Про пешеходов и разинь, вонзивших глазки небу в синь

Серёжа стоит в халате, жмётся к дверному косяку. С бельём расстаться в ванной комнате не решился. Помылся, побрился, зубы почистил на два раза, даже чуть припудрил щёки, чтоб точно не видно было раздражения. Всё неправильно, он же мужчина. Очень опытный ловелас, но ожидание приводит в исступление и, в конце, в совсем уж странную романтическую тупость. Серёжа сам решает, чему быть. Оба определяют это молча и для себя, с полной твёрдостью своих намерений. Володя за всё то время, пока Есенин был в ванной, успевает прибрать бумаги, навести порядок на столе, даже чемодан переносит поближе к выходу, но такую мелочь, как галстук — не снимает. Что уж говорить о пиджаке и жилетке. «Он и умирать будет, бабочку не снимет», — думается невесело Серёже. Маяковский обходит рабочую зону, неспешно ступая по ковру босиком. Приближается почти вплотную, смотрит нежно в глаза. В витраже отражается луна, такая же большая и близкая, как в момент помутнения. Тогда была осечка, но в этот раз, оказавшись вместе, выстрел будет наповал. Серёже становится жутко от того, что при самых важных событиях его встречает мертвенно-бледный свет. Володя касается щеки, проводя костяшками по пылающей коже. Улыбается счастливо, влюблённо. Самый момент, чтоб об этом сказать, но никто не смеет нарушить звенящую тишину. Рука переходит на волосы. Кудри путаются между пальцев, чистые, влажные. Серёжа само очарование, когда смятён. Володя склоняется, целует его в губы. Едва касаясь, боясь нарушить эту хрупкость, словно проверяя, не сон ли это. За первым поцелуем следует ещё один смелее. Это не сон, не бред. Жадно приникает к губам, словно, измученный жаждой, бедняк припадает перед рекой. Тяга становится сильнее, Есенин накрывает ладонь Володи своей и, будто не вытерпев натянутой между ними нити, делает маленький шажок вперёд. Маяковский подхватывает его в объятия, прижимает к себе теснее, зарываясь рукой в волосы, продолжает целовать. Серёжа отвечает на любую ласку, обнимает его за плечи, гладит по большим рукам. Если всё, что им остаётся — эта ночь, то заполнение её телом — единственно верное решение. Володя отстраняется, дышит жадно, смотрит в глаза уверенно, влюблённо, и Есенин, не признаваясь, ждёт, когда наконец-то прозвучат нужные слова. Вряд ли найдётся сейчас такая же смертельная нужда, как в любви, произнесённой в слух, обличённой в потасканные слова. Маяковский молчит, стремительно приникая к чужому телу. Вдыхает запах мыла, щекочет шею щетиной, отступая назад к дивану. Не размеряя расстояние, упирается голенью о мягкую обивку, нелепо падает на него. Есенин улыбается, но шуток едких не отпускает. Тянущая нежность продолжает сжимать сердце. Кажется, что они расстаются навсегда, а последняя ночь уже не идёт идеально. Не идеально, но честно. Делает шаг, второй, садится на Володю сверху, шарит по галстуку, развязывая его, стягивает с шеи. Дрожащие пальцы ухватывают пуговки жилетки, расстёгивая их. — Ты всё время говоришь, что я смотрю на тебя, как на женщину, — нарушает тишину Маяковский, сбавляя дёрганную жажду Серёжи сделать всё быстро и прощально. Рука скользит по поясу халата, тянет за махровый кончик, развязывая. От груди по животу к чистому, свежему белью проходится кончиками пальцев. — Но предо мной мужчина. Я хочу, чтоб ты знал, что я не заменю её тобой. Я имею право любить Сергея Есенина. Володя запинается, слишком много якает, но Есенин улыбается, кивает. Руки дрожью окутаны нервной, всё тело мало ему подвластно, того и гляди перестанет служить разуму. Прижимается всем телом к Володе, все нормы эмоций вытративший из себя сегодня, Серёжа старается сохранить видимое спокойствие, но алкоголь честнее человека. Снова влага блестит на глазах. Маяковский проводит пальцами по волосам, приподнимает личико от груди, целует в