Про пешеходов и разинь, вонзивших глазки небу в синь

Произошедшее — ничто иное как лекарство от уныния. Сергей определяет это для себя так. Эссенция, разгоняющая кровь, не дающая всё нормально обдумать, но точно выбивающая их из диалога о смерти. Да и Маяковский не дурак. Разве он придаст вес их небольшой перепалке? Володя смотрит в след Есенину. Как он оправляет измятое пальто, перевязывает шарф, укладывая его по моде на бок. Прекрасно наблюдать за возрождением человека, особенно, когда ты сам прикладываешь к этому руку. От чего-то Маяковский ошибочно уверен, что Сергею лучше, и приписывает, как и всякий неудавшийся герой, эту заслугу себе. Губы побаливают от совершённой глупости. Ещё сильнее впечатай его Есенин в себя, и вставленные зубы тоже б заныли. Единственное, что Володю потрясло в этом лобзании, — во время поцелуя он так яро подумал «не Лиля», что даже дрогнул сердцем. Это «не Лиля», раньше думалось с насмешкой. Никто не мог с ней сравниться, не то что превзойти. Но Есенин… Лиля вдруг сдаёт позиции, и Володя с удовольствием и внутренним ужасом повторяет про себя: «Не Лиля». Дом, кофий, кровать. Маяковский немного оживляется, поднимаясь со скамьи. В задумчивой нерешительности тянет Сергея за рукав пальто домой. Больше они ни о чём не говорят. Володя идёт и земли под ногами не чует, весь город ему подмигивает окнами, а над их хитрыми глазами луна. У Пушкина всего лишь месяц под косой горит, а у Маяковского луна во лбу мира вставлена. — Луна такая молодая, её без спутников и выпускать рискованно, — шепчет Володя и дёргает Есенина за рукав. — Вы видели её? Она вам виделась? Сергей кивает, у него мёрзнут ноги, шарф колется, а Маяковский со своей луной. Романтик революций. — Холодно, — подаёт голос Есенин, и Володя, всё понимая, припускает быстрее. Дом встречает их тишиной. Маяковский включает свет, помогая Сергею снять пальто. Воодушевлённый, он как-то неожиданно для себя меняет тактику общения с Есениным. И вот уже его ураган направлен не на перебранку, а на помощь. Сергей молча позволяет снять с себя пальто, разувается, свешивает шарф на вешалку и, забирая у Володи конфеты с кофе, идёт на кухню. Он всё никак не может выкинуть из головы случившееся. От радости до истерики и успокоения. Этот переход через черту, что он сам ставит для них, не больше простой вспыльчивости, ведь так? Массовая истерия, общая лихорадка после простуд. Целуясь, они замышляли убийство друг друга, но Маяковский всё так же разгорячён и даёт Есенину жить, а тот не понимает, зачем. Оба они потеряны. Сергей тоже это видит, от чего иногда и ведёт себя истерично или нагло, шумит при Володе слишком громко, или же теперь, позволяя себе такую пошлость. Обычно, после его озлоблений, Маяковский сам приходит — так уж повелось, — и они спокойно беседуют или скалят друг на друга зубы в дружеском поединке. Они всегда забывают о людях вокруг, просто живя одним мигом, одним действием и словом. Когда Володя заходит на кухню, Сергей уже стоит у крана, сосредоточено наполняя турку прохладной водой и оставляя её на плите. — Владим Владимыч, а вы сильно спать хотите? Я просто книгу днём начал и не дочёл. Не дело это — её на половине оставлять, — обращается глухо Сергей, ставя турку на огонь. Маяковский кивает отвлечённо. Снимает с себя верхнюю одежду, направляется в залу. Не плохо б смыть с себя весь этот день. Берёт домашние вещи, бельё, запирается в ванной. На кухне всё гремит, журчит кран, пахнет кофе. Имеет ли Володя теперь право пить этот кофе? Может быть, да только им комок в горле не протянешь до желудка. Он, может, лучше остальных знает про бедность пропащую. Но