Про пешеходов и разинь, вонзивших глазки небу в синь

Просидели они на лестнице долго. Маяковскому было стыдно выходить в таком состоянии. Боялся, вдруг натолкнётся на своего друга, а то и читателя. В нём окончательно разочаруются. А когда поднялся, пошатываясь, пошёл к гримёрке за бумагами, Есенин уже ничего не говорил, не утешал. Шёл позади и губы кусал. Вызвать машину им не удаётся. Как ни ругается Есенин, а дорогу до дома преодолевать приходится ногами. Маяковский, опираясь левой рукой о трость, приваливается к косяку. Бледный, голову на него опирает и тихо просит: — Пойдёмте Серёжа, я у вас сильный, я не устал. Делать нечего. Не в партере же ночевать. Серёжа молча поправляет на Володе свой шарф, плотнее закрывая шею. Шапку свою отдаёт, чтоб уши закрывала, картуз Маяковского на себя надевает. Дорога занимает по меньшей мере час. В такую-то слякоть, приходится больному ноги мочить. Володя шагает тяжело. Опирается на трость всем весом, Серёжа рядом вьётся, а как помочь не знает. С машиной у него не выходит, Кассиль, не найдя Маяковского, уезжает один. А Есенин остаётся беспомощен даже с деньгами в кармане. Ни слов нет для поддержки, ни сил. Ничтожество. Володя всё понимает, замечает беспокойство Есенина, улыбается, касается плеча и хрипло, но как может, радостно ободряет. — Чего вы, Серёжка? Знать совсем меня унизили сегодня, раз вы таким шёлковым стали. Есенин ничего не отвечает, только руку с плеча гонит и дальше идёт. Дома помогает Володе снять верхнюю одежду. Вешает её в том же порядке, в котором делал это Маяковский, спешит диван расстелить. Надо быстрее уложить Володю, пока хуже не стало. Тот, судя по звукам, гремит на кухне чайником в желании попить. А ведь он не ел ничего весь день. Сварить бы бульону в пору. Застилая диван, Серёжа все складки расправляет, подушку к подушке кладёт. Заходит на кухню. Володя стоит у стола с чайником в руке, в окно смотрит. Лицо в темноте его белое, не выражает ничего, кроме потерянной неприступности. Обособленный от мира где-то в себе, глаза его живее обычного, увлажнённые одной грубой и тяжелой мыслью. Есенин берёт Маяковского за руку, ведёт в зал. Садит на диван, замирает рядом, раздеть бы его. Володя не сопротивляется ничему. Молчит и хмурится, а на верхней губе след влажный поблёскивает. Свет от лампы яркий, глаза режет, он жмурится, щёки красны, как яблоки. Губы поджаты, характерная складка отдаёт горечью его положения, крылья носа раздуваются нервно. Воспрянуть от уныния и тоски — говорят, такое легко делается простым усилием воли. Маяковский заставляет себя улыбнуться, чтоб не вводить в тоску Есенина. Оторваться от дивана, отойти от Серёжи, не давая ему себя коснуться, успокоить. Обходит тяжело вокруг стола, достаёт свечки, крутит головой и шеей, напрягает мускулы лица в энергичном прищуре. Пробивается внутри себя навстречу любому чувству. Старается найти в себе радость, приветствовать её бурно. Жжёт спички, пытаясь сбежать от света в полутьму. Свечи не зажигаются. Принимая последнюю попытку выглядеть живее, Володя оступается, судорожным дыханием затушая огонёк. «Вот и он затухнет». Идёт обратно, садится на диван, глаза прикрывает устало, мотает головой, а губы трясутся, словно новый срыв грозит взметнуть душу и распластать по комнате. Смотрит в стену бездумным взглядом животной твари, не испытывая ничего, кроме раскаяния и стыда за такого себя. Куда угодно прячет глаза, чтобы избежать зрительного контакта, лишь бы случайно не пересечься с Серёжей взглядом, не ощутить эту незаслуженную нежность, заботу. Придавливает своей же бестрепетной ладонью себя к дивану, ещё больше усугубляя и без того замогильный покой и ничего, кроме этого покоя, себе не оставляя. Характерное движение для состояния души — медленно провести мизинцем по надбровьям. Есенин подходит ближе, пальцы цепляют галстук бабочку, развязывают, снимают. Следом пиджак стягивают, чёрные деревянные пуговицы жилетки, белые пуговки рубашки. Всё на вешалку он свешивает, пижаму достаёт, помогает руки в рукава вдеть. Тёмные волоски на груди, небольшой животик складочками, волоски от груди до ремня кожаного идут серединной дорожкой. Всё скрывает хлопковая рубашка на пуговичках. Тянется к ремню, расстёгивает, вытаскивает из брюк. Пуговка, молния замка. — Я сам. Серёжа отступает, подаёт пижамные штаны, на кухню идёт. Находит горчичники, градусник, бинты, перекись. Ничего нужного. Аптечка почти пуста. В холодильнике отыскивает за залежавшимся хлебом куриную ножку, крылышко. Для бульона хватит. Последнее время всё туже пояса затягивать приходится. И деньги есть, а купить ничего нельзя. Как только Володя ему столько вещей сработал? Поразительное упорство в любом деле. Быт ли, сцена, всегда лбом стены крушит. Вот и продуктов, всего ничего, годы голодные, а старается, чтоб не совсем всё бедственно было. Для всех старается. Ставит кастрюлю с водой на огонь, в зал идёт. Маяковский сидит в чём был. В руках пижамные штаны мнёт. — Володя, поднимитесь пожалуйста, — тихо просит Есенин, подхватывая под руки. Володя