кончик носа, в щёку, наконец губы. Серёжа не закрывает глаза, цепляется пальцами за плечи, старается в последний раз всё увидеть, всё почувствовать. Володю могут отобрать города и страны, но память у Есенина никто не заберёт. Эти моменты остаются на всю жизнь, их боязливо обходят стороной люди и болезни. — Я буду всю жизнь прятать твоё имя в своих стихах, — шепчет Володя, мысли их совпадают. Они оба утаивают любовь где-то далеко в памяти. — Ты невыносим… Маяковский снова целует Серёжу, позволяя вернуться к жилетке. Пуговицы у неё крупные, поддаются быстро. Пуговки рубашки выпрыгивают из пальцев, Есенин их сильно дёргает, едва не отрывая, в ушах шум и ощущение, что за ним кто-то гонится. Что он не успеет коснуться оголённого тела, как ворвётся ЧК и подхватит его под руки, оттаскивая от счастья, до которого только дорвался. Он не успеет, ничего не успеет. Закричит звонок, Володя откроет дверь, и всё закончится не начавшись. Чёртовы пуговицы, они должны поддаться как можно скорее. Володя накрывает его руки своими, зажимает в своих пальцах его и неторопливо, пуговку за пуговкой расстёгивает, оголяя всё больше тела. — Не спеши, Серёж, я никуда не уйду сегодня. Садится, снимает с себя пиджак, жилетку, рубашку. С Есенина, сидящего у него на коленях, тянет халат. Оголённые до пояса в полутьме они замирают на расстоянии пары сантиметров. Встреча взглядов, танец смущённых глаз по телам, ключицы, грудная клетка, волоски, ведущие вниз и упирающие в ткань. Серёжа беззащитен. В свободном хлопковом белье, Маяковский видел его так лишь однажды, когда пьяного отмывал от речной грязи. Тогда было совсем не до романтики, кроме злобы и жалости он не испытывал к Есенину ничего. Теперь же ладони с плеч скользят на спину, талию, прижимают к себе вплотную. Ощущать кого-то так близко странно и страшно, давно же он не был с кем-то наедине. Секс не является чем-то обязательным, скорее вынужденная мера для удовлетворения низменных желаний. Снятие стресса перед работой, стремление просто отвести душу. Лиля перестала приглашать его к себе в постель около года назад. Он её не устраивает в сексе совершенно. Слишком нежный, неторопливый, смущённый мальчуган, а ей в постели не нужны гимназисты. Даже опытные. Есенин, расслабляясь в сильных руках, не торопит. Гладит по плечам, вплетает пальцы в волосы, выцеловывает рубленый профиль. Много ещё времени проходит, прежде чем они отстраняются друг от друга, пресыщенные лаской. Володя ссаживает с себя Серёжу на диван, поднимается к шифоньеру, вытаскивает из него баночку вазелина, кладёт рядом с подушками. Серёжа только зубы скалит, попусту храбрясь. — Подготовился? — Да. — Всё время, что Есенин был с ним до запоя, Володя пытался найти любой подробный трактат об однополом сношении. Перебрал всю античную литературу, классику Вольтера, а когда отчаялся найти инструкцию к соитию, помощь пришла откуда не ждал. Асеев проговорился, что в книгах, которые он забрал после смерти Велимира себе, лежит примечательная книжонка о сравнении религий через их основные утехи — жертвоприношения. О «Золотой ветви» Маяковский и раньше слышал, но воспринимал её исключительно как мертвецкие утехи американца, однако впечатления друга выслушал. Недолго думая, стал упрашивать его, чтоб показал. — Асейчик, миленький, дайте почитать! Мне для работы надо. Я всё не знаю, как карикатурнее написать о вере. Покажите, может что для себя присмотрю. Николай против не был. Принёс на следующий день книжку в кожаном переплёте, тиснённую золотом. Володя посмотрел на нее с минуту, подержал в руках, измеряя вес, да со вздохом на стол отбросил. — Это ж сколько попы не ели, чтоб золото из себя выжать? С завтрака до обеда голодные сидели. Асеев смеялся долго, а когда, вышел тихо пофыркивая, Володя быстро обернул в газету книжку, да домой понёс. Читал за столом, зарывая её