Про пешеходов и разинь, вонзивших глазки небу в синь

ВВМ—САЕ

<4 мая 1925 г. Кенингсберг—Ленинград>

Дорогой дорогой и милый мой друг Серёжа! Письмо я начал тебе как только сел в поезд. Хотелось бы поставить в нем честную дату 1 мая но в Кенингсберге его не примут. Поэтому переворачиваю стул и оставляю им его вместо цифры. Пусть посадят на него свои демократические головы. Мне горько что я не смог проводить тебя до профессора Менегела но возможно ты рассудил здраво уйдя самостоятельно. Письма в вашей больнице наверняка будут проверять поэтому сюда я не смогу положить ничего ценного. По приезде в Германию обещаю выслать тебе пару сотен. Поговори с санитарами и Менегелом положи ему под нос деньги и в твоей палате будет постоянно чисто и свежо. Дай ему еще пару сотен и письма твои не откроют. Денег на это я вышлю. Не бойся просить на такие нужды. Если подмаслить им перья, тебе даже личный клозет выделят. В случае если возникнут проблемы ты всё непременно телеграфируй. Я разберусь. Видел я и то что ты забрал воробушка. Корми его пожалуйста любовью как делал это я. Он на моём столе вон как пополнел. Едва ли стеклянные перья вновь не отрастил. Ещё может месяцок бы со мной и петь бы начал. Не пишу тебе что мне в поезде ужасно скучно, чтоб ты на меня — хандру — не ругался. С Кенинсберга, пожалуй, полечу на самолетике. Не могу смотреть на этот русский пейзаж. Вспоминаются сразу твои стихи, Серёжа. Я их в слух читаю публика собирается глазеет на меня из-за дверей моего купе. Представляешь как они потом эту хохму пустят что Маяковский сам любовался природой и есенинщину исполнял!             Серёженька, я тебя очень прошу писать мне как можно чаще.                   Пиши! Пиши мне по любому поводу, отправляй хоть по десять конвертов на дню. Я все буду читать. Ниже не написано, а продавленно стержнем, так, чтоб было не прочитать не исхитрившись с переводкой, выведено: «Я по тебе, родненький, очень буду скучать. Каждому надо, чтоб у него был человек, а у меня такой человек ты. Правда.» ВВМ—ЛЮБ

<4 мая 1925 г. Кенингсберг—Ленинград>

Доехал. Целую.                         Щен САЕ—ВВМ

<10 мая 1925 г. Ленинград—Кенингсберг>

                  Володя милый! Очень болен и потому не могу тебе написать и рассказать обо всем, как живу в поляне. Они наврали в названии. Тут даже маленькой полянки нет. Только стены и санитары. Всем я сунул деньги, которые у меня были. Твои тоже присланные с телеграммой пустил в ход. Менегел расшаркался мне на отдельную палату с большими как двери окнами. Но и они в решетках. Звери мы какие, чтоб нас так запирать? Хотя тут правда есть люди, что воют как звери и говорят на своем — зверинном. Проводили на мне тесты какие-то. Отвечал честно, хотел, чтоб быстрее сказали, в чем мой недуг. Спросил, чем, собственно, болен. Доктор объяснил: что профессор Ганнушкин поставил точный, проверенный диагноз: Я страдаю ярко выраженной меланхолией. Впоследствии я прочитал, что в переводе с греческого это слово значит — «черная желчь», которой древнегреческие врачи объясняли возникновение этой болезни. Меня посадили на овощи. Все парят, варят, кипитят. Есть невозможно. Менегел боится мне прописывать лекарства. Говорит, что они могут повредить мой разум. Я им читаю стихи, пока не обезумел. Даже буйные приходят послушать. Я тут первый поэт. Кое-что удалось написать. Галя как-то прознала, что я здесь. Ходит ко мне день ото дня. Я ее не жалую, но мне много здесь надо. Слышит она только просьбы и просьбы. Просил перепечатать стихи и сдать куда хочет. Узнаю, что слышно с моим собранием. Продавать мои книги ей разрешил не спрашивая меня. Надеюсь на ее вкус в составлении. Постоянно спрашиваю ее о Приблудном. Он, собака, мне ни одного слова не написал. Кое-что я читал в отзывах о последних стихах. Я снова окрещен упадническим поэтом. Очень соскучился по нашей с тобой квартирке, но как подумаю о холоде, в котором она сейчас без нас простаивает, прихожу в ужас. А здесь тепло, светло, но нерадостно, потому что я не знаю, что с тобой. Напиши, как, где живешь? Еще достал адрес Шуры, напишу ей, попрошу посетить меня. Недавно заходил Мариенгоф, долго мялся у выхода а потом сказал что я будто в саване и лицо мое такое же. Упокоенное. Но ты не переживай, я здесь не умру никогда. У меня есть ради чего цепляться за жизнь. Я выйду от сюда совсем другим человеком, если с голоду не помру, вот увидишь. Я ведь Есенин. Фамилия моя древнерусская, теперь часто на языке ее перекатываю от скуки. Если перевести ее на сегодняшний портовый язык и выискивать корень, то это будет — осень. Осень! Осень! Она обязательно наступит, как жара себя изживет, а там и ты приедешь. Ты же на полгода только? Я встречу тебя на платформе осенью. Будут листья падать и ты ко мне в руки как лист дубовый полетишь, уж в этом я уверен. Осень будет, осень. Я кровью люблю это слово. Я люблю и его, того, чей подарок у меня щебечет в руках — предвещая осень. ВВМ—ЛЮБ