поднимается, Серёжа штаны с него снимает. — Я сам. — Сами, не спорю, — отвечает со вздохом Есенин, помогая сложить брюки. Пижамные штаны Володя надевает самостоятельно, видно устыжаясь. — Больно пусть. Живу и болью дорожась, — нашёптывает Маяковский ложась на своё место. Серёжа одеялом его укрывает, градусник даёт, кресло двигает ближе к постели. Ничего он сделать не может. Ничего, кроме ожидания, кроме вечной беспомощности. — Серёж, я завтра к Лиле пойду. — шепчет Володя руку с кровати протягивая в поисках тепла. Есенин ловит его в ладони, лбом прижимается. — Я должен ей всё рассказать. Она примет нас. Будем жить одной большой семьёй. Я с вами и с ними. Мы будем счастливы. — Нет, — Серёжа вжимается в ладонь сильнее. — Очень вас прошу не губить меня. — Они примут вас, как и меня. Переедем назад, в Москву. В Гендриков переулок. У меня там комната большая, в кухню двери. Будете со мною в ней. — Володя, не поеду, — чеканит Серёжа. — Они нас сдадут. Чекистам. Кто-то же сдал Клюева. Сколько уж он по ссылкам мучился? Я с такой тяжестью его в Ленинград вернул, а на него снова травля объявлена. А нас никто травить не будет. Сразу к стенке поставят. Стихи наши похоронят. Не смейте им ничего про нас говорить, или я сбегу. Я уйду, если вы выберете её. — Вы два дорогих мне человека. Я не предлагаю вам быть вторым любимым мной, это было бы бесчестно. Она единственная женщина, которую я так безоговорочно люблю, которой принадлежу. А вы единственный мужчина, имеющий надо мной столько же прав, сколько она. Я не в силах выбрать одно, зная, что непременно лишусь другого. Серёжа забирает градусник, различает: «39.9». Маяковский не иначе как в болезни, а он его ещё и говорить заставляет. В чувствах выбирать. — Я приготовлю супу, принесу вам полотенце с уксусом. Отдохните. — Серёжа, — подорвавшийся с кресла Есенин замирает. Сбежать не выходит вовсе. Оборачивается тихо шепчет: — «Да?» — Вы вызываете у меня странное чувство, словно нас с вами связывает тонкая нить. Она тянется у меня откуда-то из груди. Я очень боюсь, если вы меня покинете, то нить оборвётся. Я начну изнутри истекать кровью, а вы меня забудете. — Вы больны. — Чудовищно. Серёжа удаляется на кухню, наводит уксус с холодной водой в миске, опускает в неё чистое полотенчико и идёт к Маяковскому. Пока варится бульон, надо сбить температуру. Володя лежит под одеялом, подтянув к себе ноги, обнимает себя за плечи глаза закрыв. Дрожь унять пытается. — Володь, — зовёт его Есенин, опуская миску на подлокотник кресла. — Лягте на спину, пожалуйста. Я вам только температуру собью. Выжимает до суха полотенчико, обтирает шею, виски, ключицы, разворачивает, кладёт на лоб. Володя только зубы сжимает, но молчит о дискомфорте. Дрожь скрыть не получается. — Надо доктору звонить. — Это лишнее, я отдохну и всё пройдёт. Подайте пачку что ли. — Маяковский, вы верно издеваетесь надо мной. Никаких сигарет. — А вы мне папироску дайте, в столе лежат. — Зачем вам сигареты и папиросы в таком количестве? — Чтоб не запутаться. — Ждите суп, футуряка, и не смейте нарушать постельный режим. Завтра же позвоню доктору. Пусть укол вам поставит. Маяковский только улыбается нежно. На руку Серёжину смотрит внимательно. — Поднесите, поцеловать бы. Серёжа вздыхает, кладёт ладонь ему на лицо, закрывая глаза, целует в плотно сомкнутые губы. — Отдыхайте, скоро бульона вам дам. Питьё обильное нужно. Уж я-то знаю. Я от грудной жабы избавиться долго не мог. Душила она меня страшно, а у вас только грипп. Володя не отвечает, борясь с холодом глаза прикрывает. Полотенце пахнет ужасно, от него холодно. Губы обветренные сомкнуты, недвижимы, словно пытаются до последнего сохранить поцелуй ушедший. Серёжа возвращается не скоро. В руках его, обёрнутая кухонным полотенцем, пиалочка с бульоном, в который покрошена морковка, лук, лапша и немного мяса. Есенин старался сделать кушанье хоть немного калорийней, но картошки не добавлял, всё же хватит пока и того, что Маяковский попьёт чего-то питательного. Ставит пиалку на подлокотник кресла, убирает со лба Володи полотенце, он едва глаза открывает. Дремлет видно. — Вам надо немного поесть, поднимайтесь. Маяковский послушно садится на постели, Серёжа подушки под спину подкладывает. Подаёт пиалку в полотенце, ложку, сам идёт в ванную, снимать с себя костюм и смывать этот день. Он и не знал, что может быть так не просто футуристам. Нет, и его травят, кто только о нём «лестно» не отзывается, только никогда таким потоком, никогда вот так. В залу возвращается в халате, Володя засыпает сидя, а в ладонях пустую пиалку прячет. Серёжа всё убирает, моет. Он знает, как тяга к чистоте заставляет Маяковского подниматься. Даже при смерти он помоет за собой посуду и пыль вытрет, если приметит. Снова заставляет мерить температуру. Шаткая надежда, шаткая вера, что всё налаживается: «39.0». Выключает везде свет, укладывает Володю на подушку, укрывает одеялом, садится рядом, снова мочит полотенце в холодном растворе, обтирает виски, лоб, щеки, шею. — Ложитесь. — Лягу, вы отдыхайте, а я лягу. Совсем скоро... к