среди бумаг, чтоб ничем не выделять. Давалась книжка трудно. Без тени стеснения описанные жертвоприношения заставляли Маяковского пару раз откладывать её до лучших времён. Когда же Есенин пропал, то подобные жестокости стали отдушиной. Они отвлекали от паники и тоски, заставляя то и дело испытывать страх и отвращение. Однако для себя он кое-что и там выделил. Во всяком случае, научные заметки выписал в блокнот. Стоя перед Серёжей, Володя невольно мнётся. Каким бы ни был большим его сексуальный опыт, то простодушное стеснение, мальчишеская робость и сковывающий страх перед неизвестным заставляют его очень сильно мешкать. Есенина это забавляет, расслабляет. Пока он переживает, что Маяковского у него заберут, Маяковский переживает о том, как начать сношения более тесные. Серьёзный такой, брови хмурит, губами шевелит, словно вспоминает что-то. Серёжа садится на диване, подгибает ноги, манит его пальцами подойти ближе, расстёгивает кожаный ремень, пуговку, молнию. Обнажая белую, широкую резинку белья, отстраняется. — Володя, ну что ты как гимназист? — подтрунивает над растерявшим в одночасье весь запал Маяковским. — Ты просто как козочка, Есенин. К тебе только козлы и козлихи знают, как подступиться. — А бараны смотрят как на новые ворота. Володя улыбается, снимая штаны, садится рядом и снова тянется за поцелуем. Валит Сережу на подушки, губами скользит по подбородку к шее, от неё к груди. Язык проходится по солнечному сплетению вниз. Есенин за это время так и не откормился нормально. Поправился, может, килограмм на пять, но что такое пять килограмм для взрослого мужчины? Рёбра до сих пор выступают клеткой сдерживающей сердце. Кладёт ладонь на левую грудь, замирая на секунду. Бьётся, чувствует. Снова поцелуй, их сыпется ночью бесчисленное множество, как запятые, ложась на страницы, они падают на губы Серёжи. Припухшие, раскрасневшиеся, пресыщенные. Володя располагает колено между ног, упирается о пах, разгорячённый Есенин обхватывает коленями ногу, прижимается. Ладонь с груди переходит на бугорок белья, Серёжа подаётся к ней. Маяковский обхватывает член, потирая сквозь ткань горячей ладонью. Неимоверно хочется скинуть последнюю тряпицу, остаток обрыдлой чистоты, и перейти к действиям. Есенин сильнее толкается в ладонь, не отводя от лица Володи взгляда. Большие горячие руки стягивают бельё до колен, оставляя Серёжу обнажённым перед светом луны. Маяковский замирает на секунды, чтоб запомнить до мельчайших деталей мужское тело. — Красив, — шепчет, нервно сглатывая слюну. Есенин смеётся смущённо, закрывает лицо руками на секунду. Приподнимаясь на локтях, клюёт его в губы быстрым поцелуем. Осмеливаясь, Володя быстро избавляет его от стянутого белья, руками беспардонно обласкивая бедренные кости, лобок, член. Руки Маяковского везде. Сухие, тёплые, большие. Серёжа подаётся им навстречу, толкается в ладонь, смазывая предэякулят, дышит сдавленно. Володя даёт ему время, большим пальцем водит по головке, надавливая на мочеточный канал. Губы скользят по впадинам ключиц, пробуют наугад коснуться розового соска. Обхватить его, упереться языком. Есенин делает шумный вдох, вцепляется пальцами в плечи Маяковского, инстинктивно прижимая к себе. С Лилей это так не работает. Кажется, грудь её вообще не чувствительна к ласке. О мужской груди и речи не идёт, такая реакция становится неожиданной, но от этого более возбуждающей. Володя пробует снова, обхватывает сосок губами, обводит языком горошину, сначала медленно и настойчиво, но с каждым оборотом всё быстрее и невесомее. Серёжа шумно дышит, стараясь не проронить ни звука. Стены слишком тонкие для того, чтоб позволить себе раскрепоститься. Ничего нельзя лишнего сделать, иначе бетонные уши станут живыми людьми. — Воло-дя, — надломанным шёпотом зовёт Есенин, заставляя оторваться от груди. Вместо ответа его целуют