Про пешеходов и разинь, вонзивших глазки небу в синь

Маяковский бы и мог ещё сутки потаскаться за ним, как большая нянька, удерживающая от глупостей, но, зная взбалмошный характер Есенина, тот сбежал бы сверкая пятками от такого гостеприимства. Лучшее гостеприимство для Сергея — его отсутствие. Сердце бьётся быстрее, Маяковский только шагу прибавляет, спешит к трамвайным путям. Надо домой, к Лилёнку. Она обязательно его успокоит. Такого битого, приголубит, обнимет. Она обязательно заберёт эту внутреннюю тоску. С Сергеем ему легко общаться, но не прощаться, возможно, это знак свыше и благословение для диалога с Бриками. Лиля чётко выставляет рамки для его извинений, для ласки и любви. Хочешь — не хочешь, а держать себя в узде приходится. Володя спешно впрыгивает в вагон, оплачивает проезд и выглядывает в окно, с трепещущим сердцем ожидая, когда покажется его дом. Панельное восьмиэтажное здание серого цвета, не примечательное, но такое родное. Даже слезы на глаза наворачиваются. Выскочив из вагончика, он быстрее направляется в квартирку. Володя счастлив, бежит, дорог не разбирая. Поднимается на шестой этаж по ступеням, почти летит, перепрыгивая через четыре ступени разом, взметается с прыжка на лестничную клетку, останавливается у дверцы входной. Замирает, стараясь унять сердце и нормализовать дыхание. Оправляя одежду, ещё раз шумно выдыхает, подносит кулак к дубовой двери и стучит очень тихо. Никто не открывает. Стучит снова погромче, а внутри всё начинает болеть и тянуть. Но вот щёлкает замок, дверь открывается. На пороге стоит накрашенная Лиля в своем сером платье с изумрудной вышивкой. Последнее слово моды Парижа по нынешним временам! Володя улыбается, шмыгает носом и обнимает Лилю. — Милая моя, я так скучал, — тихо скулит, рук не разжимая. Целует её в жидкую косицу, накрашенную щеку. — Володя, отпусти, ну, Волосик. Боже, ты же холодный, а если я заболею? — причитает женщина, выставляет руки, выпутывается из объятий и морщится, оправляя платье. — Тогда я сгоню сюда всех врачей мира, только для тебя, — распаляется Володя. — От тебя снова сигаретами воняет, — продолжает женщина, словно не замечая его слов. По лицу её видно, что она уже утомлена Маяковским. — Проходи, раздевайся. Ося уже пирог приготовил, — отстранённо кивает на коридор, ведущий в кухоньку, и отходит назад. — Лилёнок, милая, подожди, — ловит он снова её руку, целует ладошку и вкладывает в неё стеклянную фигурку. — Любимая, прости меня, что я тогда вспылил, я же не хотел тебя обидеть, милая. Право, я больше не буду при всех зачитывать стихи о любви к тебе, Лилик, ну, ты надулась из-за того глупого сравнения тебя с фонарным столбом улицы? — не унимается Маяковский, вьюном у неё под ногами ходит. Пригибается, чтоб быть ниже неё, заглядывает в глаза и просит прощения, забывая о мужской гордости, лишь бы простила и не прогнала. Куда же он без неё? Лиля только головой качает и поджимает презрительно губы. — Извинений. — Что? — Я думаю, что ты оскорбил не только меня подобным поведением. Гости тоже были не в восторге с твоего бескультурья, наглости, похабщины! Ладно, ты сам хочешь быть посмешищем, но не делай из меня игрушку, — чеканит каждое слово, словно в крышку гроба забивает гвозди, властно берёт Володю за подбородок, обманчиво нежно поглаживает по щеке, ожидает от него действий. — Хочешь, я перед ними тоже извинюсь, только Лилик, прости меня, прости! — целует руки женщины, чувствует, как дурно становится. Но женщина расплывается в улыбке, целует Володю в лоб, шепчет: — Тогда у меня есть идея. Почему бы тебе сызнова не созвать гостей? Купишь вина, и вкусностей. Я хочу печенье-звёздочку. И заодно во время застолья, пока все трезвые, ты встанешь и извинишься