<25 мая 1925 г. Кенингсберг—Ленинград>

             К Кисе. 1) Смотреть за оськой по договору и пугать его ежедневно чтоб сдавал все вовремя. Не верить ему. 2) Подобрать срочно карточку для полного собрания. Если нужно увеличить мою карточку — я снимался на Тверской не доходя Страстной площади по правую руку от Столешникова, бывш. Джон Буль. 3) Торопить сестру осю и всех с Лефом. 4) Торопить со сказкой из<д.> Прибой (Софийка Пассаж). 5) Получить по выходе сказки деньги по договору. 6) Числа 15 июля зайти на Дмитровку Большую в изд. «Московский рабочий» к тов. Кантору относительно 2 из<д.> сказки о Пете и если можно переиздать получить деньги 12% с номинала. 7) Числа 15–20 июня зайти в «Московский рабочий» и получить от тов. Кантора 25 черв<онцев> за «Париж». Из них десять отдать Леве. 8) По получении 2-й сказки сдать ее в прибой и получить 15 черв. 1, 2, 10, 100, 200) Не болеть! 9) Все получаемые от меня стихи сдавать в редакции и 50% гонор. слать остальное себе. 10) Беречь книги (мою автоколлекц<ию>) и пополнять ее всеми вышедшими. 11) Если будут просить отрывки дай из Летающего пролетария любой отрывок (50% гонорара внося тов. Гуревичу Вестник Возд. Флота. Юшков переулок). ВВМ—САЕ

<10 июня 1925 г. Париж—Ленинград>

      Дорогой-дорогой, милый, родной и любимый воробушек.                         Я дико и ужасно скучаю по тебе.             Езжу как бешеный. Уже по всему Парижу висят мои плакаты. Читал в здешних кабаках, на улицах, даже в театре один раз удалось выступить, опять в кабаке со смешным названием елефанто, и опять два раза на улицах; сейчас сижу гостинице, вечером буду уже не читать, а хрипеть — умоляю Эльзу и пр. устроителей, чтоб они меня не возили больше никуда, а устроители меня умоляют, чтоб я продолжал. Читать трудновато. Читаю каждый день, например, в субботу читал в кабаке от 8½ вечера до 12¾ ночи просили выступить еще в 8 часов утра в доме у каких-то буржуазных беженцев, а в 10 — просили почитать для друзей Эльзы, но пришлось отказаться, так как в 10 часов поехал в кабак и читал с 1½ до 4.50. И ведь отказаться нельзя! Рабочих множество идет посмотреть. Все хотят увидеть какого это жить в советах. Париж — тоже не роза! Местный хроникер сказал мне, гуляя по улице: «Говорят — гений и зло несовместимы, а у нас в Париже они слились вместе». В переводе это значит, что у них несколько месяцев назад прорвались и соединились в одно канализационные и водопроводные трубы! Сейчас сырой воды не пьют, а кипяченую советуют пить не позже, чем через 4 часа после кипения, а то говорят, что какие-то осадки. Можешь себе представить что я делаю в цивильном городе! Я и пил нарзан, и мылся нарзаном, и чистился — еще и сейчас весь шиплю. Чаев и супов не трогал целых три дня. Такова интеллектуальная жизнь. С духовной и романтической стороной тоже не важно. Единственный романтический случай и тот довольно странный. После лекции на квартире какой-то буржуазной россиянки меня пригласил к себе в кабинет местный профессор химии и усердно поил меня собственным вином собственных лоз из мензурок и пробирок и попутно читал свои 63-летние стихи. Так как вино было замечательное, а закуски никакой, кроме разных «марганцев да ангидридов», то пришлось очень быстро повеселеть и целоваться с влюбленным в поэзию химиком. Колбочки очень тоненькие и если их просто ставить на стол, то они, оказывается, разбиваются; я это быстро понял и взялся за свой плоский стакан, но увидел только чехол, а сам стакан сперли французы на память, так что никакого убытка, но зато я еще больше боюсь всех парижских дам и совсем обезоруженный. Придется кипятить нарзан и мыть им посуду, а как узнать — кипит ли нарзан или нет, раз он всегда и шипит и пускает пузырики?! Вот и все события. Посылаю тебе деньгов побольше. Если никуда больше не надо, то отложи, пусть будут так, для красоты. Отправлю их тебе со следующей телеграммой чтоб принесли в постель и не вскрытую. Пиши мне чаще, Серёженька. Я очень нуждаюсь в твоих словцах. Не забывай меня мой родненький — я тебя ужасно люблю и я твой ужасно. Не забывай воробушка целовать. Он у нас смый счастливый потому что рядом с тобой всегда. САЕ—ВВМ