нежно и долго, кладут ладонь на бедро и тихо просят. — Перевернёшься? — Нет, я хочу видеть тебя до последней секунды. — Будет больно, — упрямо повторяет Володя. — В любом случае больно будет. Маяковский больше не сопротивляется решению Серёжи, убирает кудрявые пряди с его лба, целует в морщинку над бровью, тянется к вазелину. Есенин в этот момент подцепляет широкую резинку белья на Володе, шкодливо стягивает, оставляя без последнего кусочка ткани. Касается чужого члена, обводит пальцами по стволу, поджимает яйца. Маяковский только успевает сдавленно выпалить «стервец», ухватывая баночку. Руки от возбуждения не слушаются, едва откручивает крышку, роняя её на пол, зачерпывает немного, пальцами растирая и согревая вазелин. Серёжу толкает обратно на подушки, наваливается сверху, надавливая пальцем на сжатое колечко мышц. Есенин охает, собирая ноги вместе, хватает за руки Володю, сжимаясь. — Мы можем остановиться, если… — Нет! Продолжай,.. пожалуйста. Володя кивает, продолжая вводить палец. Серёжа терпит всё, не издавая ни звука. Рот рукой зажимает, жмурясь. Ощущать в себе один, два, а затем и три пальца невыносимо. Прижимается лбом к плечу Маяковского, просит подождать немного, тяжело дыша, прячет влагу, выступающую на глазах. На что получает поцелуи. Сухая ладонь на бедре оглаживает снова и снова, успокаивая. Проходится по мягким волоскам на лобке к члену. Обхватывает его, ритмично двигая, размазывая предэякулят. Серёжа тихо выдыхает, снова падая головой на подушки. Пальцы внутри начинают двигаться по мягким стенкам, раздвигая их. Натыкаясь фалангой на простату, Маяковский крадёт первый полустон, слетающий с губ в полной тишине квартирки, под самой крышей звёзд. Есенин зажимает рот, тяжело дыша. Только бы соседей не потревожить. Володя склоняется ниже, продолжая двигать пальцами и рукой в такт, носом тыкается о тыльную сторону ладони Серёжи, убирая её от лица, заглушает шумные рвущиеся стоны губами. С каждым разом пальцы входят всё свободнее и легче. Вытаскивая их, Володя тянется к баночке снова. — Уверен, что не хочешь лечь на живот? Тебе было бы немного легче. Серёжа мотает головой. — Ты даже в таких мелочах педант. Люблю эту черту в тебе. — Только черту? — Володя тянется зачерпнуть больше вазелина, но Есенин сам зачерпывает пальцами, неаккуратно, забивая под ногти, но очень резво, и обмазывает член Маяковского, играясь в отместку с головкой. Размеры, соизмеримые с ростом, внушали Серёже робость, даже страх продолжать. — Тебя всего, но эту чёрточку особенно. Она больше всех меня раздражает, - язвит, храбрясь, Есенин, на что получает поцелуи. Бесконечные поцелуи. Маяковский улыбается, подаваясь в ладони. Пальцы, ведущие по нежной кожице, задевающие тестикулы, распаляют его сильнее, заставляя податься вперёд. — С огнём играешь. Есенин не отвечает ничего, сам прекрасно знает, что делает. Растирая вазелин, целует Володю в плечо, отступает, ложится на перины, разводя ноги самостоятельно. Это полностью вольное решение обречь себя на кандалы. Он готов ко всему и даже к боли, закусывая руку, жмурясь и сдавленно дыша, глотает рвущиеся крики. Маяковский входит до предела и останавливается, Серёжа выдыхает, руку осторожно отнимает от губ, его гладят, целуют, ласкают член, и боль постепенно притупляется. — Всё хорошо? — Продолжай. Володя неспешно толкается внутрь, придерживая Есенина за талию, неторопливые, неглубокие толчки дают привыкнуть к ощущению наполненности. Маяковский держит темп стойко, как бы ни было сильно желание сорваться, чтоб получить удовольствие, он думает только о Серёже, приподнимает его за талию, делая прогиб больше, прижимает к себе, впивается в него так, что соприкасаются ресницы. Этот момент Есенин никогда не забудет. Обнимает Володю, самостоятельно насаживаясь, обхватывает ногами широкую спину. Головка попадает по простате, нестерпимо