стоит Маяковскому приобрести минимальный капитал, как он уже не товарищ. Вроде и не буржуй, но уже не один из рабочих. Принимает ванну, меняет одежду, чистит зубы, руки моет с мылом и идёт к Сергею, немного успокоенный. Есенин что-то ищет в верхних ящиках взобравшись на стул. Володя проходит к столу, усаживается на табурет, не мешая хозяйничать. Неясное, смутное, невнятное, неуловимое, запутанное, расплывчатое, неопределённое, неразборчивое, аморфное, ненадёжное, непроницаемое, непонятное что-то внутри. Оно разгорается сильнее с каждой секундой. — Сергей Саныч, — вспоминает Володя о вопросе Есенина. Неловко возвращается к этой теме пустым замечанием. — Литературу всегда читать надо. Почему бы на часок не засидеться? Книга, так книга. Интересное что? — Абсолютная безделица. Детектив. — Про что там? — Да так, слова, слова, слова, — пожимает плечами Есенин, разливая кофе по чашечкам, пересыпает конфеты в вазочку. — Переоденьтесь, Сергей Саныч. Я сам всё составлю. Перенесём нашу трапезу в зал. Думаю, оно будет удобнее, — забирая у Сергея конфеты, улыбается Маяковский. Есенин кивает, направляясь в залу надеть рубашку, в которой он спал. Странно, что сидя дома целые сутки, он так ничего и не сделал. Хоть бы строчка родилась. Тут спокойно, нет женских криков, плача детей, улюлюканья пьяных мужиков. А рука всё равно ничего не пишет. Может, потому и не пишет, что шуму нет? Талант должен перебиваться жизнью, и тогда он будет настоящ. Но в этой квартире исключительная тишина и отвёрнутое от испуга радио. Садится на диван, берёт книжку, поглаживая её по корешку. Смотрит на стол Маяковского в задумчивости: «И всё же, он может…» — Сергей Саныч, пожалуйте к столу, да хоть книжку покажите, — ставя на журнальный столик поднос с кофе и конфетами, Володя смотрит на Есенина, изучающим взглядом, вдруг меняясь в лице. Словно чего-то испугавшись, бьёт себя в лоб и с бормотанием: «Сейчас, щас, я тут это…» — спешит в коридор. Возвращается со своими брюками в руках и белым свёртком бумаги. Убирает одежду в шкаф, а свёрток кладёт перед Есениным на стол. — Подарок. Вам. Сергей заинтересованно отвлекается, подавая Маяковскому книгу. Володя, садится на диван, разглядывая её. Он и не помнит, что б покупал что-то подобное. Аннотация дрянь, может книга лучше? Есенин вертит всё бумагу в руках, разворачивая. В неё тесно убраны зубная щётка и клинковая бритва. Верно жест благосклонности хозяина квартиры и полное её разделение начинается не с ключей, а со средств гигиены. — И зачем мне? — интересуется Сергей невзначай. Володя открывает книжонку на первой странице, поднимает взгляд на Есенина и шмыгает носом. — Вы здесь теперь неопределённое время живёте. Не могу же я вам позволить быть чумазым? Зубы чистить надо. Это гигиена. А бритва, чтоб вы пушок свой рыжий сбрили. Смотреть тошно. Я будто с гимназистом разговариваю. Кстати, душ пока свободен. Вы идите, а я почитаю, что вас так заинтересовало, — Володя возвращается к книге. Посыл более чем понятен. Есенин только челюсти сильнее сжимает от злобы. — Ну уж простите, что не все как вы, медведи. Руки и лицо побрили, считай люди. — Не все, но многие, — хмыкает Маяковский и глазами так насмешливо сверкает. — Видел я вашу светлую поросль на груди. Сергей немеет, на лице его проскакивает не один десяток эмоций, но, решая промолчать, берёт бельё из саквояжа и направляется в ванную. Зимой даже в таких больших городах, как Ленинград есть проблемы не только с отоплением, но и водой. Либо из крана течёт только холодная, либо едва тёплая, либо не течёт вообще. Мыться сложно, но возможно. Выходя из ванной в рубашке и чистом