой жилетки неспешно достает пенсне, водружает на нос, приглядывается к Володе, разулыбчивается. — Володю, ти? Заходь-Заходь, давно тебе тут не було-сь — с хрипотцой тараторит бойко старик, отступает и позволяя пройти. Маяковский кланится, затягивает за собой Есенина. В квартире у Поклепа Поклепыча кажется все сделано из стекла. Под потолком на жгутиках застыли стеклодувные птицы, распластав в полете крылья навсегда. От малейшего дуновения ветерка они покачиваются, бьются друг о друга стеклянными боками, словно щебечут. Зеркало в прихожей висит в стеклянной раме. Ручка двери, крышка тумбочки и даже крючок, на который вешали верхнюю одежду, тоже из стекла, только более толстого. — А це що за молодик? — Как кто Поклеп Поклепыч, вот-с знакомьтесь, знаменитый Сергей Есенин, — выдвинув вперёд Сережу, отвечает Маяковский. Есенин пожимает крепкую руку старичка, вежливо здоровается, а сам всё озирается и диву дается убранству дома. Стеклянные звери стоят на столах, держат в лапах небольшие мисочки в просящем жесте. В шкафу, за морозным узором стекла стоят бокалы, небольшие вазочки разных цветов и другие стеклянные изделия. Глаза разбегаются в разные стороны, спешат зацепиться за что-то одно, но подобное Сергей видит впервые. Проходит следом за беседующими мужчинами, молчит и смотрит по сторонам с приоткрытым ртом, как ребенок. — Це той, шо про природу пише? Чудово, радий нашому знайомству,  — интересуется Поклеп Поклепыч, проводит их в стеклянную залу. Там, на стеклянном столике стынет чай в прозрачной чуднОй кружке. Края ее неровные, создают иллюзию бесконечной бури в чае. Поклеп Поклепыч садится на диван, берет чашку, сюрпает, чмокает подлавливая челюсть, что норовила упасть в горячий чай от размягчения. — Навіщо завітали, Володь? — Да помните вы мне полку делали? Ажурную, из тёмного стекла. — Пам’ятаю ще, а що? — Разбилась, Поклеп Поклепыч, такие вот дела. Не могли бы вы мне новую сделать? Я заплачу сколько надо. Точнее Сергей Саныч заплатит. — Та що ти? Ціна фіксована. П’ятдесят карбованців і ваша полиця. Зараз пошукаю креслення. Десь вони були … Поднимается с дивана со стеклянными подлокотниками, скрывается за очередной дверью со стеклянным витражом. Через пару продолжительных минут прошаркивает к мужчинам, подает каталог с бедноватенькими рисунками собственных работ. Маяковский передает его Сергею, отвлекая его от разглядывания птиц под потолком. — Выбирайте, какая лучше, — дает Есенину указание, а сам закладывает руки за спину. — Лисієте ви Сергiє Олександрович  — вдруг подмечает Поклеп Поклепыч, обходя Есенина со спины, и садится на диван. Владимир делает вид, что не слышит этого замечания, но желание посмотреть так ли это или нет никуда не девается. Листы небольшой книжки быстро пролистываются, мелькают картинками перед глазами. Сергей успевает просмотреть практически все, когда его нагоняет замечание от старичка. Руки чуть не роняют книжицу, спешно прижимают ее к груди, громко захлопывая. Есенин не знает, как реагировать. Шутить ему не хочется, язвить тоже, а скажет он что-то резкое в ответ, так зря обидит старичка. Удрученно вздохнув, протягивает Поклепу Поклепычу его книжечку, зло смотрит на Владимира. Тот осторожно пытался отступить, чтоб посмотреть, правда лыс или нет. Предупреждающий взгляд заставляет его замереть и бросить затею. — Номер восемь подойдет идеально, — Сергей быстро отступает к стене и сводит напряжение к нулю, — ну, чему быть, тому не миновать. И старость нагоняет слишком быстро, чтобы беспокоиться о ней. Он прячет руки в карманы, чуть потряхивает головой. Выбранная им полочка выполнена в морской тематике. В одном ее углу изображён рисунок скал и ударяющиеся об их края волны, брызгами разлетающиеся в сторону. На протяжении всей остальной полки нарисовано спокойное море и пара парящих чаек. Этот стеклянный пейзаж чем-то напоминает Маяковского. Вроде, такой же спокойный и тихий, но в другое время вспыльчивый, буйный. Подобно волне набегает на выставленные скалы. Разбивает себя на части, но не сдается. Да, это идеально подходит. Сергей отворачивает голову к окну в нежелании больше говорить. Раньше именно он в компании не умолкал, мешая