громкий стон пронзает комнату. Маяковский прижимает Серёжу теснее, накрывая его губы своими, увеличивает темп. Боль уступает место возбуждению, Есенина словно пронзают крохотные разряды тока. Его выгибает от каждого толчка. Володя двигается быстрее, размашистее проезжаясь по простате, движения становятся глубже, резче. Возможно, вся та боль этого стоит, разберётся он в этом многим позже. Отвечает на поцелуи, прижимаясь к Володе, прогибается под сильными руками в пояснице. Оба судорожно дышат, вжимаясь так, словно готовы поглотить друг друга. Маяковский обхватывает член Серёжи, надрачивает. Глушит стоны в поцелуях, вжимая его в себя. Толчки становятся конвульсивней, судорожнее, он тоже на грани. Внутри слишком узко и горячо, чтобы думать о чём-то кроме тела Есенина. Маленького, хрупкого, нежного, содрогающегося под ним. Несколько быстрых толчков рукой, и Серёжа кончает. Тихо, без лишних стонов, несколько раз вздрагивая и импульсивно сжимаясь, сильнее хватается за спину, впиваясь пальцами в покатые плечи. Володя толкается последний раз и застывает на секунды. Тяжело дышащие, вспотевшие, раскрасневшиеся, они смотрят друг на друга с мальчишеской хитростью и лаской. Скрепляя поцелуем союз, Маяковский отстраняется, садясь рядом. Одеждой в эти секунды никто не обременяется, ровно как и стыдом. — Люблю тебя, Серёжка, рисковый ты у меня такой. Есенин садится рядом, пытаясь привести дыхание в норму, тянется к пиджаку Володи, выуживает пачку. — Разве ты куришь «Сафо?» — Её куришь ты. Серёжа смеётся, закладывает сигаретку в уголок губ, тянет пачку Маяковскому, подкуривает. Володя тянется к нему, держа в губах сигарету. Утыкается кончиком о кончик, делает вдох, вторая точка загорается в комнате. Большего света им теперь не зажечь. За окном темень, хоть глаз коли. Это успокаивает, кажется, что ещё всё впереди, что утро не настанет, не придут дворники, подметающие весеннюю влагу. Но небо бывает черно только перед рассветом. — Володь, — на последнем слоге голос Есенина как-то болезненно надламывается, красный огонёк тушится о пепельницу. — Что? — Ты не мог бы мне помочь добраться до ванной? Я… Мне надо… Большего из себя он выдавить не может, а Володя готов всё отдать, чтоб в этот момент увидеть его лицо. — Конечно. Затушая сигарету, подхватывает на руки, прижимает к себе, неспешно вставая с дивана. Есенин лёгкий, когда оказывается на руках, тут же вцепляется в Маяковского. Может и злится, что приходится так безнадёжно просить о помощи, но Володя не против сегодня выполнить любую прихоть. — Одно удовольствие тебя на руках держать. Есенин ничего не отвечает, в ванну заходит сам, осторожно продвигаясь, закрывает за собой дверь. — Может что-то принести? — прилипая к ручке, обращается Володя в волнении. — Бельё. Повесь на ручку двери и иди ложись, я скоро, — доносится сдавленный голос из ванной. Маяковский, нервничая, ещё немного топчется у ванной комнаты, но сдаётся, приносит трусы, вешает их за резинку на ручку и наскоро прибирается в зале, моет руки на кухне. Пижаму не надевает, хватает сил только на то, чтоб отыскать и надеть исподники. Есенин выходит из ванной тихий, собственные пальцы теребит. Руки его пахнут мылом, да всё тело исправно им отдаёт. Володя ложится на своё место, Серёжа на своё. Поворачивается к нему спиной, укрываясь одеялом по шею. Шуршание простыни и кощунственное нападение. Маяковский обнимает его, прижимает к себе, разворачивая. Целует лицо, гладит по волосам, шепчет что-то несоразмеримо глупое и нежное. — Что случилось? — Я же лучше Лили, да? — Серёжка... — поцелуи сыпятся беспрерывно, отвлекая от мрачных мыслей. - Вас нельзя сравнивать. Это как спрашивать, что нужнее человеку, родина или мать. Но ты с недавних пор стал для меня мерилом всему и всем. Серёжа застывает на груди Маяковского. Непривычно быть побеждённым. Сил