<20 июня 1925 г. Ленинград—Париж>

Милый Володя!       Привет тебе и целование. Сейчас сижу в комнате, и ровно третий день смотрю из окна на проклятую природу Ленинграда, и не пойму никак, действительно ли я ощущаю все это или читаю «Мертвые души» с «Ревизором». Какой-то сумасшедший уже третий день, словно смертельно пьяный, уверяет своего знакомого, что он написал «Юрия Милославского», что все политические тузы — его приятели, что у него всё курьеры, курьеры и курьеры. Лёва, мужичок, который лечится от запойности, сидит хмурый и спрашивает меня чуть ли не по пяти раз в день о том, съел ли бы я сейчас тарелку борща малороссийского? Мне представляется сейчас твоя кислая морда, когда ты говоришь о нарзане. Если хочешь представить меня, то выпей его бутылочку и посмотри на себя в зеркало.       Сразу скажу тебе правду: у меня было много любовных историй, если только можно назвать их любовными. Но я никогда не предавал значимых слов. Никогда не говорил просто так: «люблю», «любимая», лишь бы увлечь или удержать. Никогда не смешивал любовь и наслаждение. Я даже бывал жесток, отказывая в значимых словах. Они срывались с губ три раза в жизни, если меня переполняла нежность, я говорил: «Я полон нежности», но не говорил «люблю». Я помню, как сказал тебе «люблю», потому что это правда. Не сомневаюсь, что больше никогда и никому не скажу этого. Жду твоего приезда чтоб никогда больше их не шептать. ВВМ—ЛЮБ

<30 июня 1925 г. Париж—Ленинград>

Целую дорогую Кису. Не беспокойся и не шли мне денег. Только торопи Госиздат. Билет не украли. С Эльзой купили ту часть вещей, которую ты просила в Париже. Оставили пока все чемоданы с подарками на ее квартире. Выбиваю билет в Америку. Виза еще не кончилась, но мне действительно страшно. Если все так пойдет, то придется продлять визу. Мне бы этого не хотелось. Но меня держат здесь под каким-то надзором. Даже связи Эльзы не помогают. Думаю телеграфировать Агранову. Дело совем дрянь. Схожу к Дягилеву, он тут тоже не последний человечек. Не думай, я не расклеился. От работы не отлыниваю. Пока мне запрещают выступать, я пишу хожу по выставкам театрам посещаю музеи. Великая тут культура у французишек этих. Целую.                         Весь твой Щен ВВМ—САЕ

<1 июля 1925 г. Париж—Ленинград>

Я огорчен и расстроен — потерял твою телеграмму. Между прочим, это все ты виноват: не будь она такой прекрасной, я бы не вертел ее без конца в руках. САЕ—ВВМ

<10 июля 1925 г. Ленинград—Париж>

Володя милый, прости за все неуклюжества. Телеграфируй мне рублей двести, надо купить платье и костюм. Двубортный.       Очень не доволен здешним обращением.                               Целую ВВМ—САЕ

<13 июля 1925 г. Париж—Ленинград>

Выслал деньгов. Телеграфирую Менегелу претензии.       Целую воробушек.                   Твой Вол. ВВМ—САЕ

<16 июля 1925 г. Париж—Ленинград>

Эльза показала красоту французских слов. Знаешь, у них нет фразы «я скучаю по тебе», ты говоришь «tu me manques», что переводится как «ты отсутствуешь у меня». Я люблю это «ты отсутствуешь у меня», ты как будто моя часть или орган или кровь текущая по моим венам. Я не могу функционировать без тебя, воробушек. ЛЮБ, ОМБ—ВВМ

<10 августа 1925 г. Ленинград—Париж>

Госиздат телеграмму послал. Телеграфируй здоровье дела. Крепко целуем любим.             Твои Лиля Ося ВВМ—САЕ