вам. Маяковский не спорит. Сил на это у него нет, глаза закрывает и засыпает в кислом запахе уксуса. Серёжа кладёт полотенце на лоб, смотрит в темень за витражом. Наблюдает с каким-то внутренним неясным волнением, как город погружается в ночь. Он сам в ней утопает, как порой утопает в мыслях, — вот так, всем существом погружается в ночь. Смотрит на спящего в болезни Маяковского. Вокруг ведь спят люди. Спят сейчас крепким сном и те, кто издевался над ним. Маленькая комедия, невинный самообман, будто они спят в домах, на прочных кроватях, под прочной крышей, вытянувшись или поджав колени на матрацах, под простынями, под одеялами, а на самом деле все они вместе, целый народ, объединённый холодным небом, серым асфальтом, жаждой стать главнее, сидят на этой крохотной земле, ноги свешивают. А он бодрствует, один из стражей, защищает сон близкого. А от чего же бодрствует? Но ведь надо чтобы кто-то был на страже. Бодрствовать кто-то должен. До рассвета Серёжа обтирает Маяковского, сбивая температуру, и к раннему утру только задрёмывает в кресле с полотенцем в руках. Заспаться Есенину не даёт стук в дверь в девятом часу утра. Разбуженный, невыспавшийся, нервный, он со злобой швыряет полотенце в раствор, и идёт к двери. Как бы Володю этот стук не пробудил. Как был в халате и пижамных штанах, так дверь и открывает. За ней, прижимая к себе сумку, в смятении мучая замшевые перчатки, стоит женщина. Лицо её, розовое от холода, круглое, выражает самое искреннее удивление. — Здравствуйте, — тихо шепчет Серёжа, мгновенно очинаясь в испуге от дрёмы. — Вы… к Маяковскому? Женщина кивает, но с места не двигается, заговорить тоже не решается. — Он здесь, в болезни… я температуру сбить остался, но всё ещё жар. Бреда не было, но, может, будет, — путанно объясняется Есенин, поправляя волосы, халат. Пытается привести себя в порядок. Что теперь подумают о нём? Выглядит развязно, ещё и в чужой квартире. Однако материнское сердце только слушая о болезни трепещет и глаза застилает волнением. — Володя болен? — Да… Ах, простите моё хамство, что вы всё за порогом, проходите… Простите, как к вам обращаться я могу? — теснится Серёжа в проходе, запахивая халат по горло. Благо, что в штанах. Плохо, что в пижамных. — Александра Алексеевна, приятное знакомство, — отзывается женщина, проходя внутрь квартиры. Жмётся на коврике с боку. Снимает кожаные ботиночки, ставит на газетку, к ботинкам Володи, чтоб стекала грязь не на чистый пол, вешает пальтишко. Ручки сумки в руках сильнее сжимая, неспешно движется в залу. Взглядом скользит по кухонке, закрытой ванной. Видит Володю, спящего на диване. Он, выпутавшийся из одеяла, лежит на спине с приоткрытым ртом и тихо похрапывает. Место рядом чисто. Подушка не излёжана, простынь не измята. Женщина садится в кресло близ дивана, смотрит на уксусный раствор оставленный у деревянных ножек, потом на Серёжу. Допускает мягкую, материнскую улыбку до губ. — Спасибо. Есенина так на дрожь и пробивает. На щеках, как у мальчишки румянец выступает пятнами. От такой искренней благодарности нельзя скрыться. Честная, материнская, с улыбкой и какой-то искренней невинностью, разящая чистотой своих намерений. Бурча что-то под нос, Серёжа удаляется со своими вещами, переодеваться, зубы чистить. Чайник бы ещё поставить, чтоб угостить Александру Алексеевну. Только сладкого дома нет ничего. Ни баночки варенья. Может сахара чуть-чуть найдётся. Мама у Маяковкого поразительная женщина. У него такой не было. Отношения Татьяны Фёдоровны с ним долгое время были достаточно напряженными. Сама мать недолюбливала сына за то, что тот рассорил её с мужем, ведь именно после рождения первенца супруги Есенины на некоторое время расстались. Он с ревностною злобой все стихи, написанные якобы матушке, писал бабушке с дедушкой. Именно они из него человека сделали. А мама... Она раз и навсегда уничтожила в себя веру. Серёже тогда было 16 лет, и он внезапно заболел тифом, свирепствовавшим тогда по многим деревням. Лежа в полубреду, мальчик открыл глаза и увидел, что мать деловито шьет ему, ещё живому… смертный саван! Ему показалось, что родительница даже не была огорчена его возможной смертью. Возможно, потеря стольких детей действительно заставила несчастную женщину смириться с неизбежной судьбой. Однако Есенин так и не смог забыть этот неприятный момент. Александра Алексеевна остаётся наедине с сыном, укрывает его одеялом, гладит по волосам, губами касается лба измеряя температуру. Горячий, но сон восстанавливает силы. Хотя бы у того, кто спал. Гладит сына по руке, виднеющейся из-под одеяла. Сидит так тихо около часа, отказавшись от любезно предложенного чая. Ждёт покорно, когда Володя проснётся. Есенин остаётся на кухне со вчерашней газетой. Ему неловко появляться в зале и нарушать равновесие, редкое единение матери с ребёнком. Володя просыпается тяжело, голова болит, в глаза солнце светит из-за подлокотника дивана, а на руке чужая. Серёжа? Он так и не лёг? Открывает глаза, но вместо Есенина напротив в чёрном платье сидит мама. Волосы в пучок убраны, руки