или попросту не давая другим ответить на поставленные вопросы, потому что отвечал на них сам же. Он смотрит на разговорчивого Маяковского, и ловит себя на мысли, что необычно видеть его таким — говорливым. Подмечает живые переговоры со стариком. С ним-то на сцене Маяковский только скалится, поддевает, распаляет интерес Есенина и публики. А сейчас, как ни посмотри, вполне обычный человек. Даже говорить нормально умеет. Есенин горестно поджимает губы, переключает внимание с воспоминаний на реальность, иначе опять впадет в апатию, а после в истерику с желанием напиться, точно разбив половину дома этого старичка. И вряд ли в этот раз Володя сможет остановить человека с куском стекла в руках, который может в любой момент убить этим самым куском. Он снова глядит на полочки. Небольшое деревце, похожее на березку, особенно нравится ему. Любит он этих стройных красавиц леса. Изящные стволы и легкое белое платьишко в черную полоску всегда радуют глаз. А эти зеленые кудри и серьги невероятно прекрасны в середине июля, когда знойное солнце опускает их ветви к земле. Словно девица рыдает о неразделённой любови. Вот так забредаешь по тропинке в лесок, под ногами трещат сухие ветки и листва, а над головой перешептываются меж собой деревья. Они словно говорят о тебе, обсуждают, что делать с тобой — человеком. Позволить ли ему выйти из чащи или же завести его еще глубже, что бы тот сгинул? — И шел он день, другой, Ведомой лишь тропой одной. Не знал еще скиталец дальний, Что не вернется он домой. Негромко произносит Сергей, когда к нему подбегает старичок. С этими видами легко забыться, и потому Есенин поначалу совершенно теряется где-то в мыслях. Вроде, всё, что на сегодня запланировано, сделано. Маяковский направляется к выходу, но цепляется взглядом за тумбочку с зеркалом. Его привлекает небольшая статуэтка: кошка с собакой в игре друг с другом совсем забылись, и кошка, повалив пса, принялась вылизывать его морду. Сделано это настолько мелко и детально, что Володя поражается точности работ старика. Осторожно вытянув статуэтку к себе на ладонь, он обращается: — Поклеп Поклепыч, пади сюда. Могу я у тебя её купить? — Ну купуй, чому ж ні? Дуже сподобалося? За десять цілкових віддам,  — хитро смотрит старик и ломит цену, но Маяковскому плевать. Он думает, как преподнесёт эту статуэтку своему кисику. Как поцелует её рученьку, а она его в лоб в ответ. Как поставит это на тумбочку и как памятен будет этот день для нее. — Вор и плут вы Поклепыч, да руки золотые, — выдыхает он и достаёт портмоне, — когда полка будет готова? — Так-це, до кінця наступного тижня,  — заявляет гордо старик, выхватывает десятку и прытко достает из шкафчика коробочку с какими-то рванейшими газетами. Укладывает в неё статуэтку подает Маяковскому. Володя убирает коробочку в карман, оглядывается снова на тумбу. Пальцы подхватывают ловко воробушка, застывшего в вечности. Тот трясет головой, распушив перья, отряхивается от влаги, приоткрыв клюв. Маяковский оборачивается на Есенина. — На вас похож, — поднося к нему на ладони воробушка. На свету, переливающийся всеми красками, выделанный из тёмного стекла он выглядит особенно живо. — А этот… сколько стоит? — интересуется Володя. — Ох цей? Та за сім карбованців і забирайте. Ще хочете, може ще якусь дрібничку пригляньте-с. — Нет, я вам на этом благодарствую, — качает головой Володя, оплачивает очередную покупку и разглядывает, довольный, воробушка. Ну точно, Есенин! И пока не отвлекается, да момент не теряет, вкладывает птицу в ладонь товарища. На его ладони воробушек казался не таким уж и крохой. Вот жешь декоративный мужичонка. Всё в своих руках делал несуразным, но пристально обаятельным. — Вам-с на память-с. Сергей принимает пташку с ухмылкой. Естественно в небольшой фигурке прослеживается сравнение с ним. Не мог же просто так Маяковский подарить ему такую вещицу: уж больно мил он с тем, кто разгромил его ванную, да и просто свалился на голову, как снег с крыши. Кончиками пальцев Есенин касается стеклянного клюва птицы и проводит по спинке, ощущает прорези перышек. И как можно быть таким странным человеком, как Маяковский? То осуждает, то дарит подарочки. Сергей