<13 августа 1925 г. Париж—Ленинград>

Дорогой мой любимый и милый Сергун! От тебя ни одного письма ты уже теперь не воробушек, а гусь лапчатый. Как это тебя так угораздило? Я по этому поводу ужасно грустный — значит писем от тебя уже не дождешься! Ладно — повезу с собой телеграммы — они милые но их мало. Завтра утром 8.40 выезжаю Сен-Назер (Бретань) и уже через 12 часов буду ночевать на пароходе. 21-го отплываю! В прошлую среду (как раз, когда я тебе послал прошлое письмо) меня обокрали, как тебе известно до копейки (оставили 3 франка — 30 коп.!). Вор снял номер против меня в Истрии и когда я на двадцать секунд вышел по делам моего живота он с необычайной талантливостью вытащил у меня все деньги и бумажники (с твоей карточкой со всеми бумагами!) и скрылся из номера в неизвестном направлении. Все мои заявления не привели ни к чему только по приметам сказали что это очень известный по этим делам вор. Денег по молодости лет не чересчур жалко. Но мысль, что мое путешествие прекратится, и я опять дураком приеду на твое посмешище меня совершенно бесила. Сейчас все устроилось с помощью Бриков, Гиза и игрального дома. Люди здесь богатые но играть совершенно не умеют. Обыграл за два дня всех кого мог. Призу 5000 франков (500руб.!) Почти вышел из убытков но это очень сильно ударило по моему самолюбию и по вере в человечиков. Здесь они совсем ничего не стоят. Я нарочно просил слать Гиз за ноябрь и декабрь чтоб это на тебе сейчас не отразилось, а там приеду, отработаю. Купил тебе красивых костюмов туфель чтоб ты предо мной франтом гулял. Мыла разного взял. Гребней. Еще бы и зеркало купил и на себя бы его повесил чтоб ты на меня смотрел так же часто как на себя. Надеюсь тебя там никто не обижает. Если тебе там плохо телеграфируй. Я заставлю Асеева взять тебя на время, или напишу Лиле, она очень покладистая стала, думаю что смогу упросить их поселить тебя в моей комнате. Милый, это я уже дописываю утром и через десять минут мне ехать на вокзал. Целую тебя, солник. Обязательно по приплыванию в Мексику сделаю пару фото и вышлю тебе телеграммой. Не тоскуй без меня. Скоро увидимся. Люблю тебя ужасно и скучаю по тебе. Весь твой мексиканский Маяковский. ВВМ—ЛЮБ, ОМБ

<13 августа 1925 г. Париж—Ленингад>

Здоров. Дела хорошо. Еду в Мексику. Спасибо. Люблю целую дорогую Кису и милого Осю.                         Весь ваш Счен ВВМ—САЕ

<15 августа 1925 г. Параход «Эспань»—Ленинград>

Дорогой воробушек. Так как показалась Испания, пользуюсь случаем известить тебя что я ее благополучно сейчас огибаю и даже захожу в какой то маленький портик смотри на карте Santander. Мой Эспань пароходик ничего. Русских не обнаружено пока. Едут мужчины в подтяжках и с поясом сразу (оне испанцы) и какие-то женщины в огромных серьгах (оне испанки). Бегают две коротких собачки. Японские но рыженькие обе одинаковые. Целую тебя родненький и бегу изучать по-французски как отправить письмо.             Весь твой Вол. САЕ—ВВМ

<16 августа 1925 г. Ленинград—Параход «Эспань»>

      Милый Володя, не надо других людей.             Я сам тебя дождусь.                   Не беспокойся обо мне.       Целую. ВВМ—САЕ

<21 августа 1925 г. Параход «Эспань»—Ленинград>

      Дорогой-дорогой, милый, милый, милый                   и любимейший мой Сергун! Получаешь ли ты мои дорожные письма? Сейчас подходим к острову Кубе — порт Гавана (которая сигары) будем стоять день два. Купил тебе коробку высококачественных сигар. Постараюсь отправить при первой же возможности. Пользуюсь случаем еще раз безнадежно сунуть в ящик письмо. Жара несносная! Сейчас как раз прем через Тропик. Самой Козероги (в честь которой назван этот тропик), впрочем, я пока еще не видел. Направо начинает выявляться первая настоящая земля Флорида (если не считать мелочь вроде Азорских островов). Приходится писать стихи о Христофоре Колумбе что очень трудно так как за неимением одесситов трудно узнать как уменьшительное от Христофор. А рифмовать Колумба (и без того трудного) наудачу на тропиках дело героическое. Нельзя сказать, чтоб на пароходе мне было очень весело. 12 дней воды это хорошо для рыб и для профессионалов открывателей, а для сухопутных это много. Разговаривать по-франц и по-испански я не выучился но зато выработал выразительность лица т. к. объясняюсь мимикой. Родненький телеграфируй мне обязательно твое здоровье и дела. Адреса нашего посольства я к сожалению не знаю. Справься о Наркоминделе. Кажется телеграфный адрес: Мексика (город) Дельсовпра (делегация сов правит).       Много работаю.       Соскучился по тебе невыразимо.       Целую 1000 раз тебя.                                           Весь твой                                                             [Колумб]                         Володька ВВМ—ЛЮБ