перед всеми. — Но… — Ты опозорил мою честь, Волосик. На такое нельзя просто так закрывать глаза. А то говорить о любви ты можешь, но разве после всего, что ты сделал, ты меня любишь? — Люблю! — кричит мужчина так, что соседи из входных дверей носы показывают. Лиля дёргает Володю за подбородок, заводит внутрь, вцепляясь ноготками, и захлопывает дверь. — Перед соседями за свой концерт извинишься тоже, — безапелляционно командует Лиля. Маяковский хмурится, касается подбородка. — Хорошо, любовь моя, хорошо, всё сделаю. В любви обиды нет, — вторит мужчина, уверяется в своем чувстве сильнее. Целует рученьки женщины, лепечет, прижимается лицом к плечику. Нежно целует её через платьишко в руку. — Ну, пошли милый, я тебе чая налью. Ты у меня такой послушный. Мой милый, любимый щеник. Женщина смеётся, касается пальцем его носа и уходит на кухню, не дожидаясь его. Отношения, некогда начинавшиеся как равные, стали бесконечной кабалой для Маяковского. Он хватается за Лиленьку, как за соломинку, а она только смеется и испытывает его терпение. Проверяет его границы, наступает на горло все чаще и чаще, смотрит, где Володю ломает, и раздвигает границы еще шире. А он всё не ломается. Хрипит, уходит и возвращается к ней, когда немного успокаивается. Валяется в ногах и просит прощения, умоляет пустить в семью, быть рядом. Маяковский знает себе, как поэту, цену, но всё-таки в нём всегда остается неуверенность. Он как никто нуждается в поощрении, похвале, признании и всегда напряжённо и подозрительно всматривается в слушателя, когда читает новые стихи. Он счастлив, когда Лиля говорит, что ничего в искусстве не может быть лучше его поэзии, что это гениально, бессмертно и что такого поэта мир не знает. Володю это цепляет, он пишет больше, всё посвящая ей. Лиля редко находит повод для беспокойства, но однажды слишком издёргивается после строк: «Если      я    чего написал, если      чего      сказал — тому виной      глаза-небеса, любимой        моей       глаза», — Мгновенно ревниво и банально Лиля представляет себе небесно-голубые очи, и в голове мелькает: «Кто?» Маяковский продолжает: «Круглые       да карие, горячие    до гари». Лиля успокаивается. Смешно пугаться. Глаза-небеса Маяковского, могут быть какие угодно, только не голубые. Терпит женщина и громоздкие поэмы, и стихи. Однажды, году так в восемнадцатом, когда Володя, гуляя с ней по Ленинграду и размахивая исписанной тетрадью, в очередной раз дарил свои стихи, то зачитывал их на всю улицу. — Владимир, прошу вас, прекращайте. Хватит про меня, пишите про природу. — Как природу? — опешил Маяковский, побледнел, разозлился, — природа вам нужна? Вот она! И разорвал тетрадь, в которой находилось очень много неопубликованных стишков. Затем выбросил в воду бумагу и ушёл. Появился только спустя месяц, написав что-то про природу. Плохонькое. Всё отплёвывался и говорил, что лучше вообще не писать, чем писать такое. И вот, когда мужчина всё вроде усвоил, — опять неудачный стих. Сравнил её так отвратительно с каким-то столбом. Она занимается балетом, а он её столбом. Неотесанный грубый мужлан, которого так любит Осип. — Я дома, — улыбается Володя, снимает пальто, обувь, моет руки и идет на кухню к Осипу Максимовичу. Тот неспешно курит и читает газету. — Оська, привет, — расплывается Володя в улыбке. — Володя! Как раз к пирогу. Сейчас, он подстынет немного, полежит, и сядем трапезничать. — Хорошо, какие новости в мирике? — интересуется беззаботно Маяковский, забирает изо рта Осипа папироску, дымит, выпуская клубы в потолок, ещё пару раз затягивается и вкладывает обратно Брику в губы. Осип улыбается непосредственности сожителя, достает окурок изо рта, тушит и вслух зачитывает. — Патриарх Тихон возглавлявший