поднимает голову вверх, когда Володя начинает что-то говорить. Мурашки проходятся по спине, от чего ноги сами делают шаг назад. Нельзя сказать, что Маяковский его пугает или доставляет дискомфорт, но что-то из предчувствий наказывает отойти. Становится как-то не по себе. Видно, Сергей еще не до конца вернулся в трезвый ум. Спрятав воробушка в карман пиджака, дабы тут же не посеять, он благодарит сухо Маяковского и выскакивает в прихожую. — А за полку вам Есенин заплатит, — обращается Володя к старику, который явно не покупке безделиц рад и ждет суммы поболее. Маяковский склоняется к Сергею, шепча: — Вам денег-то хватит? Не все, надеюсь, пропили? — мягко хмыкает, выпрямляется. Что за прелестная картина сейчас играет у него перед глазами! Как её можно было упускать ранее из-за своей дружеской враждебности? Видно повзрослел. И видно оба они постарели, не до глупых препирательств им теперь. — Та звичайно… Полка вам, з вас, любий, п’ятдесят карбованців, — продолжает Поклеп Поклепыч. Есенин достаёт из внутреннего кармана небольшой сверточек купюр. Пусть он и просиживал дни в кабаке, а в оставшиеся пропивал дома, но даже в полусознании он что-то да писал. Иногда выходило лучше, нежели, когда он был трезв. Уж больно правдивые стихи получались. Нестандартные для стиля самого мужчины, но читателю нравились. И так, он имел деньги на свои очередные пьянки и женщин, чтобы забыться вновь. Как раз те деньги, что он сминает сейчас в руке, Сергей собирался потратить в кабаке, что бы горький алкоголь стал его сладостью вновь, а также на дам, что с радостью согласились бы скрасить ему вечер своей компанией. Даже как-то расставаться с ними жалостливо, ведь планы были грандиозные. Но стоически отсчитав нужную сумму, Есенин протягивает их довольному старику, который тут же начинает их пересчитывать. — Ты их только не спусти за зря, вон глазехи то как загорелись, — прерывает радость Поклепа Володя. — Руки золотые, а такому человеку достались, эх вот ведь жизнь. Он хмыкает, наблюдая как старичок дрожащими руками перебирает измятые купюры, и, позволив Есенину честь по чести рассчитаться, отступает назад — к выходу. Маяковский не знает, есть ли сейчас у Сергея деньги или нет. Но если тот сознается, что остался на мели, то он только пожурит его за несостоятельность, а потом предложит зайти в буфетную. Купить по пирожку, а ещё лучше в столовую. По супу закажут, может котлетку какую плохонькую, да чая горячего. Здесь везде на совесть кормят, а у Володи денег сейчас с лихвой. Месяц назад за сборник выручил сто двадцать рубликов, да проценты к ним медленно накрапывают, чем не счастье для него? То, чему он полностью посвящал себя, теперь приносило большие деньги. Часть забирал себе, а часть откладывал в банк. Потом и Лиленка свозит куда-нибудь за границу на деньги эти. Как ей нравится Париж и французские платья! Как она кружится в них на площади, как танцует. И как больно хлещет по щекам шелком, расшитым медью. Сергей же как прикованный смотрит вдаль проема, за спину хозяина, в залу со стеклянным сервантом, довольно быстро натягивает на ноги ботинки и, толком не надев пальто, выходит из квартиры, не прощаясь. Дверь подъезда с глухим ударом влетает в стену, когда он выбегает из дома нараспашку — пальто висит на одной руке. Володя непонимающе моргает, смотрит в растерянности вслед Есенину. Как-то слишком быстро тот закопошился. А Сергею не по себе. Ему неимоверно душно, и он надеется, что никто из присутствующих не заметил, как потяжелело его дыхание. Паника проскакивает во взгляде, когда он видит, что помимо Маяковского и старичка в квартире еще кто-то есть. Ужаснейшее чувство раздирает сознание в клочья, не дает собраться и успокоиться. Он видел, точно видел в одном из отражений полок того, лишнего человека в их компании. Отражение было размыто, и Сергей точно не понимает кто это и какого пола, но он видел! Этот черный силуэт преследует его не первый месяц. Но стоит Сергею переспросить своего путника или гостя его дома, не видит ли он кого подозрительно, как ему отвечают мол, не видели и знать не знают. А этот человек словно насмехается над ним такой игрой в прятки. И каждый