<30 августа 1925 г. Мехико-сити—Ленинград>

Здоров. Приехал. Адрес Whin 37 Мехико. Целую. ВВМ—ЛЮБ

<10 сентября 1925 г. Мехико-сити—Ленинград>

Дорогой, дорогой, миллион раз милый Кисит. Я в Мексике уже неделю. Жил день в гостинице, а потом переехал в полпредство. Во-первых, это приятней, потому что и дом хороший, и от других полпредств отличается чрезвычайной малолюдностью. 4 человека (после отъезда Волынского с женой) — вот и все служащие. Во-вторых, это удобно, так по-испански я ни слова и все еще путаю: грасиас — спасибо, и эскюзада — что уже клозет. В-третьих, и деньгов нет, а здесь складчина по 2 песо (2 руб.) в день, что при мексиканской дороговизне — сказочно. О Мексике: Во-первых, конечно, все это отличается от других заграниц главным образом всякой пальмой и кактусом, но это произрастает в надлежащем виде только на юге за Вера-Круц. Город же Мехико тяжел, неприятен, грязен и безмерно скучен. Я попал не в сезон (сезон — зима), здесь полдня регулярно дожди, ночью холода и очень паршивый климат, т. к. это 2400 метров над уровнем моря, поэтому ужасно трудно (первые две недели, говорят) дышать и сердцебиения, что уже совсем плохо. Детик! Что ты делаешь и что ты думаешь делать? Бесконечно боюсь задержаться, боюсь, что это у меня не выйдет вернуться в срок из-за проклятой кражи! Нам еще с тобой надо будет столько обсудить! Когда ты получишь это письмо, меня уже в Мехико не будет, очевидно, т. к. я после поездки вглубь поеду прямо на пароход. Поэтому обязательно все, все мне напиши на Парижское полпредство к 30 сентября, чтоб я по приезде уже застал твое письмо. Только не пиши, что ты меня не любишь, пожалуйста. Ужасно скучаю, ничего про вас не зная. Как Оська? Как «Леф»? Как полное собрание? Детик, шлю стихи и беспокою тебя страшными просьбами: 1) Открытие Америки дай Лефу 2) Испанию дай Огоньку шлю доверенности 3) Монашек попробуй Известиям 4) Атлантический океан — Прожектору 5) Все вместе предложи Радио-Росте. С Лефа разумеется денег не надо брать. С остальных по 1 р. строка а с Радио-Росты (т. Галицкому) по 2-3 черв за стих. Эти деньги ужасно прошу тебя (рассчитываю что будет 45-50 червонцев если меньше так меньше) перевесть Андрэ Эльзиному у которого я занял перед отъездом и ему надо заплатить к 1 сентября. Если денег всех не выручишь или вообще ничего не получишь то пожалуйста своих не шли а только телеграфируй и я устроюсь каким-нибудь займом. Я сейчас не шлю тебе ничего потому что во-первых затеряют во-вторых, еще не осмотрелся а в-третьих хочу везть тебе сам.             Я б здесь не задержался более двух недель. Но, во-первых, я связался с линией «Трансатлантик» на пароход (а это при заказе обратного билета 20%! скидки) а во-вторых бомбардирую телеграммами о визе Соединенные Штаты. Если же Соединенных Штатов не выйдет выеду в Ленинград 15 октября, то буду в декабре числах в 20.Через несколько дней с секретарем посольства едем внутрь Мексики — в тропические леса; плохо только что там желтая лихорадка и придётся очевидно ограничиться только поездом. САЕ-ВВМ

<20 сентября 1925 г. Ленинград—Мехо-сити>

      Милый Володя!                   Любви и прочего вкусного На полянах совсем жить стало невыносимо. Осень вступает в свои права всегда с оркестром из нервнобольных. У психов началось обострение, они бегают, кричат и плачут. Моя меланхолия тоже обвертывает больничные верёвки вокруг шеи. Она душит меня, но лечение здесь ни к черту. Мне стали давать таблетки. Я совсем не могу писать. Словно под толщей воды я смотрю на этот мир и больше не пою для родного дна, свой романс под старину в духе Бориса Фомина. Посреди славного полдня в конце сентября люди кажутся счастливыми, и мне грустно как никогда. Кажется, я один не вписываюсь в эту картину. Стихов больше никому не читаю. Очень устал. Хочется лечь и спать бесконечно долго. Проспать сентябрь и проснуться к твоему приезду. Эти полгода тянутся для меня смертельно долго. Кажется, я постарел на десять лет, и к твоему приезду выйдет дед с палкой и седеющими волосами, а может и лысиной, которой ты меня пугаешь. У меня часто болит голова, говорят это побочный эффект таблеток. Я снова галлюцинирую. Мне кажется, эти таблетки мне дают чтоб убить. Я больше не буду их принимать. С сегодняшнего дня, даю тебе слово, что ни одной пилюли в рот не положу. ЛЮБ—ВВМ