Русскую православную церковь в декабре 1917 года умер в больнице, не смотря на помощь врачей. Патриарх на себе испытал «пролетарское» отделение Церкви от государства. Тихон пытался, как мог, саботировать советскую идеологию, совершал преступления против новой власти, «обличая» ее в своих кляузах — «Воззвание» и «Обращение к Совету народных комиссаров». Постоянная клевета на советскую власть в лице Антирелигиозного комитета (АРК) с Емельяном Ярославским во главе не могла остаться незамеченной. ОГПУ принялось исследовать ненависть Патриарха Тихона к советскому человеку. Его «дело» вел чекист Евгений Тучков. Патриарха осудили на 15 лет за клевету и разжигание ненависти. В результате Патриарх умер на рудниках в Сибири от язвы из-за частого переедания. — Туда ему и дорога, — кивает Володя, помогает разделать пирог на маленькие кусочки, сготавливает чай. — А как дела в литературном мире? Маяковский интересуется всем, от политики до новых книг, потому что читать не всегда успевает — слишком занят в ЛЕФе, стихи пишет, портреты рисует. Иногда радио может послушать, но до газет руки никогда не доходят. Да и образование его оставляет желать лучшего. Потому Осип стал ему едва ли не духовным наставником. Если он советует книжку, Володя всегда найдет на нее время. А если нет, то Ося расскажет интереснее, чем Маяковский прочитает. — У Мариенгофа «Циники» вышли. — Мне нет дела до имажинистов, — отмахивается Володя. — Позвольте Володенька, это одна из самых новаторских работ нашего века. Необычный стиль и язык. Всю первую часть романа я испытывал почти физическое отвращение к его главным героям. Думаю, что именно здесь многие оставят роман. Но далее происходит привыкание к этим «лишним» людям, вовсе не являющимися героями нашей эпохи. Скорее это именно «обломки старого мира». Причём обломки грязненькие и гаденькие, как те вши, которых они давят на своем теле. Вам стоит ознакомиться. Лучше вас никто не напишет стихов, но надо знать своего врага в лицо, так сказать-с. Прочтите, напишите рецензию. Тем более, ваша последняя книга в печати разошлась довольно быстро. Не пройдёт и года, как ваше имя будет звучать из каждого радиоприемника. Володя светлеет на глазах. Похвала Осипа ему в радость, принимается за чистую монету. Подходит к Осе, целует его в макушку, приговаривая: — Дай поцелую тебя в лысинку, — приговаривает Маяковский, поглаживая мужчину по плечам, — ты у нас такой хороший. Позовешь Лилёнка? Я пока чая всем налью.

***

Приятный день заканчивается, не успев начаться. Стоит Володе скрыться за домом, Есенин спешит к себе. Транспорт решено обойти стороной от греха подальше. Идти приходится долго. На улице шумно, но теперь никто не бежит вперёд, не тараторит на ухо. Вроде, свобода. Что с Маяковским делается сейчас, он и думать не хочет. Зря, наверное, он оставляет того человека одного. Сергей уже знает, куда так довольно спешит Володя. Знает ведь, что будет, стоит тому переступить порог дома. А ведь Есенин мог бы просто не дать ему уйти, предложить небольшую прогулку, а после утянуть в ту самую квартирку на чай, а там глядишь уже и ночь. Была тонна вариантов как не дать Маяковскому снова губить себя. Но ведь всё должно идти своим чередом? Он должен ползти обратно домой, под каблук своей ненаглядной. Кажется, об этих необычных отношениях не шепчется только ленивый. Даже Марина скандал не такой сделала своей любовью с Парнок. Зная, какой дерзкий и сквернословный человек, этот Маяковский, Сергей диву даётся, как тот способен так пресмыкаться перед Лилей. Возможно, если бы Есенин немного присмирил свой пыл и согласился на обед, то не гулял бы сейчас один по переполненным улицам, размышляя о том, как в сущности нелепа любовь на троих? Может