белье, Сергей подмечает на диване увлечённого книгой Маяковского. Глаза его бегают по строкам, губы шевелятся, а в левой руке застыла кружка с остывающим кофе. Он шмыгает носом, переворачивает страницу и шмыгает снова. Отпаиваться горячим хорошо. Но напиток ведь непростительно остыл. Следует навести чая с тем вареньем. Тогда у них двоих простуда пройдёт. Оглаживая гладкие щёки, в аккурат после бритья, Сергей садится напротив в кресло, протягивая руку. Пахнет от него мылом и зубным порошком с мятой. Он, видно, даже причесался. Волосы назад убраны старательной рукой, лоснятся в свете. — Так книжку вы мне отдадите? — Книжку?.. А много осталось? — вспоминается Володя, смотря на обложку. — Нет. Я уже дочёл до середины. — Ну, эту штуку рвать не жалко. Вот вам половина, — и он аккуратно разделяет книжку пополам. — Вы как прочтёте несколько страниц. Так давайте их мне. Сергей смотрит на безумную выходку Маяковского с возмущением и восхищением. Как можно так с книгой?! Но как, не колеблясь, она расходится на части, словно всегда этого ждала. Забирает вторую половину, находя нужную страницу, берёт со столика тёплый кофе и, удобнее примостившись на креслице, продолжает чтение. Отрывает по несколько страниц и укладывает их рядом с Володей. Так они постепенно потрошат всю книжку. Дочитывая её почти что вслед за Есениным, Маяковский возвращает все листы назад. — Дрянь сверхъестественная, а как читается! — удивляется Володя, смотря в темноту за окном. Луна куда-то ушла, видно, увлекли её кавалеры за тучи. Зевает длинным унылым зевком, потягиваясь, разминает затёкшие конечности. — В такую погоду только и читать про всякие Африки. Поднимаясь с дивана, Маяковский ставит книгу назад, а Сергей с завистью подмечает, что тому не приходится даже на носочки вставать, чтоб вернуть её обратно. Стоит книге встать на место, как по квартире разносится громкий щелчок и тухнет свет. — Блядские пробки! — в полной тишине восклицает Маяковский, тут же налетая на шкаф плечом. — Разве у вас нет свечек? — Да откуда? Я в этой квартире ещё никогда не оставался в темноте, — чиркает спичкой, освещая своё лицо, Володя. — Как же теперь диван заправить? — А вы спать хотите, Владим Владимыч? — Да не особо, просто надо бы хоть разобрать его, — спичка догорает до конца, и Маяковский задувает её скорее, чем она обжигает пальцы. — Ну, разобрать дело не хитрое. Я вам помогу. А если спать вам не хочется, так давайте говорить. Я тоже ко сну пока не готов. Сергей поднимается с кресла, отодвигает журнальный столик, помогает Володе вытянуть диван вперёд и опустить спинку. Маяковский нащупывает простынь, одеяла, и подушки. Достаёт их, подаёт Есенину спички и командным: «Жгите пока не застелю», — начинает заправлять кровать. Времени уходит на это порядком. И, к тому же, почти весь коробок спичек. Дотошный Маяковский разглаживает всё до последней складочки, взбивает подушки и стелет одеяла. Садятся оба на постель в молчании. Только что спорили да веселились, а теперь в темноте и говорить странно. В тишине они достигают ещё одной близости, близости слов без разговоров, дыхание слушая. Маяковский, кажется, ногу чешет. — Книги у вас хороши, — начинает Сергей, разбавляя неуёмную тишину. — У нас в селе, в Константиново, был один священник. Отец Иоанн… До сих пор помню. Он у меня церковнославянский язык вёл, а я учился по нему средненько. У отца Иоанна была самая большая литературная кладовая в деревне. Я даже читать что-то пытался, да и прислуживал ему в алтаре. А однажды из мальчишеского озорства совершил поступок вполне кощунственный. Захотелось мне сделать бумажного змея, а бумаги под рукой