<26 сентябрь 1925 г. Ленинград—Мехико-сити>

Любимый мой Щенит-Волосит, получаю твои письма, а сама, сволочь, не пишу! Сначала — сама не знаю почему, а сейчас — уж очень далеко! Во-первых — я тебя ужасно люблю и страдаю. Во-вторых — мне предлагают замечательного песика (афен-пинчера), серенького, мохнатого, с лохматой мордой — уж и не знаю прямо — брать ли! В-третьих, Оська стал ужасный фотограф-любитель. Зафиксировал раз навсегда в вираж-фиксаже грязь под ногтями и очень довольный. Снимает всё на свете, а главным образом красивые виды и говорит, что он теперь пейзажист. Я пишу на террасе, а рядом сидит Шарик и облизывается. Я усыновила всех окрестных котят и они по утрам приходят есть яйца. Аннушка сердится и говорит, что они блохатые. Но я одну блоху поймала и убила на месте. Я на Волге совсем было поправилась, но приехала и заболела детской болезнью: у меня во рту сделались афты — это такие язвочки, кот. бывают у детей от сырого молока. Пролежала неделю с температурой не пимши, не емши и опять облезла. Сейчас совсем, во всех отношениях здорова. На грязи все-таки придется поехать. Оська деньги с Гиза получил, а я, представь себе — еще ни копейки! Так что живу в долг. В Моск. раб.[очем] мне дали только 150 р. В «Прибое» сказку взяли и дали тоже 150 р. Просили, чтобы я разрешила иллюстрировать ее их художнику — я позволила. Ничего? А «Что такое хорошо» сделал Денисовский очень мило и «Париж» выходит с Родченковской обложкой. Для Лефа матерьял переписывается. Оська все делает что нужно. Мама и Эльза здесь. Мама послезавтра уезжает. Эличка всё купила мне — спасибо, родненький. Рассказывала, как тебя обокрали — я чуть не плакала. Кстати — наших бьют — Левку тоже обокрали, да еще как нахально! — Подошли к нему на улице и отняли 1000 рублей! Оська костюма еще не получил — на днях привезут. Посылаю тебе 15 карточков. Отправила в Мексику 3 телеграммы. Когда получишь это письмо — телеграфируй, что дошло. Хорошо бы и мне в Италию поехать. Встретиться с тобой. Интересно — попадешь ли ты в Соед. Штаты! Пиши подробно, как живешь (С кем — можешь не писать). Нравится ли? Как с деньгами? Едешь ли в Японию? Пишешь ли роман? Все по тебе скучают. Давай встретимся где-нибудь не в Ленинграде, за границей, если тебе там еще не совсем надоело… Обнимаю тебя крепко, целую все твои щенячьи переносики. Целую целую целую. Твоя Лиля <кошечка> ВВМ—САЕ

<5 октября 1925 г. Нью-Йорк—Ленинград>

      Дорогой мой и миленький Серёженька! Приехал в Ларедо — пограничный город Мексики и США.       Жаль, что не владею английским языком. На ломаннейшем полуфранцузском, полуанглийском языке пытался объяснить пограничнику цели и права своего въезда, но в результате попал в полицейский участок… Сижу четыре часа. Пришли и справились на каком языке буду изъясняться. Из застенчивости (неловко не знать ни одного языка) я назвал французский. Меня ввели в комнату. Четыре грозных дяди и француз-переводчик. Мне ведомы простые французские разговоры о чае и булках, но из фразы сказанной мне французом я не понял ни черта и только судорожно ухватился за последнее слово, стараясь вникнуть интуитивно в скрытый смысл. Пока я вникал, француз догадался, что я ничего не понимаю, американцы замахали руками и увели меня обратно… Еще через несколько часов все-таки был найден человек, выступивший в роли переводчика на русский язык, им оказался еврей владелец мебельного магазина. С его помощью была заполнена анкета после чего меня впустили в США на 2 месяца как туриста под залог в 500 долларов… Я продлил визу на эти два месяца. Очень повинен пред тобой но не вернусь в конце октября. Только к двадцатым числам декабря надеюсь развязаться с заграницей. Слишком много дел а воришка отнял у меня излишком времени и денег. Прости меня мой золотенький. Потерпи еще два месяца. Менегелу я телеграфировал за твое пребывание и лечение денег еще на два месяца. Посылаю тебе свои фото с США чтоб ты совсем у меня там не кис. Встретился с Давидом, исходили 5 авеню (я у тебя там совсем один живу как настоящий взрослый. Ни с кем не знакомлюсь, не изменяю.) Оплатили услуги фотографа, он содрал с нас как с верблюдов все горбы. Даже самому стало тошно от того как дорого всё вышло. Но ничего меня ждет Нью-Йорк Детройд и Чикакого. Там даю лекции меня будут слушать. После лекций пошлю тебе деньгов.                         Будь веселеньким!             Я знаю ты там очень сильно захмурился.                                     Не надо лучик!             Целую тебя обеими губами причем каждой из них огромное количетсво раз.       Весь твой Вол. САЕ—ВВМ