и Маяковский не спешил бы с улыбкой на встречу унижению. И от этого было ещё более не по себе. Вон, Владимир даже вещи ему выстирал и рубаху дал. Рубаха-парень. Стоило отблагодарить. В кармашке рубахи позвякивает ключик от квартиры. Зачем он им поделился? Может и правда стоило заглянуть туда? Чаю купить или овсянки, чтоб долг вернуть. Внутри что-то неприятно сжимается, отдаёт тупой болью за грудиной. Есенин цокает, выпаливая скверное слово. Если продолжать об этом думать, то можно выйти на догмат, что это он во всём виноват. Однако это совершенно не так. Поэтому Сергей тут же решает отправиться в своё любимое и ставшее уже родным место — в кабак. Дома он не появляется более недели, а значит, скоро за ним вышлют посыльного, что бы тот потащил его обратно. До этого же момента он может гулять так, чтобы не помнить себя и остальных. Ему точно станет легче, если он напьётся. Не будет мыслей о шумных людях, о том странном и непонятном чёрном человеке, что следит за ним, не будет мыслей о давнем сопернике, Владимире. Есенин в очередной раз выпивает лишнего, пристает к женщинам, что лишь игриво посмеиваются, ласково поглаживают его по вихрам, словно большого котенка. А он и не против, только рад такой нежности и вниманию со стороны дам. Даже в нетрезвом состоянии он каким-то образом притягивает внимание слабого пола. Как ни как, а великий поэт, у которого деньги водятся и миловидное личико имеется. Какая дама откажется от прекрасного шанса? Свет сменяет тьма, кошель становится всё тоньше, Сергей то жмурится от солнца, то роняет голову на деревянную столешницу в усталости, счастливый он, часов не наблюдает. Пока не заканчивается прибыль за последние стихи. Приходится выписать счет, а на обороте оставить стих. — Вот, опубликуйте это, или продайте кому, оно покроет все убытки, — Сергей протягивает чек бармену, смеётся, хлопает себя машинально по карманам. Хочется веселья. Выпив лишка, с опустошенным кошельком, Сергей собирается домой, приглашает к себе дам на продолжение банкета. Уже дома смеет наблюдать всю эту грязь Зиночка. Она пребывает в шоке, хоть косвенно и знакома с похождениями ненаглядного Есенина, но узреть воочию подобное — скверно, ещё и в их общей квартире. Она уже давно здесь не живёт. У неё есть Мейерхольд — серьёзный умный муж, что, кажется, и спит в пиджаке, да детишки — Костя с Танькой. Есенин видел их только в пелёнках. А как пошли, так уже не знал. Всеволод и слово их первое услышал, и как идут они неспешно от дивана до серванта увидел. А Сережа за их здоровье только пил. В этот раз, торопясь забрать из квартиры свою старенькую сковородочку, доставшуюся ей от матери с приданым, Зинаида входит в квартиру с Костей и Танькой. Есенин не появлялся тут по меньшей мере недели полторы, потому она не стала оставлять детей на улице. Танечке только семь исполнилось, она, в коричневом школьном платьишке, быстро шагает за мамой, держа Костю за руку. Малышу лет пять, он едва бежит за ней на кухоньку, стараясь поспеть. А тут их отец, в компании полуголых женщин и пустых бутылок вина сидит в рубахе нараспашку и, стихи оборвав, взгляда отвести не может от детей. Молчит и млеет. Девушки, пристыдившись, быстро одеваются и, поздоровавшись с Зинаидой Николаевной, выходят из квартиры, притворив дверь. Из квартиры доносится звон посуды и бесчисленные восклицания, которые Сергей, будучи в нетрезвом состоянии, затыкает одной фразой. — Я вас люблю, но муж, видно, сильнее. Зиночка оседает на диван, не зная даже, что и ответить, а потом и вовсе закрывается рукой бессильно плача. Детей держит подле себя. Танечка, диким волком смотрит на отца, обнимает мать, успокаивает её. Маленький Костя просто плачет, испугавшись всхлипов матери. Есенин не