не оказалось, тогда, не мудрствуя, лукаво я вынул из-под образов картину с изображением Страшного суда и смастерил из неё змея. За что и был избит хворостиной. Заслужил, что уж сказать, но признаюсь, редкое наказание для всеобщего любимца, коим я тогда был, — смеётся Есенин, отползая подальше от края и опираясь спиной о стену. — А говорили, что хорошо церковнославянский знаете, — усмехается Маяковский. — Я? Когда? — Уж не вспомню, когда, но было! Вы говорили, что со школы ещё любите всё церковное и славянское. Есенин замолкает, судорожно вспоминая, а потом с вызовом вступает. — Говорил! Со школы и люблю! Тогда я просто ребёнком был! Сергей припоминает, к чему было всё это. Когда вышел отрывок автобиографии Маяковского в свет, где он рассказывал, как чуть не провалился на вступительном экзамене в гимназию, потому что не мог перевести старославянское слово «око». И со свойственным ему ёрничаньем добавлял: «С тех пор ненавижу всё древнее, всё церковное и всё славянское». Вот тут-то Есенин в противовес Маяковскому создал свой миф — а я, мол, ещё со школы люблю всё церковное и всё славянское. На самом же деле единственная тройка в свидетельстве об окончании Спас-Клепиковской школы была по церковнославянскому языку. — А вам стыдно должно быть, что не знаете церковнославянского. Вот что такое «перст»? «Ланиты»? Может «чело»? — наступает с остервенением Есенин, чтоб правда про него так позорно не вскрылась. — Может вместо того, чтоб меня мучить вы что-нибудь из своего прочтёте? — морщится Маяковский. — Я куда больше соскучился по нашим баталиям, нежели по волочению этой мертвечины. — Может и прочту, — остывает вмиг Есенин, а сам думает, что выбрать, когда начинает Маяковский. — Грубым даётся радость, Нежным даётся печаль. Мне ничего не надо, Мне никого не жаль… Есенин тут же вступает, забирая право на прочтение своего стихотворения. Володя совсем не умеет его читать. Громыхает, как свои, и ломает об колено. — …Жаль мне себя немного, Жалко бездомных собак, Эта прямая дорога Меня привела в кабак. Что ж вы ругаетесь, дьяволы? Иль я не сын страны? Каждый из нас закладывал …За рюмку свои штаны… Володя только хмыкает: «Точно лампадное масло». Но эхом повторяет последние строки. — Я уж готов… Я робкий… Глянь на бутылок рать! Я собираю пробки — Душу мою затыкать. И дрожь пробирает их обоих. Молчат долго, пока Сергей снова не шепчет. — Знаете, вы лишь однажды сравнились с моим стихом. — Правда? И когда же? — усмехается Маяковский. Поднимаясь с дивана, подходит к шифоньеру, достаёт откуда-то с верхов припрятанную пачку сигарет. Привычка запасать табак появилась, когда пачка сигарет стала уходить за день. Распечатывает, подкуривает последней спичкой, выбрасывая коробок в мусор. В темноте наконец-то появляется крохотная красная точка света, обозначающая присутствие в комнате Володи. — В поэме… «Про это». Она сама по себе плоха. Напоминает реквием по человеку. Предзнаменование конца героя, которого там нет. А значит, именно вашу смерть. А это дурновкусие. Вы во всех хороших работах себя хороните, превращая всё в моветон. Маяковский глухо смеётся затягиваясь. Ему нечем на это ответить. Есенин и сам не единожды предсказывал свою смерть в стихах, понурив голову. — Однако если взять отдельные моменты, то это, пожалуй, очень хорошо. — И что же это за моменты такие, ради которых мне стоило её написать? — переходя на шёпот, интересуется Маяковский. Эта работа была его сердцем, его сокровенными мыслями, его предсмертной волей. Он создавал её, понимая, что лучшего завещания уже не выйдет. А потому, простил всё и всем. А больше всего — любви. — Будто в себя,             в меня смотрясь, Ждали             смертельной любви поединок. Окаменели сиренные рокоты, Колес и кругов суматоха не вертит. Лишь поле дуэли,                   да время — доктор с бескрайним бинтом исцеляющей смерти. Читает Есенин, почти не вкладывая голоса. Он здесь не нужен. — Зачем же вы влечение к смерти именуете любовью? — отвлекается Сергей, на что Володя только тихо смеётся. Смех его перерастает в кашель, он морщится и глухо продолжает: — Вода лизнула холодом ногу. Откуда вода?             