почти не остаётся, сердце перестаёт заходиться в бешеном порыве, жар сходит с щёк, и Есенин чувствует, как сильно ноет поясница от любого движения. Эти две недели выматывают их смертельно, а близость выпивает остатки сил, но Серёжа не унимается, шепчет тихо: — Я хотел летом с тобой поехать куда-нибудь. На Украину, в Одессу и погулять там. Лето ведь. Тепло, а там море. — Зачем же в Украину? Ради моря только? Давай по возвращении я заберу тебя с собой в Грузию? В Тифлис, как в двадцать четвёртом. Володя обнимает его, гладит по голому плечу рукой, слушая тяжёлое дыхание. — Я же не прощаюсь с тобой и уезжаю не на всегда. Вернусь и больше ни на шаг от тебя не отойду. Если ты вступишь в ЛЕФ, то мы будем всегда вместе. — Не вступлю. — Серёж, я люблю. Я вернусь, и мы обязательно будем вместе. Хочешь, я тебе в знак обещания привезу кольца? — Ты меня ещё конфетами и цветами завали! — злится Есенин. — Я не одна из твоих кисейных барышень. Если мне что-то понадобится, я возьму сам. Кольца, если привезёшь, выброшу. Понял? У меня этих обручальных безделушек так много, что уже девать некуда. Володя только вздыхает недовольно, гладит его по волосам, щекотит пальцами щёку. — Хорошо, я посмотрю тебе безделицу, которая будет по душе. Засыпай, нам к доктору через несколько часов ехать. Есенин обнимает его, вжимается в плечо и тихо шепчет, зная, что будет об этом жалеть потом. — Не уезжай, Володя, пожалуйста. Я смогу дать тебе всё, о чём попросишь, только не уезжай. Но Маяковский только улыбается, нежно поглаживая его по волосам. — Я не могу. Ты же знаешь. Но я буду писать тебе. Каждый день буду писать тебе письма, отсылать телеграммы. Серёж, я же вернусь только к тебе. Тебя немного полечат, и всё будет хорошо. Есенин кивает, только глаз больше поднять не в силах, закусывает губу. Ночь проводит без сна. Слушает, как сопит Володя, как ёрзает на кровати, не выпуская его из объятий, ложится удобнее. До восхода солнца Серёжа гладит его руки, смотрит на длинные пальцы, большие губы, синеватые веки. Кажется, он отпечатывает Маяковского под веками, чтоб, закрывая глаза, видеть его рядом такого, домашнего, своего. Поднимается, тихо собирает вещи в чемодан, одевается спешно и бесшумно. Поясница ноет и болит, все движения скованы, но Серёжа не жалуется. Он сам этого хотел, за сладкую негу надо всегда платить. Относя чемодан к выходу, Есенин смотрит на чемодан Володи, сердце сжимается, представляя расстояние между ними. Да, он уходил на долгое время пить, сам покидал его, чтоб насладиться богемой, но был спокоен. Ленинград не так велик, чтоб они могли больше не встретиться. А теперь вёрсты улиц, городов и даже стран, и ни единого шанса пересечься. Возвращается, берёт бумажку со стола Маяковского. Хочется написать что-то трогательное, обнадёживающее, хоть что-то, чтоб настроить на скорую встречу. Однако в голове так пусто, пока в душе разброжается поэтичная смущённость. Обмакивает мизинец в чернила, рисует квадрат, а в центре дважды прикладывает палец, отпечатывая сердце. Оставляет на газетном столике. Задумываясь, возвращается к рабочему столу Володи, подхватывает стеклянного воробья и быстро суёт в карман пиджака. Заберёт с собой, чтобы каждый раз, проводя по клюву, вспоминать его приоткрытые губы. Порывисто идёт к выходу. Всё надо сделать быстро: надеть ботинки, взять чемодан, закрыть дверь на ключ и положить его Аиде Плаховне. Если оставит себе — сорвётся. Сбежит, не долечившись, и сопьётся в этой квартире. Кладёт ключ у окошка консьержки, выбегая на улицу. Ноющая поясница, сигарета, клочки людей по лицу города. Курит быстро и нервно, направляясь в психиатрическую клинику. Он выстоит и выдержит, а потом обязательно купит Маяковскому фартук белый кружевной, как у хозяйственных жён, чтоб он не понял, как было тяжело вот так уходить и не ломаться с каждым шагом сильнее.