выдерживает этой жалкой картины. Громко цыкает, берёт со стола недопитую бутылку вина, накидывает на себя пальто да покидает эту захудалую квартирку. Зинаида не пытается его больше образумить, а Сергей не пытается её успокоить. Бабы — дуры. Настроение скверное. Эта женщина умеет его испортить, хотя сама не чиста по отношению к Есенину. Ну и что, что развод случился именно из-за него? Он же вернулся к ней! А тут нате — муж! Причем сам Сергей спьяну разрешение и дал. Выйдя на улицу, он бросает в мусорный бак пустую бутылку, тихо матерится, направляясь по бульварчику куда глаза глядят. Выпил он не так много, чтобы в очередной раз свалиться на улице с ног, но достаточно, что бы сказать в лицо любому, что он думает о каждом человеке на этом шарике. Алкоголь в крови не позволяет почувствовать объятий холода. Сергей размышляет, куда бы ему податься, чтоб не ночевать на лавочке. Дома сидит эта баба, что точно будет его ждать, дабы снова попросить одуматься, после чего извинится перед ним. Извинится и он. И только Танечка будет смотреть на него волком, а Костя плакать, но так ни разу и не назовёт его «папой». Н-да, чтобы вернуться в кабак, денег тоже не хватит. Грёбаный Маяковский со своей полкой. И тут на ум приходит тот небольшой ключик, что нащупали пальцы в кармане пальто. Осторожно, чтобы не выронить, Сергей подносит его под свет фонаря, крутит в разные стороны. В тот день Маяковский сто раз упомянул о том, что не против, ежели Есенин посетит его дом. Вроде, это было около двух недель назад, когда они последний раз виделись. Да, добрая душа всё же эта футурья. А если бы Есенин сдал его? Ухмылочка возникает на лице, и Сергей прячет ключик обратно в карман. От кусачего мороза пальцы быстро стынут с металлом в руках, а перчатки остались на тумбе, когда Есенин в спешке покидал квартиру. Нос с щеками тоже начинают леденеть. Решение принимается быстро. Раз нет других мест, он отправляется в ту квартирку, чтобы скоротать пару вечеров, даже вина покупает две бутылочки. Одну себе, другую — хозяину квартиры. — Володя, кажется, упоминал о прекрасном виде из окна на сквер. Я же обещал глянуть, — бубнит Сергей в пьяном запале, ударяя бутылку о ляшку, выбивает пробку. Его так во время Первой мировой научили бутылки со спиртом откупоривать, и впредь он этот опыт уже не забывал. С этими мыслями он отправляется к тому самому скверу. По памяти ищет «прекрасный вид» и номер дома. Получается не сразу, и пару раз он забредает не в тот подъезд, покуда его не окликает старушка-консьержка, что с небольшой приветливой улыбкой, встречает его на крыльце. Выметая снег, она добродушно здоровается и ропщет на злой мороз. Затем интересуется у в меру адекватного Есенина, чего это он так поздно пришёл, и, покуда тот совсем не продрог, советует быстрее подниматься в квартиру и отогреваться. Сергей озадачен подобным отношением, ведь он-то её почти не помнит, но, вежливо попрощавшись, направляется на пятый этаж. Оказываясь в чужом мирке тесного коридорчика и лестницы, он неспешно поднимается наверх. Глухие шаги эхом разносятся по парадной. Есенин идёт вперёд и замирает перед дверью, доставая ключ. Почему-то теперь приглашение кажется шуткой, а ключ слишком маленьким для замка. Однако Сергей вставляет его, проворачивает и отпирает дверь. Заходит, задерживая дыхание, прислушивается. Тихо. Никого нет. Только он и пустота небольшой квартирки, что ощущается слишком громоздкой без хозяина-гиганта. Быстро сняв верхнюю одежду, Есенин проходит в зал, постукивая ногтями по бутылке. Так тихо в его бурной жизни не было довольно давно. Ничего не гудит, нет шёпотов и посторонних взглядов. Только тишина, что всегда была для него и лучшим другом и врагом одновременно. Сбрасывает