<7 ноября 1925 г. Ленинград—Нью-Йорк>

      Милый мой Володенька! Я лег заболевающим, а проснулся больным. Мне вдруг показалось, что осенняя тьма выдавит стекла вольется в комнату и я захлебнусь в ней, как в чернилах. К онкнам больше не подхожу. Очень страшно. Кажется, за мной следят. Люди в темных плащах часто проходят мимо моих окон. Бегал к Менегелу умолял перевести меня в общую палату без окон. Если я буду спать среди психов меня найдут не сразу. А тут я как на ладони. Заходил Эрлих. Справлялся обо мне и о моем здоровье. Я пытался его выгнать а потом как мальчишка слезами залил его жилетку. Он забрал стихи. За все это время я написал их не больше пяти. Обещал помочь с издательством и предложил забрать меня отсюда. Я отказался. Мое решение твердо, я хочу чтоб ты меня забрал иначе сорвусь. Рассказал мне и о том что Толстая очень обиженна на меня и распускает грязные слухи про мой недуг. Плакал еще больше. Это ты сделал меня таким сентиментальным и наивным. Потому что ты сам очень наивен Володя, ты наивно полагаешь что у каждого такое же сердце как у тебя и однажды это сыграет с тобой злую шутку. Сердце у тебя очень любящее и мягкое: жизнь тебя скоро перемолит. Меня уже она перемолола. Эта больница мой склеп, тут я и останусь навсегда. Написана поэма, чёрный доволен, но не оставляет меня больше. Он шепчет мне, что ты не приедешь, что ты оставил меня здесь. Затыкать уши не получается, я ему, кажется, верю. ВВМ—САЕ

<13 ноября 1925 г. Нью-Йорк—Ленинград>

      Мой изумительный дорогой и любимый воробушек Как только я ввалился на 5 авеню, сейчас же принесли твое письмо — даже не успел снять шляпу. Я дико обрадовался и уже дальнейшую жизнь думал вести сообразно твоим начертаниям. Жизнь моя совсем противная и надоедная невероятно. Я все делаю, чтоб максимально сократить сроки пребывания в этих хреновых заграницах. Я уже собираю вещи назад. Дождись меня Сергун. Я знаю, что я у тебя олух, что задержался. Прости меня миленький. Подожди еще немного. Брики прислали мне квитанций, я с ними расчитываюсь. Обязательно приеду и заберу тебя из этой темницы. Прости что засадил тебя туда. Я совсем скоро хорошенький мой. Сегодня у меня большой вечер в Нью-Йорке. Зайдет Флаксерман (он здесь по разным авто-аэроделам). Пообедаем и пойдем читать. Одиннадцатого еду в Берлин (на восьмое не было билетов) пятнадцатого читаю в Берлине и оттуда в Ленинград через Варшаву (пока не дают визы — только транзитную). В Детройте отмахал всю руку, столько понадписывал своих книг. Автографы — американская мания, вроде сбора марок. Русские и евреи встречали замечательно, был большущий вечер, рассчитанный на тысячу человек, — продали все билеты и потом стали продавать билетные корешки, продали половину их, а потом просто люди уходили за нехваткой места. После выступления ко мне и Давиду повадилась ходить какая-то барышня и угощать нас. Из-за бедственного своего положения, отказать в её обществе себе я не могу иначе совсем сяду на шею Бурлюку и оголодаю. Девушка милая, но многим мне не понятная. Любит мои стихи и кого-то из нас. Кого так с Давидом и не поняли. Жаль. У неё голубые, твои глаза ЛЮБ—ВВМ

<17 ноября 1925 г. Ленинград—Нью-Йорк>

Дорогой зверятик! Ужасно беспокоюсь о тебе, Володик! Волосит, когда поедешь, привези: 1) икры зернистой; 2) 2–3 коробки (квадратные металлические) монпансье; 3) 2 фунта подсолнухов и 4) сотню (4 кор. по 25 шт.) папирос «Моссельпром». Мои кино-дела зависят только от Ленинграда, то есть от денег. Видела Чаплинский «Цирк» — совсем разочарована! А Пискатор — такая скучища, что даже заснуть трудно! Мрак! Купила себе темно-синий вязаный костюм, туфли, часики и 4 носовых платка, по случаю насморка. Завтра уезжает мама. Думай о моих кино-делах и вышли денег!!! Обидно, если ничего не удастся купить! Уж не такие это деньги! Купи Ослиту, платок на шею.             Ужасно люблю тебя.       Целую все лапки, твоя <кошечка>!                   Жду Володик! САЕ—ВВМ