холодные на его размещены. Улыбка смирная. Такая же как из детства. Того забытого, необъятного Багдати, когда Маяковский после игр с дворовыми ребятами у гор приходил застуженный ветрами и болел неделями. А она сидела подле, читала ему стихи или прозу. Всё, что просил Володя. — Мамочка, — хрипит он севшим голосом. — Как вы здесь? Александра Алексеевна слабо улыбается. — Я волновалась Володь, когда ты перестал навещать нас, и даже писать. — Я посылал вам деньги телеграммой, разве они не доходили? — Не нужны нам эти деньги, Володенька. Мне хватает моего жалования, а тебя я давно не видела. — Простите, мама, я должен был приехать, я знаю, но заработался. Я думал о вас часто. И о Люде с Олей, правда, я не забывал. Маяковский пробует встать с постели, но кости непозволительно ломит. Приходится опуститься назад. Александра Алексеевна за ним в волнении поднимается, одеяло снова поправляет, за подушку заправляет концы. — Мамочка, со мной всё хорошо, правда, вы зря так волнуетесь. Я уже совсем не ребёнок. — Не ребёнок, конечно, давно большой. Но можно, для меня ты побудешь ещё немного сыном? — улыбается женщина. — Тем самым. В коричневых шортах, белых гольфиках, серьёзным, не по годам, моим взрослым Володенькой? Александра Алексеевна целует его в лоб, Володя снова садится на диване, обнимает маму, утыкаясь к ней в плечо лбом. Женщина гладит его по волосам, что-то шепчет успокаивающе, целует в висок, оправляет смявшуюся ночную рубашку. — Гриппуешь, да? — Да. — У врача был? — Нет. — Микстуры пил? — Нет. Мягко укладывая сына на постель, отходит к телефону. Поднимает трубку, прокручивает барабан. — Тридцать тире семьдесят один, соедините пожалуйста… Оленька, ты свободна? Скажи, а Люда работает сегодня? Возьми пожалуйста пирог щавелевый, что я готовила с утра, поезжай как можно скорее в переулок Крылова семь. Пятый этаж. И микстуры возьми. Варенье у нас осталось? Ничего, всё что осталось возьми. Володя заболел. Грипп. А Люда, если сегодня сможет, пусть вечерком заедет… Сюда же… Будет хорошо немного побыть вместе. — Мама, я правда в порядке, мамочка, нечего на меня продукты переводить. Я своими продуктами питаюсь. За мной Сергей Александрович ухаживает, — оглядывая комнату, Маяковский так и подрывается с дивана, резко, что в глазах темнеет и он падает назад на подушку. — Где Есенин? Мама, вы же видели его, верно он вас впускал? — Успокойся Володя, Сергей Александрович на кухне, чай пьёт. Маяковский жмурится, стараясь прогнать пятна чёрные с глаз. — Мамочка, как вы нашли этот дом? — Упросила Сергея Александровича дать твой адрес. Он сказал, что после выступления вы поедете домой. Потом осёкся, сказал, что тайна, но всё равно назвал мне адрес. — Значит и вы там были? — тихо спрашивает Маяковский прикрывая глаза. — Простите, мама. Александра Алексеевна ничего не отвечает, бережно гладит его по волосам, проводит по щеке пальцами, поправляет рубашку. — Глупости, Володя. Ты пишешь для страны, для народа, они глупы, но будут тебя помнить. А если забудут сейчас, то когда-нибудь поймут, — вдохновлённую речь её прерывает урчание живота сына. — Ты заголодал совсем, а я разговорами тешусь. Принести тебе книгу? Я пока супу приготовлю. — Не надо, мне Есенин уже бульона сделал… Вчера. Женщина только головой устало качает. Книжку берёт, кажется Лермонтова. Володе в руки, а сама на кухню, готовить. Есенина там застаёт за столом с нетронутым чаем, вчерашней газетой, бледным. — Володя просил вас остаться. Вы никуда не торопитесь? Можете побыть немного с нами? — Александра Алексеевна по-хозяйски подходит к холодильнику. Смотрит что есть. Кастрюля с бульоном, яйца, крохотный кусочек масла, косточки, какая-то залёжанная зелень. — Я останусь, — кивает Есенин, откладывая газету. Ему быть здесь неловко. Александра Алексеевна общается с сыном, отринув маски приличной отстранённости, а Серёже неуютно это видеть, это что-то личное, интимное, голое, но идти некуда. Ставя бульон разогреваться, женщина делает себе чаю, садится напротив Есенина с мягкой улыбкой на устах. Говорить им не о чем, да и никто не торопится начинать первым. Александра Алексеевна следит за бульоном на плите, расслабленно оглаживая пальцами ручку кружки. Серёжа от волнения куда себя деть не знает. Снова за газету берётся, строчку проскакивает, слова читает наоборот — Я о вас много слышала от Володи. — И самого плохого? Женщина улыбнулась, обдумывая ответ. — Он очень ревностно относится к искусству, особенно к поэзии. Ваши стихи… другие. Отличные от его. Но это не лишает их таланта, потому Володя выделял вас из кружка имажинистов. И задирал вас больше всех на вечерах. Есенин только улыбается, вспоминая их речевые схватки, кивает головой. Было интересно. Мог он и в кабаке, взобравшись на стол с гармонью, орать частушки. Маяковский делал вид, что Есенина нет, что никто его не высмеивал, стоя на соседнем столе. Казался выше этого и только за трость огромную держался. — Вы с Володей сейчас, ведь, живёте вместе? - Александра Алексеевна оглядывает кухню, смотрит на внешний вид Серёжи. Он