Почему так много? Сам наплакал.             Плакса.                   Слякоть. Неправда — столько нельзя наплакать. Вторит Маяковский, а самого перетряхивает. О, он прекрасно помнит эти два месяца заточения. Когда уговор был решён и Лиля определила ему время в одиночестве, в квартире на Мясницком проезде в Москве. Как во время долгих споров она признавалась в крайней усталости, отталкивала Володю, а потом прогоняла. И вот, отношения приостановлены, он выслан на квартиру как на каторгу. У всех рождество, кутерьма, без решёток окошки домика. А он один, взаперти, сломленная соломинка. Володя помнит, как запищала тишина, когда, зайдя в дом, как в тюрьму, он долго плакал. Горько, с надрывом, подвывая и поскуливая, видя окна, людей за ними, праздничную суету. Плакал не один день, глаза краснели от лопнувших капилляров. Когда бы его ещё так утянула безнадёжность? Правда, дом затопил. — Конец ему!             В сердце свинец! Чтоб не было больше дрожи! В конце концов —                   всему конец. Дрожи конец тоже. Есенин хмыкает, отплёвываясь. Всё-то у Маяковского агитезы. О любовь, как о плакаты железные рыбой бьётся. Сергей берёт сигарету у него из пачки, пока Володя продолжает. — Но за что ни лечь —                   смерть есть смерть. Страшно — не любить,                   Ужас — не сметь. За всех — пуля,                   за всех нож. А мне когда?             А мне-то что ж? — Найдётся чем подкурить? — спрашивает Есенин, когда Володя заканчивает. — Есть, — кивает Маяковский, отнимая от губ сигарету, протягивает Сергею. Тот склоняется к огоньку, упирается о него сигареткой и делает вдох. Загорается вторая точка, становится легче. — Страшно. После таких слов поистине страшно. Разве это поэма о любви? — Может быть… — Да, видно, я и вправду не со всякой любовью знаком. По мне, такая, как у вас, ничем не лучше ненависти. Я словно в тёмную яму заглянул… — ёжится Сергей, на что Володя горько усмехается. В квартире тишь и темень. И только два огонька по очереди загораются ярче, а пепел летит в кружку из-под кофе. Маяковский вспоминает, как пришёл по истечении двух месяцев в квартиру к Брикам. Там была только Лиля. Она усадила его за стол, напоила чаем. Володя достал записную книжку, и зачитал ей «Про это». О, как она обрадовалась, как восхитилась его талантом. Хлопала в ладоши, хвалила. Говорила: «Починился, Волосик! Снова пишешь хорошо! Видишь, какая я у тебя молодец! Как мы всё правильно сделали! Теперь не расстанемся без особой надобности!» Но Володя ей ничего не ответил. Стоило последней строчке вылететь из уст, и слёзы потекли из глаз. Тогда-то он и осознал, что даже для любви в этом доме не осталось места. Ничего, кроме чёрного чая и притворства. — Сергей Саныч… — глухо зовёт он Есенина, всё ещё находясь в оцепенении от кадров памяти. — Переезжайте сюда. Я всё куплю, что вам надо. Сработаю с товароведов. Только переезжайте. Есть же в вас капля сочувствия ко мне. Я же тут совсем один. Сам с себя мертвею. Любая ваша вещь в моём доме обозначит ваше окончательное решение. Она даст мне надежду. Но Есенин не спешит указывать на