<19 ноября 1925 г. Ленинград—Нью-Йорк>

      Володенька, милый мой сердечный друг привет. По существу, я несчастный, изнурённый, живущий на грани во всех смыслах человек, который просто старается помочь хотя бы себе. В первую очередь себе. Я хочу быть наблюдателем мира, не творцом, на некоторое время. Хочу впитывать, копить и думать только о себе, без тянущих вниз отношений с кем бы то ни было. В этом причина. В этом суть моего существования сейчас. Поэтому любое стороннее навещение меня Гали или Толи да и Вольфа — для меня как раскалённый кинжал. Эрлих еще счастливый франтом вбежал. Кричал о моем счастливейшем положении. О моей самой плодотворной творческой работе.       «Наступила твоя пора Болдинской осени!» — кричал он и целовал меня в обе щеки. Говорил что меня обильно печатают в ведущих советских журналах Красная новь, Прожектор, Огонек. Гиз. предложило выпустить мой трехтомник, для многих несбыточная мечта. Мне платят по высшей ставке, как платят только тебе и Ахматовой. Прогонял всех с криками, а его и тумаками. Надели рубашку, рукава завязали как буйному. Положили остывать и санитара приставили. Он туп как дерево. Сидел и напивал какую-то дрянь. Злил меня только больше. Помутнение ощущалось таким сильным, что я и дышать забыл как.       Вытерплю все. Приезжай скорее. Я буду терпеливо тут ждать.             Твой уставший совсем не Осенин. ВВМ—САЕ

<27 ноября 1925 г. Париж—Ленинград>

      Дорогой милый и родной Серёженька. К сожалению я в Париже который мне надоел до бесчувствия тошноты и отвращения. Разумеется, ни дня больше двух месяцев я в этих дохлых для меня местах не останусь. Дела пока не ладятся. Отъезжаю в декабре в Кенингсберг беру билеты и к тебе милый. Здешние художники и поэты отвратительнее скользких устриц. Протухших. Занятие это совсем выродилось. Считаю дни до того как покину их общество. Пакую подарки. часть повезу сам. Часть отправлю посылками. Набралось много. Но тебя это обязательно разсчастливит, миленький.       Телеграфировал свои угрозы и злобы Менегелу. Жду ответ. Они не притронутся больше к тебе даю слово поэта. Маленький мой давай я попрошу Асеева забрать тебя в семью на время? Тебе будет там лучше. Я скоро.       Помни ежесекундно что я расставил лапы и жду когда попаду в больницу. Как только приеду возьму тебя в лапы и буду носить две недели не опуская на пол.       Люблю и целую тебя, родненький.             Твой спешащий на почтовых евгенионегин Вол. САЕ—ВВМ

<30 ноября 1925 г. Ленинград—Париж>

      Милый Володя каждому письму твоему радоваться спешу. Не оставляю попыток излечить меланхолию. Не надо меня к Асееву. Я же дал честное слово, что дождусь тебя. И я слово держу.       Меня кололи. Три дня пролежал без чувств. Очнулся много плакал но уже тихо безмолвно. Тут страшно вести себя громче мыши. Санитары все видят. Они сюда кого-то приглашали. Я вовремя лег в общую палату отказавшись от своей. Кажется, меня искали. Не нашли. Поэма еще никем не читана, прячу ее под периной, но этот черный теперь не уходит. Он везде со мной. Сидит письма твои читает. Хохочет. Мне нужен воздух. Даже холод квартирный. Мне не страшен быт и семейное счастье.       Здесь я видел все ужасы. Достоевский совсем не понимал о чем пишет. Такая дикость творится здесь, об нее весь лоб себе разбил. Потому и кололи.             Я кажется снова уверовал в Бога. Мне дали евангелие. Оно у сумасшедших популярно, потому дают всем не боясь что накажут. С сумасшедших взять уже нечего. Ночами, когда никто не видит и не слышит, под светом негаснущей лампы я становлюсь перед ним на колени и молюсь. Я нахожу это прекрасным, когда кто-то за тебя тайно молится. И я не знаю другой, более глубокой любви. ВВМ—САЕ

<10 декабря 1925 г. Париж—Ленинград>

Еду в Кенингсберг. Серёженька я почти дома. Приеду к концу декабря. Справим вместе новый год. Потерпи совсем немного. Я заберу тебя в долго и счастливо. САЕ-ВВМ

<15 декабря 1925 г. Ленинград—Кенингсберг>

      Володьенька, любимый, привет тебе и все, что от меня осталось. Острее декабрьского холода, сильнее пощечины, хуже пореза помнит мое несчастное тело твою любовь и объятия, которых лишилось. Ты обманул, что на полгода. Проходит восьмой месяц без тебя, и я начинаю понимать простые вещи, которые раньше были мне так далеки. Сам бери, что можешь, а в руки не давайся. Самому себе принадлежать — в этом вся штука жизни. А меня забрали, растащили по кускам. Я не в силах больше принадлежать себе, ты это знаешь. Ты ведаешь мной, ведешь меня под руку, а мне остается только смирять себя. Возвращайся и забирай меня. Я пойду куда угодно, мне уже ничего не страшно. А лучше брось меня и вернись к жене. Ты с ней в тесных связях до сих пор. Я знаю это, я в этом уверен. У тебя еще есть время на раздумье. Я останусь в стороне, обещаю.