явно тут не гость. — Я обосновался тут с разрешения Владимира Владимировича. Он отдал мне квартиру в распоряжение, чтоб я немного полечился… Я болен, но это не заразно… А потом, пришёл Маяковский, сказал ссора была в их семье… и он ушёл. Меня выгонять не стал. Пожалел. Стали вместе уживаться. Александра Алексеевна молча кивает, Серёжа пытается дальше продолжить объяснять своё здесь пребывание, но ничего не выходит. Он запинается, переговаривает, замолкает надолго. — Не стоит продолжать, — поднимает ладошку женщина, спасая Есенина из неловкого положения. — Я желаю вам скорейшего выздоровления. Вы не подумайте, что я лезу вам в душу или в ваши дела. Я давно не спрашиваю того, что Володя сам не рассказывает, он мальчик взрослый, а я хочу, чтоб у него был дом. — женщина замолкает, прокручивает в руках кружку, глаза закрывает. — Я помню, случай был… — начала она нервно и тихо, чтоб слышал только Серёжа. — Приходит Володя, я вижу, что он расстроен, молчит. Я не выдержала, спросила: «У тебя опять неприятности с Лилей Юрьевной?» Он сказал мне только: «Мамочка, я вас очень прошу никогда не спрашивать меня об этом». И с тех пор, что б я ни узнавала, что б я ни видела, я молчала, никогда не спрашиваю его о Бриках. Мне хочется ему сохранить дом, куда бы он мог, усталый, замученный, прийти просто отдохнуть, где он знает, что его всегда ждут, никто никогда не расспрашивает. Александра Алексеевна замолкает, рот кривит, морщинки собираются у губ. Она, может, и расстроена подобным союзом, но никогда не говорит этого вслух. — Он мне помогает избавиться от пьянства. Я допился до галлюцинаций, стал опасен для себя и для общества, вот… — Есенин показывает шрамированную ладонь. — О бутылку порезал. А сам он здесь лечится от любви. Мы оба в делах любовных ветераны. Теперь же как на карантин сели. Только он вымотан настолько, что, кажется, и биографии своей более не имеет. — Вы не правы, у него есть биография. Его съела женщина. Он 12 лет любил одну женщину, и какую женщину. А Лиля Юрьевна его ненавидит. — Александра Алексеевна замолкает, сказав такую неосторожность, мотает головой словно хочет избавиться от лишнего, закрыть тему, но Серёжа не унимается. Склоняется ближе, спрашивает так же тихо. — Почему? Вы не волнуйтесь, я теперь друг его. Я не разболтаю и о вас дурного не подумаю… — За то, что он дворянин, что он мужчина и за то, что он гениальный человек. Он, а не Ося. — Словно накипевшее добавляет она. — Так она Брика любит? — Ну конечно!.. Такое парадоксальное заявление кажется Серёже странным, но спорить он не пытается, однако многое ставит под вопрос. Бульон закипает, Александра Алексеевна снимает с огня, наливает в чашечку, крошит туда хлеба и идёт в залу. Володя сидит на диване поставив ноги на пол, голову руками держит. Александра ставит суп на журнальный столик, садится рядом, кладёт ему на колени полотенчико. — Володя, покушай, Оля скоро придёт с микстурами, температуру собьём, тебе легче станет. — Я в порядке, мамочка, вы слишком за меня волнуетесь, — повторяет Маяковский, тянется к пиалке, — Вы с Сергеем Александровичем ещё не ели? — Мы с ним чая попили, — уклончиво отвечает женщина, поглаживая сына по плечу. — Но у меня ничего к чаю нет. — Оля придёт, мы приготовим на всех. Она скоро… Володя приступает к трапезе, как в дверь раздаётся настойчивый стук. Александра Алексеевна поднимается, спешит к двери. За ней стоит и дёргает за рукав полушубка Олю Аида Плаховна. — Маяковский! Дайте мне этого подлеца Маяковского! — злится она, стараясь отдышаться, словно все пять этажей бежала. — Что вы, болен он. Отпустите мою дочь, пожалуйста, что ж вы так варварски… — Устроили тут, чёрт знает что! Ходят и ходят, и все без документов! На шум выбегает Серёжа из кухни. Замирает на полпути. Тёмный, прямой и взыскательный взгляд останавливает его. Взгляд, к обороне готовый. Юные женщины так не глядят. Юная бабушка — это Оля? Сколько возможностей в этих глазах хоронится и невозможностей — сколько? Как похожа внутренним бунтом на брата! Ненасытимая прорва земли, тридцатилетняя грузинка! Тёмные звезды гаснут в её груди, в её формах расстёгнутого полушубка. — бабушка! — этот жестокий мятеж в сердце его — не от того ли что так похожи?.. — Я ей говорю, без документов не пущу, а она от меня рванула по лестнице! Ещё с сумкой такой тяжёлой, не женской! Не догоню думала! Да я ещё таких беглянок лет десять могу ловить! Маяковский! Иди под расписку подтверждай, что сестра твоя! А то выгоню всех и домоуправлению напишу! — Аида Плаховна, чего вы злитесь, это правда сестра Маяковского, смотрите как похожи, — пытается успокоить старушку Есенин. — И тебя приживалу выгоню! — продолжает гневаться старушка. — Перестаньте Аида, зачем всех выгонять, — возникает за спинами семьи Маяковский. Бледный, в распахнутой на груди ночной рубашке, с красными глазами. Высокий и сильный, он даже в не лучшем своём состоянии умудряется держать спину прямо, голову высоко. — Вот вы сейчас здесь семью мою ругаете, а кто-то, пока вас нет может пройти и нахулиганить. Вы идите