с себя пиджак на спинку стула, огибает стол с неаккуратной кучей бумаг. В прошлый раз они были не в таком беспорядке, значит, Володя уже был здесь. Может, думал, что Есенина встретит, может, заходил что-то важное забрать. Пробравшись с бутылкой к окну, Сергей останавливается ненадолго. Тусклый свет из оконной рамы едва освящает стол и деревянный пол перед ним. В этом небольшом луче света летают пылинки, придавая комнате таинственный вид. Это столь обычное явление становится самым прекрасным чудом беспокойной ночи. Сев на пол, Есенин прихлёбывает с бутылки, не морщась, и смотрит в окно. «Ах метель какая… Просто чёрт возьми Забивает крышу белыми гвоздьми. Только мне не страшно… и в моей судьбе Непутёвым сердцем я прибит к тебе…»

***

Маяковский кажется в раю. Лиленька сидит у него на коленях, пока муж на работе. Целует Володю в губы, сама кутает собственной шалью широкие плечи, притягивая к себе, посмеивается в губы. Отдаляется, стоит только ладоням Володи скользнуть на спину, старательно шаря в поиске пуговок белья, целует её в губы, пачкается в помаде морковного цвета, сцеловывает каждый вздох, пока в какой-то момент она не хватает его проворно за руки, останавливая буйство крови. Холодно поджимает губы, показывая, что ласк на сегодня хватит. Разгоряченный, с мечущимися глазами, жаждущий ещё чуть-чуть получить тепла, Маяковский, тянется к ней, но губы упираются в нежный пальчик. — Щеник, я же показала, хватит, — и Маяковского передергивает от её приказного тона. Он послушно отстраняется сглатывая. Одна из её любимых игр, это прекращать ласки, оставляя мужчину взбешенного, распаляющегося, тяжко дышащего и бесконтрольно желающего довести дело до конца. Словно насмехаясь, она никогда не даёт им уединиться, но даже шага прочь от себя ступить не позволяет. — Знаешь, мой дорогой Волосик, я же на сегодня гостей пригласила. — Что? — непонимающе моргает Маяковский, по-прежнему держа руки на шифоновой блузке. — Ну, ты же хотел извиниться? Сегодня самое время. Только как положено Волосик, и чтоб с чувством, как ты умеешь. Хочу увидеть тебя на коленях, хочу с потупленным взглядом, с болью в голосе. Хочу всё, как ты делаешь наедине со мной, ну же Щеник, ты же порадуешь своего Кисика? — елейно улыбается женщина, сходя с его колен, и сочувственно качая головой. Маяковский кривится, подскакивает, подрагивая всем телом, чувствует, как к глазам подступают слёзы. Лиля изводила его иногда специально, зная, что именно так он будет лучше писать. Зная, что через боль и унижения до него обязательно что-то снизойдёт и Маяковский напишет что-то великое. А Володя смотрит на нее ошарашено, поджимает губы, чтоб не подрагивал подбородок, предчувствуя бурю внутри. — Тебе дозволено меня обижать, потому что я тебя люблю! Потому что я ответить тебе ничем не могу! Знаешь, что не могу! Знаешь, что люблю так сильно! — в чувствах рычит Володя, нависая над Лилей. Брик важно выпрямляется, и, ткнув его пальцем в грудь, отстраняет от себя. — А теперь, милый, утирайся — командует женщина, но её грозящую реплику обрывает дверной звонок. Переменяясь в лице, оправляет блузку и внушительно шепчет — утирайся и улыбайся. Тебе пора показать, что есть твой любимый театр. И есть ли в нём место актеру Маяковскому? — смеётся ему в лицо и с невинным видом добавляет. — Иначе, я уйду и от тебя, и от Оси. Маяковский бледнеет, как мел и ещё белее. Нижняя губа испуганно дрожит, он ничего не может ей ответить. Только неровно дышит широким носом и млеет от ужаса. Он знает, что любимая гуляет, но если обо всех любовниках она всегда рассказывала раньше без зазрения совести, то теперь, об этом молчит. — Яша знает, как обращаться с женщинами — продолжает она. — А что ты так