саквояж с одеждой или убеждать Володю, что останется и что идти-то ему по сути некуда. Поднимается с дивана, не давая ответа. Красная точка скрывается в коридоре за вещами. И как он в этой темноте только ориентируется? Володя глаза поднимает к потолку. Может, где-то за ним существуют звёзды, которые смотрят на него и смеются. Разве он нужен кому-то? Нужен Есенину? Может ли он быть ему нежен? Соберётся — снова уйдёт. Со скандалом или без. Так, ведь, не жалко. Не жалко же? О журнальный столик что-то с вызовом стукает. Есенин садится рядом сжимая сигарету в пальцах. Жар, как сумасшедший, ходит от огонька по ладоням, ожигает дрожащие пальцы. Володя ощупывает то место, о которое Сергей что-то стукнул. Маленькая стеклянная фигурка. Круглая голова, острый открытый клюв, маленькие лапки. Фигурка воробья. Кажется, пара перьев была у него сколота, но это не удивительно, если Есенин всё время таскал его с собой в пальто. Зачем таскал? Места, что ли, у него нет дома? А если дома нет, то карман пальто как усыпальня воробью. Всё это время знак признательности Маяковского сохраняется у Сергея так же, как рисунок в кошельке у Володи. Столько времени он уже живёт в слёженой шерсти и ждёт, когда достанут, высвободят, и он запоёт. Бряцает о стол. Поёт. — Серёжа… — руки тянутся к огоньку сигареты. Володя упирается в щёки пальцами, проскальзывает к сигаретке забирая её у Есенина, опускает в кружку. Сначала его, потом свою. — Ладошки у вас потные, — отвечает Сергей, выдувая дым в лицо Маяковскому. — Потные, — соглашается тот. — Это всё из-за сердца. Оно так стучит, как ни перед кем не стучало. А вот перед вами расстучалось от чего-то. Есенин тянет ладонь к груди Володи, опирается, а за грудной клеткой у него что-то так колотится сильно, словно хочет оставить синяки на ладони. — У вас руки дрожат, — не остаётся в долгу Маяковский, стоит только ладони упереться о сердце. — Дрожат. Это все из-за мыслей, я слишком болезненно думаю. — Мысли, разве они должны быть сейчас болезненными? — Я не знаю, а вы… что думаете вы? — Я не могу думать, кажется, я сдаюсь первым. — Значит, я могу принять это за победу имажинизма? — Принимайте это личной победой. Володя оглаживает большим пальцем гладко выбритую кожу, приближается, тыкается слепо губами в щёку, а потом и в губы. Ему дозволяют поцелуй. В этом поражении он побеждает всех. Серёжа осторожно, чтоб не спугнуть, кладёт вторую руку на щёку Маяковскому. Пальцы холодеют от волнения на горячей коже. А сердце и правда у него большое и шумное и губы большие, мягкие. Властные. Решается, что будет поцелуй. И именно такой, каким определит сам Маяковский. Определяет. Нежный, целомудренный, без грамма пошлости. Едва приоткрытые, неспешно двигающиеся губы. В запахе табака и кофе, что кружит голову. Он даёт Есенину шанс отстраниться, задвигая напористость на задворки, но Серёжа принимает всё как есть. — Нет, не бабские. Другие, — шепчет Есенин, когда Володя на секунду отстраняется, переводя дыхание и касаясь собственных губ пальцами. — И у вас не женские, лучше, — смеётся Маяковский, с дивана встаёт, опускается на колени перед Серёжей, ладони размещает на его острых коленях. — Я по всем правилам хочу и должен просить у вас теперь быть со мной. Я возьму ответственность, — начинает упрямо Володя, как делал это всегда с девушками, но вместо восторженного оханья или брезгливого шиканья слышит смех. — С ума сошли, Маяковский?! Со мной как с барышней расшаркиваться! Тьфу ты! Да я сам за вас ответственность возьму. Хотите? Есенин подскакивает на ноги, перехватив руки Маяковского, рядом опускается на колени. Тут протестует уже Володя. Каждый