к себе, я потом сам спущусь и заполню формуляр на Олю. Девушка, полыхая гневом выдергивает рукав полушубка из ослабевшей хватки, заходит в квартиру, сумку на пол ставит. — Вот вы, Володя, шутите надо мною, а я свой долг товарищеский исполняю! Товарищеский и гражданский! — ругается Аида Плаховна, и расстроенно машет рукой на него, спускается вниз. Александра Алексеевна дверь за ней запирает, а Оля с серьёзным лицом весенние сапожки снимает. Отставляет на газетку и к брату в объятия бросается. — Володя! — обнимает его, утыкается личиком в грудь. — Я так по тебе скучала! Больше месяца без писем! Правильно старушка говорит, подлец! Ещё и болеешь. Маяковский смеётся, обнимает сестру, целует в лоб, она его в щёку. Отстраняется, сумку подхватывает, встречается взглядом с Есениным, замирает, краснея стремительно. Серёжа молчит, взглядом впиваясь в девушку. — А, позвольте представить вас. Оль, это Сергей Александрович Есенин. Друг мой. Сергей Александрович, моя сестра, Ольга Владимировна… — Можно просто Оля, — перебивает она брата и руку протягивает Серёже. Он тянется её поцеловать по привычке, на что слышит только смех. — Пожмите, джентльмен! Володя только улыбается на замешательство Есенина, на медленное, неловкое рукопожатие. — Ты же болен, верно? Вот и давай в кровать! Где тут кухня? Я принесла микстур, еды немного, пирог щавелевый. Сейчас приготовим обед, тебя полечим. А потом и Люда придёт. К вечеру обещалась. Я игру недавно видела. Дети во дворе играли. Давай попробуем, они пантомимы показывали и отгадывали задуманных животных… — начинает Оля планировать время. — Оля, дай брату отдохнуть. Видишь он гриппует? Я чайник вскипятила, разведи, пожалуйста, микстуры, Володя иди в кровать, Сергей Александрович, проводите его, прошу вас. Спорить с Александрой Алексеевной никто не пытается. Молча разбредаются по углам. Оля спешит на кухню, Серёжа с Володей идут в зал. Есенин снова укладывает его на подушки, Маяковский целует его руку, прижимаясь губами в изнеможении, смотрит на книгу, лежащую подле и тихо просит. — Почитайте мне Серёж, если дел у вас нет. Есенин оглядывается на томик Лермонтова, открывает в середине, читает «Демона». Маяковский слушает, глаза прикрывая. С упоением от начала и до конца, а потом, тихо, как бы невзначай шепчет: — К нам Лермонтов сходит, Презрев времена. Сияет — «Счастливая парочка!» Люблю я гостей. Бутылку вина! Налей гусару, Тамарочка! Серёжа смеётся, стих Маяковского «Тамара и Демон» ещё не вышел в печать, но Володя его не раз читал Есенину и всегда так легко и плавно, что ему оставалось только смеяться. В залу входит Оля с кружкой микстуры. — Вот, я остудила, ещё сахару добавила, чтоб не так противно было, — задорно начинает она, садясь на диван рядом с братом. Кружку подаёт, а сама на Серёжу косится. Исподтишка его рассматривает. — Нравится, — определяет её взгляд Володя, за что получает грозный взгляд и лёгкий шлепок по плечу. — Только интересно. Не каждый день видишь поэтов, о которых столько чудовищных слухов. Володя головой качает в неудовольствии, но молчит, микстуру пьёт не морщась. Оля остаётся с ними в зале, пока Александра Алексеевна готовит обед. — Не захотела, чтоб я ей помогала, сказала, что с братом мне общаться полезнее, — поясняет Оля, доставая самовольно карты из стола Володи. — Сергей Александрович, в тысячу играть умеете? — Умею. — Отлично, Володь, следи, чтоб никто не жульничал. Сейчас микстура подействует — присоединишься. Маяковский кивает не в силах оставаться безучастным, поворачивается к ним, смотрит, как рассаживаясь в кресла, они начинают играть. Оля энергична, что-то на свой манер переговаривает, карты лихо тасует, смеётся, когда Серёжа проигрывает по очкам. Ставит на клочке бумажки единичку карандашиком, снова раздаёт. Карты в её руках летают быстро. Она хорошо освоила все настольные игры. У Володи же кроме карт не находится ничего, но она и с ними очень шумна и изобретательна. Есенин иногда поглядывает на лежащего рядом Маяковского. Правда, что сестра, что брат в азартных играх неостановимы. За играми, придуманными Олей, проходит день. Володя тоже играет с ними. Ему становится легче, болезнь отступает, играют в дурака, он кладёт сестре шестёрки на погоны, заставляет её кукарекать, хохочет, когда у неё выходит это очень натурально. По квартире раздаётся запах супа, сладкого пирога, к шести приходит Люда. Встречает её Оля, проводит в зал к Маяковскому, знакомит с Есениным, с которым уже притёрлась. Серёжа здоровается с ней. Наученный, пожимает руку, на что получает одобрительный кивок, ни тени улыбки на серьёзном лице высокой величественной женщины. Она самая старшая и самая неизъяснимая для Есенина. Серое прямое платье, брошка с перламутровой бусинкой и ничего больше. Ни колец на руках, ни серёжек. Холодный взгляд, серьёзное лицо. Она садится рядом с Володей на незаправленный диван, он обнимает её за плечи, на что получает нежное поглаживание по руке и тихое: — И я рада видеть тебя. Александра Алексеевна приносит очередную микстуру, протягивает её сыну. Он