смотришь? Маяковский! Губа у тебя дрожит! — заливается хохотом. — А Яков Израилевич не так прост, как на первый взгляд. В Володе кажется огонь полыхает, обжигая глотку. Может, поэтому кричать не получается. Он не готов сорваться. Ни кричать, ни рыдать не получается. Слёзы застывают в глазах и планомерно стекают внутри, за глазницами, по черепу. Лиля спешит открыть, спохватившись, что невежливо заставлять гостей ждать. Дверь отворяется, в коридор с криками вваливается приближенный кружок ЛЕФа и Осип Брик, весёлый, шутливый, зовёт Володю в коридор, обнимает в приветствии, смеётся. Дружеские руки по кругу хватают его за плечи ладони, здороваются, шутят. Володе совсем не до смеха. — Мои дорогие, — нежно говорит Лиля, обнимаясь с каждым, — проходите. Волосик чай вам поставит, сейчас все сделает, давайте, не стесняйтесь. Можете не разуваться. В квартирке такая грязь, но ничего. Мой любимый Щеник все вымоет, — продолжает женщина, каждому уделяя внимания. Лиля умеет быть льстивой, обаятельной, нежной и никогда ни у кого не вызывает злобы. Поначалу знакомства Есенина с домом Бриков, даже Сергей называл её «Милая Бьята», уважая любовь Владимира к Лиле. Сравнивая его с Данте, а Лиличку, как следует, с Биатричче. Тогда всё было хорошо. Гости рассаживаются за столом. Маяковский молчит, сидит мрачнее тучи. Губы бледные подрагивают, но слёз нет, только, пустота во взгляде, и брови у переносицы сомкнулись от осознания происходящего. Вечер начался. Под звон чашек и гром стихов, подливание в чашки из-под чая вина, под смешки над замечаниями Лили, Маяковский сидит в самом углу, не роняя ни слова, прячет трусливо руки под столом. И чудится ему, что все смеются над ним. Тыкают пальцем, откровенно ржут, перешептываются, сплетничают, а он всё белее и меньше. И стены комнаты складываются над ним, как карточки. — Тут Волосик, вам кое-что сказать хотел, да милый? — вдруг обращается к нему через весь стол Лиля, хотя раньше делала вид, что не замечает вовсе. — Я? — глухо спросил он. — Да… Помню… Хотел, — поднимается с места, выходит из-за стола и, не раздумывая, встаёт на колени. Точнее падает на них с грохотом и раскрывает бескровные губы, повинуясь женщине. Всё как она просит от и до. В кухне воцаряется тишина. Осип застывает с огурцом, наколотым на вилку, так и не донеся его до рта. Многие так и не опустили чашки на стол в испуге. — Я… — он поднимает стыдливо взгляд на гостей, каждый из них на него смотрит выпучив глаза. — Я… — судорожно дышит, чувствуя, как на него движутся стены. И комната совсем крохотная и сам он крохотный, и только эти люди огромные над ним. Смотрят на него сверху вниз, как он на Есенина. Сергей Александрович, Сергей, Серега, Серёжка. Этот воробей не оперившийся. Вот кто на него смотрел, снизу вверх, без осуждения и испуга. — Да в пизду, — Роняет он глухо и направляется прочь из дому. На выходе его ловит Лиля за вязаный шарф. — Это что такое было? — Я не буду. — Как меня позорить, так ты на многое горазд, а как у меня прощение просить, так стыдно? Ты меня совсем не любишь — начинает конфликт женщина. — Не смей, — шипит Маяковский явно на пределе. Выдергивает кончик шарфа из ее руки и забрасывает на спину. — Твоя любовь, все что у тебя есть? Да и её у тебя нет, ты никто и ни что без своих стихов о любви, которой не питал! — Я не хочу это слышать от шал… — договорить он не успевает, по его щеке летит чужая рука и оставляет три кровавых полосы от ногтей. Глубокие, они тут же начинают кровоточить. Маяковский поражён, раздавлен, опозорен перед самим собой. Схватив пальто и картуз, он бежит прочь. Руки его дрожат, и голос дрожит. На эту ночь он остаётся в своей пустой квартире, а потом и на следующую, и на следующую. Пишет письма Брикам, просит