раз выходит победителем, так как никто не может его найти. Это ужасно давит на голову. Есенин все меньше и меньше ощущает ту тонкую грань реального мира и фантазий мозга. Может он сам выдумывает: может, этот человек есть неудачные блики и отражение полочек шкафа? Но как Есенин мог перепутать силуэт шкафа с человеческим? Не мог же? Он оседает камнем на лавочку и хватается за голову, сжимая в пальцах пряди волос и громко выдыхая. Сергея начинает постепенно отпускать, на улице он чувствует себя более спокойно, нежели в помещении. Боже, что он делает. Так невозможно жить. Если так продолжится, то он и правда сойдет с ума. Прекрасно понимает, но не может пойти против своего страха. Неужели в квартире и правда был кто-то лишний? А может его специально привели именно сюда? Что же Володя делает… не мог же он после его «спасения» ночью, так поступить? Или, наоборот, это месть за все? Вопросов становится всё больше, а ответов просто не находится в похмельной голове, и Есенин уходит лишь сильнее в себя от стресса. — Що це з ним?  — задаётся вопросом старичок. — А бес его знает, Поклеп Поклепыч, ладно, пора мне, спасибо вам большое, — быстрее прощается со стариком Маяковский, надевает картуз, пальто, повязывает шарф и, крепко пожав руку старику, выходит, довольный покупками. Глазами разыскивает Есенина. Неужто сбежал? Если ему так противно нахождение в компании с Маяковским, сказал бы сразу. Стоило к нему ближе склониться, так побледней весь. Что с этим балалаечником? Вроде уже не пьян, а может, уже и не надо алкоголя, чтоб баловать свою жертву бредом. Володя находит Есенина быстро. Вопреки всем ожиданиям, тот не сбежал. Сидит, вон, на лавочке, раздетый, голову на руки уронил, молчит о чем-то. Ничему Сергея жизнь не учит, как ещё с пневмонией не слег? Совсем себя не бережёт. — Вы как себя чувствуете? Плохо стало или мое общество вам так претит? — интересуется Маяковский, набрасывая на светлую голову собственный картуз, и садится рядом. Затем достаёт пачку сигарет из кармана и протягивает её Есенину. — Или Поклепыч так не нравится? Вы зря так, он старик-то не плохой, жизнью исправленный. Пил по-черному в одиночку, а когда в пьяном угаре ему челюсть сломали, вот тогда он испугался. Стеклодув он по смыслу жизни, знаешь, как перепугался, когда понял, что дыхнуть не может. Даже шар выдуть не умел. С водкой тут же завязал, челюсть лет пять восстанавливал, а как восстановил, так за работу принялся, да с таким остервенением, что я диву давался. Ну, стал заказывать у него понемногу. То стеклянное перо с заправкой, то чернильницу, то ради шутки эглет просил стеклянный подбить, так что очень забавен старик, вы не серчайте на его правдивость. Он, может, глупости говорит, да дурного ничего не хочет. Есенин уже более спокойно опускает руки на колени, отклоняет предложенную сигарету, опускает голову. Неизвестно, что именно он находит в затоптанном снегу у ног, но рассматривает с выделанным интересом, лишь бы Маяковскому в глаза не глядеть. Ему не по себе рядом с ним. Уж больно ласков Володя. Подозрительно. Однако Есенин чувствует и какое-то облегчение, находясь в столь необычной, во всех смыслах, компании. Он не понимает почему, но когда даже они на сцене, то ощущает себя спокойно, словно так и должно быть. Дозволяет себе грубые слова к этому человеку и принимает ответные, всё больше распаляясь. Неправильно… Подумать только, как запестрят заголовки газет, если кто-нибудь узнает о подобном, что он и всеми известный Маяковский проводят дружеские встречи. Скорее всего, половина и не поверит в такое, другие посмеются, примут данное за нелепую шутку, а остальные просто не прочитают вовсе. Ну кто поверит в дружбу между Есениным и Маяковском, когда на сцене они чуть ли не дерутся друг с другом за каждое слово? Да-а, было бы интересно почитать об этом. Маяковский затягивается, выдыхает клубы дыма и откидывается на спинку скамейки. Что-то в нем сейчас не унимается. Володя всегда такой, слишком тихий, или слишком громкий. Воспринимает вещи близко к сердцу, или вообще не воспринимает всерьез. Слишком чувствительный, или слишком бессердечный. Ненавидит каждой фиброй своего существа, или любит