пьёт, не задавая вопросов. Поднимается с дивана, просит Серёжу помочь сложить его. Даже с гриппом при виде семьи, он собирается с силами. Кажется, одна только близость с ними питает его. Решено кушать в зале. На кухне слишком мало места для пяти человек, а его ещё уплотнять собирались. Бюрократы. Володя, как бы его не пытались усадить отдыхать, помогает поставить журнальный столик ближе к дивану, кресла переносит, сёстры сервируют стол. Серёжа достаёт посуду, помогает перенести и поставить горячий пирог, между близко разложенными тарелками. Посуды приходится ровно, на всех. Ящики пустеют. Есенин нарезает хлеб, открывает принесённую селёдочную икру, режет лук. Александра Алексеевна чай заваривает. Когда все рассаживаются у столика, наступает предтрапезная, неловкая тишина. Люда садится на диван, рядом с мамой и братом. Оля занимает кресло рядом с Серёжей. — Люда, представь, Володя с Сергеем Александровичем теперь дружбу водит. Всё имажинизм ругал, а теперь с его главным представителем в квартире элегические встречи проводит! Сестра только головой качает, губы её трогает едва заметная улыбка. — Все секреты разболтаешь, как с тобой в разведку ходить? — подмечает она спокойно, Оля смеётся, берёт бутерброд, посыпает его сверху луком, откусывает. — Надо же, почти как раньше, — прожёвывая говорит она, принимаясь за суп. Все тянутся словно по команде к своим тарелкам облегчённо. Володя только Серёже подмигивает. За разговорами о быте, семейных делах, тарелки пустеют быстро. Никто из членов семьи не задаёт Маяковскому вопросы о его отношениях. Видимо Лиля Юрьевна в этом доме всегда и для всех табу. Александра Алексеевна интересуется его стихами, ЛЕФом, бытом. Дочерей слушает. Люда говорит о себе, о своей работе, об Оле. Серёжу глубоко потрясает её тихая убеждённая речь, да и жизнь. Не оттого, что она рассказывает ему что-то особенное, необычайное, нет, но вся она, весь её облик, форма выражения, та любовь, с которой она говорит о своей работе, — все идёт вразрез с высказываниями Бриков, которые ему когда-либо приходилось слышать из чужих уст. От неё веет каким-то внутренним, физическим здоровьем. Много они за пирогом говорят о детстве, вспоминают Кутаис, учёбу. Тяжёлые дореволюционные годы. Есенин только слушает. Оля весёлая, подвижная, очень остроумная девушка, говорит то о Володе, то о Люде и всё к Серёже в пол-оборота сидя. Люда вспоминает, как сестра, будучи маленькой придумывала всякие игры и проказы. Приходя из гимназии, вносила большое оживление: острила, рассказывала что-нибудь смешное, заразительно смеялась, тормошила Володю, и они вместе поднимали шум, крик, беготню по коридорам. Но достаточно было появиться Люде и сказать: «Мама отдыхает», — и все сейчас же затихали. Володя улыбается, кивает, вспоминает, что Люда тогда училась в Строгановском училище, но кроме учёбы выполняла много частных заказов и своим заработком значительно облегчала положение семьи. Случались такие дни, когда у Маяковских утром к чаю не было хлеба, и тогда Люда доставала необходимую монету, возможно из аванса, выданного ей на покупку материала, и хлеб появлялся. Не припоминает он и такого, чтобы Люда пошла хотя бы в кино или погулять, она только посещала выставки по искусству. Остальное время всё работала, работала. Люда только хмыкает. — Вам всем приходилось работать. Помнишь выжигательный салон на Небелинной? — Забудешь такое. Я этот кустарный магазинчик навсегда запомнил. Выжигал, рисовал эти чёртовы яйца пасхальные. Крутятся, вертятся и как двери скрипят. Но и эти 10-15 копеек не лишние были. — хмыкает Володя, разливая чай по кружкам. Разговоры веселеют, взгляды обращаются на Есенина. Александра Алексеевна просит его что-нибудь почитать. Серёжа не отказывает. Отставляет кружку, читает. Оля хвалит больше всех, хлопает в ладоши, предлагает игры. В карты, а лучше пантомимы. Изобретает игры на ходу. Все соглашаются. Даже Александра Алексеевна принимает в некоторых участие. Иногда обращается к сыну, температуру измеряет, микстурку заставляет выпить. В чай ему одуванчиковое варенье кладёт, да побольше. Люда, не меньше обеспокоенная здоровьем Володи, старается быть ближе, но ничего не спрашивает, почти не касается брата. Отчуждённая нежность у неё всегда была к родным. С остальными общалась она и более холодно, только тактично, чтоб не обвинили в невоспитанности. Когда за окнами совсем темнеет, семья Маяковских начинает собираться. Володя вызывает им машину, денег на это даёт сам и настоятельно просит не возражать. Мама долго ещё обнимает сына на прощание. Гладит его по волосам, целует в красные щёки, просит навещать. Володя обещает ей писать, приезжать. Обещает семье из поездки за границу привезти платьев новых. Как бы Люда не уверяла, что у неё всё есть, но на обещание привезти самую красивую брошку к её платьям, только кивает собранно. Оля же просит ещё чулочки привезти. Маяковский обещает ей и это. Обнимает, на прощание целует, до двери провожает, закрывается и выдыхает легко. Ему сегодня намного легче. Может семья и правда лечит. На