прощения. Последние посылает совсем в отчаянии. Буквально рыдает в собственных текстах, взывает смилостивиться Лилю. «Я не грожу, я не вымогаю прощения. Я ничего тебе не могу обещать. Я знаю, нет такого обещания, в которое ты бы поверила. Я знаю, нет такого способа видеть тебя, мириться, который не заставил бы тебя мучиться. И все-таки я не в состоянии не писать, не просить тебя простить меня за все. Если ты принимала решение с тяжестью, с борьбой, если ты хочешь попробовать последнее, ты простишь, ты ответишь. Но если ты даже не ответишь — ты одна моя мысль. Как любил я тебя семь лет назад, так люблю и сию секунду, чтоб ты ни захотела, чтоб ты ни велела, я сделаю сейчас же, сделаю с восторгом. Как ужасно расставаться, если знаешь, что любишь и в расставании сам виноват. Если ты почувствуешь от этого письма что-нибудь кроме боли и отвращения, ответь ради Христа, ответь сейчас же, я бегу домой, я буду ждать. Если нет — страшное, страшное горе. Целую. Твой весь. Я. Сейчас 10, если до 11 не ответишь, буду знать, ждать нечего». Темнеет быстро, приходится ждать открытия почты. Напоследок Маяковский засиживается в кабаке до рассвета и устало, едва волоча ноги, он отправляет письмо, вместо росчерка поставив две слезы. Уставший, изможденный, он сдаётся и идёт к себе в дом снова. Не был там целые сутки. Все бродил по улице в поисках любовника Лилички, желая его прибить, чтоб доказать свою любовь. Но никто во всем Ленинграде не знает об этом мужчине. Словно призрак жил в её сердце, теперь вытесняя Володю и Осю одновременно. Зайдя домой, он наступает сразу же на чьи-то туфельки. Тихо выругивается, присматриваясь к ним. Мужские, маленькие. Есенин! В груди сердце пропускает удар. Свет нигде не горит. Маяковский прислушивается. Сопенье слышится из главной комнаты. Тихонько снимает с себя обувку, закрывает входную дверь на ключ, снимает пальто и убирает ботиночки Есенина в уголок, рядом ставя свои сорок седьмого размера. Забавное зрелище на сравнении их ног. Проходит вглубь дома, в предрассветной мгле панорамного окна обнаруживает Сергея на полу. Пугается, думая, что удар с ним, может, случился. Но, подойдя ближе, слышит отчетливый храп. Спит. Вот дурак деревенский, Боже. Володя смотрит в окно, солнце только-только делает небосвод светлее. Возможно, вот он, рассвет его новой жизни, в никчемном настроении, с храпящим и явно пьяным Есениным у ног. Маяковский раскладывает тихонько диван, застилает его, ходя на носочках как вор, лишь бы не потревожить сон пьянчуги. Ох, завтра будет от него опять перегаром пасти, хотя и Володя сам ни чем не лучше. Он может и не так пьян от бутылки сидра, а выглядит помятым. Поднимает на руки, осторожничая, исхудалое, маленькое тельце, перекладывает на пружинистый диван, снимает с него пиджак и едва улыбаясь, вспоминает слова Есенина: «нравится же вам людей раздевать». Вероятно. Володя осторожно избавляет его от металлических подтяжек. Только к блузе и брюкам руки не тянутся. Если он ещё раз Есенина до белья разденет, право, это будет уже домогательством. Укрывает его одеялом, понимая, что эта ночь пройдёт без сна. Всё-таки, Володя не сможет лечь рядом без согласия Сергея, хотя перейти в горизонтальное положение очень сильно хочется. Вдавить бы Есенина в стену и самому лечь нормально. Но руки не поднимаются нарушить покой этого пьяного ангела. Маяковский нежно проходится кончиками пальцев по чужому лицу, очерчивая силуэт и с тяжёлым сердцем отстраняется. Сидит на кухне без сна часов до семи, курит нервно, хмурит брови. Собирается с силами, встаёт и начинает готовить завтрак, чтоб немного проснуться. Режет мясо, картофель, готовит жаркое и к десяти утра, Есенина будит вкусный запах с кухни и тихие звуки возни.