хочет иметь право, но никто не хочет его давать. Сходятся они на середине. Никто никому не вверяется, точнее в руки даётся, но с правом полного возврата назад. Володя, осчастливленный таким решением, садится на диван, тянет Серёжу сесть рядом, не выпуская его руки из своей. Верно, темнота помогает оставить маски за сценой и обнажить души полностью. Маяковский с большим трепетом держит вверенную ему руку, гладит кожу большим пальцем и молчит. Серёжа тоже не рискует нарушать тишину. По коже бегают мурашки, а дыхание перехватывает от каждого движения. Они незнамо зачем добровольно шагают в неизвестность. — Правы ли слухи, что Клюев живёт мужеложеством? — Маяковский! Господи, люди в такие моменты о любви говорят, а вы?! — хохочет Есенин. — Простите, мне правда больше было интересно почему вы так спокойны. Не потому ли, что водитесь с такими. — Коля здесь ни при чём. Я просто очень болен. — Ваша болезнь распространяется на меня? — Скорее вы её лечите. Маяковский хрипло смеётся, тянет руку Серёжи к губам. Целует с особой нежностью. — Не с кем мне так водиться. Знаете, я постоянно один с моим огромным пустым страхом и тоской. И со своими мыслями. В этой комнате, когда вы уходите, нет никого, кроме меня, и ничего, кроме моих мыслей и моих страхов. Я могу думать здесь о самых диких вещах, могу плясать, плеваться, гримасничать, ругаться, выть — никто не узнает об этом, и никто не услышит меня. Мысль, что я абсолютно один, сводит меня с ума… — сдаётся Серёжа, облокачиваясь о плечо Володи. — Я постоянно думаю о смерти, но не хочу умирать. Даже близко к этому не отношусь. На самом деле, моя проблема — полностью противоположна этому. Володь, я хочу жить, я хочу убежать. Я чувствую себя в ловушке, мне скучно и как будто у меня клаустрофобия. Можно так много сделать и столько всего увидеть, но я по-прежнему ничего не делаю. Я остаюсь здесь, в этом метафорическом пузыре существования, я не могу до конца понять, что, чёрт возьми, я делаю или как мне выйти из него. — Пойдёмте завтра со мной в ЛЕФ, Серёж, — голос Маяковского оступается на имени, впервые став ребяческим, жалобным. — Я не заставлю вас там работать. Просто посмотрите, как там мне работается. Выйдете с пузыря. С Асеевым кофею попейте. Примиритесь. А вечером хотите в бильярдный дом? Там мы с Булгаковым условились встречаться на партии. Играет он хуже меня. Я все победы свои подарю вам. — А Пастернак? — тихо спрашивает Есенин, поднимая личико вверх и получая смазанный поцелуй в лоб. — У нас с ним не самые лучшие отношения, но, думаю, завтра он будет. Пообщаетесь, вспомните старое. Только не деритесь. ЛЕФ для этого не предназначен, — поджимает в раздражении губы Маяковский. Борис в последнее время ведёт себя странно. Дёрганный, лезет всем противоречить и как бы специально пытается со всеми поссориться, а Маяковский чего-то ещё смиряет. Жёстко обрывает его в беседах. Можно мягче. Переступить через себя так же, как пытается сделать это Пастернак. Но у обоих это не выходит. Последний месяц они проводили в отдалении друг от друга. — Помиритесь с ним, Володь. — Ну уж нет, Есенин. Тут моё слово твёрдо. Я таких людей из себя вырываю с мясом. Если он продолжит, я не смогу удерживать ЛЕФ в его полном составе. — Я пойду завтра с вами. — Вот и хорошо. Я, кстати, совсем скоро даю выступление в Троицком театре. Мы будем заняты афишами и планёркой. Можете присоединиться. Вашему вкусу я доверяю, поможете мне с программой. К тому же, передо мной возьмёт слово Корней Иванович . Представит меня как полагается, — не удерживается от хвастовства Маяковский. — Вы с ним знакомы? — Даже теснее, чем вы