каждой частичкой своего сердца. Для него не существует золотой середины. Или все, или ничего. Он хочет всё и довольствуется ничем. — Да вы бледны, Сергей Саныч, заболели то ли? Горячка на вас напала? Пойдемте до столовой, хоть супом горячим вас угощу, заболеете же, декабрь месяц на дворе, шутки что ли? — сбавляет тон, поднимается с лавки и смотрит на Сергея. — Уж не знаю, что с вами происходит, но это ненормально, врачу бы вас показать, — тяжело выдыхает, касается ладонью лба Есенина, — горячий вы, ну право, простыли, запахнитесь да пойдемте, я мёда добуду, лимона, куриный бульон сготовлю, ну что же вы… Есенин, может, болен и не был, но это не мешает Владимиру уже понастроить планы по спасению его души и тела. Чувствительный до чужих проблем, он руководствуется порывами, чувствами, эмоциями и никогда не мыслит рационально. Потому и ЛЕФ ведет Осип, и активами Маяковского распоряжается Лиля. Володя только в кабак может пойти с Бурлюком, потратить рублей пятнадцать лирической мелочи, потом вернуться домой. Кстати о доме, зайдет к Лиленку ещё. Совсем забегался с этой кудлатой проблемой, но вот, он смотрит в голубые мутнеющие глазенки и отчётливо понимает, что не сможет отпустить Есенина просто так обратно, по миру. Ну точно воробушек, никакая не корова в лаечных перчатках. Так, запутавшийся ребёнок. От бесцеремонного прикосновения ко лбу Сергей незадачливо смотрит на Маяковского, щурится от солнца. На один миг чувствует себя совсем маленьким мальчиком, которого опекают от всего вокруг, будь то собака или соседский хулиган. Такое странно-приятное чувство, что Сергей даже не сопротивляется, спокойно прикрывает глаза. — Нет нужды так беспокоиться, Володь. Все же в порядке. Есенин надевает нормально пальто на порядком продрогшее тело, дышит себе на руки и прячет ладони поглубже в карманы. Рассказывать кому-то о своей выдумке Есенин не намерен боле. Единожды говорил об этом своему товарищу, так тот просто посмеялся, сказав, что эта страшилка для детей. Однако страх реален, все взаправду. Настолько, что Сергей практически не может находиться в помещениях долго и один. Неспешно тянет с головы картуз, снимает с него пару светлых волос. Непорядок будет, если драгоценная дама Владимира найдет на его шапчонке чьи-то чужие волосы, хотя будет забавно. — Знаете, Володя, может быть, когда-нибудь за кружкой чая я вам и расскажу правду, но покамесь это мой личный секрет. А если этот день не наступит, значит я просто подвел в очередной раз ваши ожидания, — он поднимается со скамьи и на пару шагов отходит от Маяковского. Смотрит на него из-за плеча. На лице возникает едва заметная печальная улыбка, с той капелькой бывалой задорности, и Есенин медленно шагает вперед. — Думается, мне пора домой, как и вам. Последняя ль это наша встреча? Иль ж мы вновь смахнемся на сцене жизни, пред толпой зрителей, где из нас останется один? Буду ждать. Маяковский только брови сводит в недоумении. Хочется его задержать, но разве можно так? Есенин — свободный мужчина, который вероятно сейчас пойдет и напьётся, и не будет на нем этой белой блузы, и бинты с рук спадут. Выдохнув, Володя как бы смиряется с тем, что это изменить ему не под силу, делает пару шагов вперёд, встает перед Есениным, чтоб ещё чуть-чуть удержать мгновение при себе. Надевает картуз, улыбается ему ободряюще и кивает. — Хорошо, Сергей Саныч, раз вам пора… — протягивает руку на прощание, но вспоминает, что они перебинтованы, опасливо отдергивает, прячет в карманы. Обнять Есенина – край, скандал и высшее неуважение. Всё же Сергей ниже на двадцать сантиметров и Володе придётся склониться, чтоб обнять, положить голову Есенина на плечо, делясь теплом. Потому делает шаг вперед и, чуть склонившись, глухо, но внушительно говорит:  — Вы приходите, приходите обязательно, когда совсем невмоготу станет, я вас ещё не раз чаем попою и бес с ними, с этими секретами, не сгубите себя окончательно. Отступив, устыдившись порыва, он тепло улыбается на последок, что б уж совсем не сгубить и так печальную атмосферу. — Ну, до свидания, Сергей Александрович, — громыхает Володя чересчур жизнерадостно и уходит прочь, в глупой надежде пересечься позже.