часах одиннадцать. Завтра бы в ЛЕФ появиться. Его там ещё не потеряли, но слухи о травле и до них явно дошли. Квартира затихает, Володя расслабляется. Идёт в зал к Серёже, обнимает его со спины, утыкается в макушку носом. — Я по вам соскучился. — Я не отходил от вас сегодня. — Невозможность вас коснуться тоже мука. — Какой вы романтик, — бурчит Есенин, а сам поворачивается к нему, привстаёт на носочки и целует жадно в губы. — Заразитесь. — Вы приняли все лекарства, что были принесены, Володь, теперь вы самый здоровый здесь. Маяковский улыбается, в объятиях теснит Серёжу, поцелуй за поцелуем ловит, отступает к дивану. Руки скользят по белой рубашке, оглаживают плечи, лопатки, спешат по ключицам через грудь к талии. Володя садится на диван, тянет Есенина на колени. Язык обманчиво проходится по губам, сплетается с чужим, руки Серёжи бредут по телу. Рубашка ночная, чистая, пуговки маленькие, мешающиеся. Расстёгивает. Володя не возражает. Только за плечи его поддерживает. Есенин упирается ладонями в грудь, отстраняется. Может с секунду они смотрят друг на друга решаясь, и снова тянутся к губам, грубо, жадно, Володя шумно дышит, необходимость вместить Есенина в себя возрастает с потребностью в любви и успокоении. Обнимает, прижимает теснее, губами в шею впивается. Целует снова и снова. Причмокивание губ, шумные вдохи в пылу уверенного желания, теснение друг друга с ведущей позиции, сплетение рук, дёрганье нервное ткани. Самозабвенно-нежные чувства мужчин напоминают рычание ягуара над куском мяса. Маяковский ёрзает на диване, Серёжа слышит собственное сердце в ушах. Рубашку с него замешкавшегося снимают, и он в женственном движении скрывает руками грудь, отстраняясь. Володя его только за талию придерживает, дышит глубоко, тихо. Внизу живота завязывается тянущий узел. Чего же они так набросились друг на друга? Может, впервые, день, прошедший спокойно, оставляет им силы на самих себя. Есенин медлит, словно с силами собирается. Руки тянет. Бредут тончайшие пальцы — виноградные грозди по острым чертам лица. Они лишь скитальцы квартирного ада, разбивающиеся о законы сердца. Поиск уязвимости, время утрат. Комната изобилует тишиной, но слишком много не сказано, чтобы молчать. Внезапно они оказываются влюблёнными друг в друга — безумно, неуклюже, бесстыдно, мучительно; можно сказать — безнадежно, ибо их неистовое стремление ко взаимному обладанию может быть утолено только, если бы каждый в самом деле впитает и усвоит каждую частицу тела и души другого. — Ваше тело я буду беречь, как солдат, обрубленный войною, ненужный, ничей, бережёт свою единственную ногу. Серёжа только головой качает. Берёт его руку, касается своей груди. Сердце стучит прямо в ладонь. Севшее солнце. Ночная тягость опускается и стучит в висках. — Тогда пусть в вашей голове тихой пристанью будет место, где в своих безнадёжных руках я храню для вас невозможно большое сердце. — Если равная любовь невозможна, то пусть любящим теперь будет Есенин. Володя осторожно опускает его на диван, нависает сверху. Собранный он оставляет слишком мало места для двоих. Серёжа легко выдыхает, закрывает глаза, расслабленно вытягиваясь во весь рост. Он себе это позволить может. Не прилёгший за сутки ни разу он расслабляется, зевает. — Клятвы в верности кончились и вас на сон потянуло? Рука ложится на бёдра и тут же оказывается в цепких ладонях Серёжи. — Н-нет. Просто, я не знаю, как это делается правильно, но будет, должно быть, приятно только вам. Вы ведь на меня как на женщину смотрите. — Разве вы не с Клюевым жили? — Я не лез к нему в штаны. Вы знаете, как это происходит между мужчинами? Маяковский задумывается, бровь мизинцем чешет и головой мотает. Ему и в голову не приходило, что он не знает никаких правил. Хорошо знать, что мужчины могут так же вольно грешить, по скабрезным анекдотам, только как всё выполнить? Чтоб правильно? Есть же и в грехе свои порядки. — Вы единоличник, Маяковский! Сняли бы с меня штаны и что бы дальше делали, ничего не зная? — Извинился. Есенин хохочет, Володя конфузится, от ситуации, слезает с Серёжи, но тут же оказывается притянут назад и исцелован в щёки. — Володь, я так плохо спал в эту ночь. Давайте в кровать, а? — Вы от меня отступаетесь, хотя клялись, что вверяетесь. — Вверяюсь. Научитесь, и я не возражу. Маяковский долго смотрит на него, кивает. В словах есть логика, в движениях страх. Разных женщин он брал, и девственниц, и умелых, но все они молчали о неудобствах. Володя даже не знает, были ли они. Серёжа же говорит о боли, о правильности. Разве он сам задумывался о своих женщинах? Оберегал от себя? Мальчишка. Маяковский отступает, хоть и видит, что Есенин возбуждён не меньше, чем он сам. Может боится, что после пьянок всю силу мужскую потерял? Но это не позор, скорее неприятность. Кто знает, что у него в голове. Целует в вихры, утыкается носом в макушку. Завтра будет день и будет пища. Он обязательно найдёт, где узнать о мужеложестве. Чтоб не как позор, а как инструкцию. Только есть ли такие книги? Не спалили ли их ещё в пожарах революций?