можете себе представить, — хмыкает Володя, прижимая к себе Есенина. Тот, кажется, уже носом клюёт, но всё хочет говорить, и Маяковский говорит для него. — Я в тринадцатом году ухаживал за его племянницей. Софьей Шамардиной… Она уже замуж вышла за народного комиссара, стала членом горсовета, но тогда я её знал гимназисткой. Очень нежная и весёлая девчушка. Видел её кстати на днях. Она с Минска сюда в командировку приехала. Одевается, как Крупская! — смеётся Володя, а сам вспоминает, как приметил её в небольшом ресторанчике, в платье с голыми плечами. Как подошёл, поздоровался с её мужем за руку, приобнял Сонку. Как разговорились, и он со всей присущей ему ревностью выдал: «— Ты по-прежнему одеваешься, как Крупская, — смеётся Маяковский, окидывая взглядом Софью Сергеевну. — Приодеть бы тебя… — Плохи мои дела, Володя! — откликнулась Софья Сергеевна и ещё раз улыбнулась. — Раньше ты стремился раздеть меня, а теперь одеть.» Надо было взять у неё адрес, написать ей хоть письмецо, встретиться. — Я, кажется, отвлёкся, — оправдывается Володя в тишине. — Чуковский — дядя Соньки, и кажется, сам имел на неё виды. А тут я. Беззубый футурист в дрянных рубахах и со стихами в кулаке, которые никто не понимает. Не лучшая партия для такой девушки. Но мы встречались, гуляли за руку. Я водил её по кабакам, читал ей свои стихи, потом к Хлебникову поздно ночью повёз. Разбудил его, заставил читать ей его стихи. Чаю выпили. А она всё смеялась, и в глазах у неё звёзды прыгали. Расстались мы ужасным образом. Кто-то пустил слух, что у меня сифилис, а Сонка тогда в чреве моего ребёнка носила. Мне она об этом, конечно, не сказала. Не знаю, кто так оговорил меня, но Корней Иванович первый кричал об аборте. Она его сделала и возненавидела меня. Это был страшный аборт. Преждевременные роды. Ребёнок был уже большенький, месяц шестой-седьмой кажется. Она больше не смогла иметь детей. Страшное дело для женщины. Я узнал об этом очень поздно и случайно: спустя семь лет после всех моих сношений, от того же Чуковского. Я тогда неделю в горячке провёл и всё думал: я ведь мог быть счастлив с ней. Это была незрелая подростковая любовь. Такая, когда на парте ножичком вырезаешь «Володя + Соня = любовь». О, злые языки страшнее пистолета! Я правда не был ничем болен. И сейчас тоже. Я так чистоплотен. А в любовных делах вежлив и осторожен. Я не мог… не мог принести ей никакой заразы. Тем более такой страшной. Серёж, ну вы-то мне верите? В ответ Маяковскому доносится спокойное сопение. Володя улыбается грустно. Оглаживает кудрявые волосы, укладывая Серёжу на подушку, укрывает одеялом. — Вы знаете Серёж, я многих женщин в жизни любил. Да и вы не одной довольствовались, но я всегда был верен каждой. И вам буду. Вы только попросите. Вы не подумайте, я не прошу, не вымогаю у вас любви. Мало ли чем я теперь горю, но, если б вы были ко мне нежны, уверяю вас, всё бы началось с начала. Я бы нашёл чистый лист для нашей жизни. Ваш Клюев же живёт. Разве он не счастлив? Да и Марина. Пусть и временно, но и она была в счастье. Слушая мирное сопение, Володя вздыхает, ложится у стенки, укрываясь другим одеялом. Отворачивается лицом к коричневым обоям, отодвигаясь от Есенина подальше. Сон должен быть сном и мешать ему не должно ничего. Пожар чувств он смирит сам. Ему не впервой тушить огонь любви в сердце. Только сон к Маяковскому долго не идёт. Щёки пылают как у юноши, сердце бьётся бешено. Поворачивается к спящему Серёже, берёт его за руку и долго слушает чужое дыхание. Ладошка у него сухая, холодная, маленькая и пухлая. Постепенно веки смежаются, и Володя засыпает, чтоб проснуться счастливым.