Про пешеходов и разинь, вонзивших глазки небу в синь

Самонина и Маяковский беззлобно спорят второй час подряд. Володя с газетой в левой руке, в которой напечатан на первой полосе «Сорокоуст» Есенина, расхаживает по своему кабинету и бормочет строки из стихотворения, убирая прилипчивое слово: «красивых» из «Когда пару красивых степных россиянок... ». Наташа поправляет его, но он упрямо повторяет «пару степных…». Не вытерпев, она выпаливает: — А мне больше нравится «красивых». — А Есенин вообще вам нравится? — спрашивает Маяковский, опираясь бедром о стол. — Нет, — храбро лжёт Наташа. Маяковский удивлённо смотрит на неё и вдруг смеётся. — Врёте вы. Такая романтично-лиричная, трагически-героическая девушка, и чтоб Есенин не нравился? — Мне Маяковский нравится, и вообще, я хочу домой, — мрачно отрезает Наташа. — Домой пойдёте, когда Есенин понравится. Я вам стихи его читать буду! —ласково уговаривает Володя. Читает «Собаке Качалова», куски из «Песни», не вышедшие ещё в публичный доступ, «Песнь о собаке». На щенятах у неё в глазах блестят слёзы. — Вот видите, а говорите, не нравится Есенин, — наставительно говорит Володя, постукивая пальцем по столешнице. — Я для вас хочу так думать, — чуть не плачет Наташа. Маяковский долго смотрит на неё серьёзным взглядом и тихо произносит: — Хорошая вы, Натенька, очень. Самонина вот уже вторую неделю ежедневно ходит в ЛЕФ под различными предлогами, и всё к Володе. То эскизы занесёт, то газетку, то просто узнать, как дела. Маяковский, сначала не отвечавший совсем, постепенно стал отговариваться двумя-тремя фразами, а после и полностью втягиваться в беседы. Наташа — гимназистка из Львова, в Ленинграде была проездом вместе с отцом. Попав украдкой от отца на выступление Маяковского в театре, стала искать встречи. Однажды увиделась с ним в кабаке. Володя зашёл туда лишь на секунду. Обвёл его глазами, скривил рот болезненно и пошёл назад. Тогда Наташа увязалась за ним, храбро попросила сигаретку, Володя сунул ей «Сафо», отговариваясь, что терпеть их не может, но уже неделю если не курит, то из рук не выпускает. Самонина смело подкурила, вдохнула горький дым и закашлялась так, что на глазах выступили слёзы и закружилась голова. Пришлось усадить девушку на скамейку. Она взяла его за руки тогда и со всей непосредственностью и даже трагизмом стала говорить, что он великий поэт, что люди, пришедшие к нему на выступление, не достойны внимания. Под конец на глазах у неё снова показались слёзы. Вероятно, она уже давно нарисовала себе картинку, как после вечера Маяковский ушёл искать камень для шеи и ближайшую речушку. Задержался только потому, что камня нужного пока не нашёл, но обязательно из-за этого вечера он утопится. Маяковский куда-то торопился, глаза бегали бешено по прохожим, на весь монолог он ответил сухо, невпопад. Сам не понимая, что говорит и зачем. Но стоило Наташе спросить, в чём причина его дёрганности, как Володя замер, устало вздохнул и отговорился. — Я потерял… а, впрочем, не важно. Мне на работу надо, хотите со мной? Только выбросите сигарету. Я же вижу, не курящая вы… Наташа смотрит горделиво на Маяковского и требовательно интересуется: — Ну, так теперь могу пойти домой? — Конечно, я провожу вас? Володя подходит ближе. Девушка ему импонирует, молоденькая, красивая, энергичная и искренне наивная. Более того, скоро уезжает обратно, а значит связь так или иначе у них очень краткая, никому не будет интересна. Натенька хорошенькая, в своих шерстяных платьях, увлекает воображение, как и любая юная и живая такая непостоянная гимназистка. Маяковский ближе становится, Наташа на носочки встаёт и глаза прикрывает. Ждёт романтики, как в книгах, а Володе кажется, открой она сейчас их, и обязательно травяной цвет изменится на пьяняще-голубой. И небо наконец-то станет его глазами. Отходит, прокашливаясь. — Вам пора, Натенька, пойдёмте провожу. Темно уже на улице. Девушка белеет от подобного хамства, смотрит на палящее солнце за окнами, надевает плащик и, отказываясь от помощи, удаляется. Ничего, скоро он уедет и забудет обо всём. Полгода. Как хочется пропасть из общества хотя бы на полгода. Выходя из кабинета, застёгивает пиджак, придерживая бумаги. Нет кабака, который бы он не обошёл. Заглянул во все ближайшие милицейские участки, но Есенин словно испарился. Пьянчуги ближних кабаков рассказывали, что видели его то одного, то с девицами. В показаниях путались, но рубль на бутылку требовали исправно. Володя не понимает причины срыва. Он всё делал как надо. Деньги приносил, продукты, вещи покупал. Целовал Серёжку перед тем, как уйти на работу, и по возвращении. Едва ли не в расписание ввёл ласку, чтоб был порядок и в чувствах. А Есенин сорвался даже с заготовленной схемы, которую он судорожно продумывал. В блокноте расписал вместо стихов. Две страницы на это извёл, чтоб подробнее и точнее было. Однако, возвращаясь однажды домой, Володя не обнаруживает ни Есенина, ни записки. Вещи до сих пор лежат в идеальном порядке в шкафу, чемодан не тронут, деньги тоже в тумбочке. Всё на месте, а Серёжи нет. За общим столом ЛЕФа сидит Лиля с чашечкой чая в руке. Рыжие волосы, заплетенные в косу и перевязанные белой лентой, покоятся на плече, изредка она их оправляет, придавая нарочито небрежный вид. В своём темно-зелёном тёплом костюмчике, в чулочках, закреплённых на бёдрах, она выглядит царственно великолепно. Серая шляпка с цветком лежит около правой ручки, недалеко от лёгкого плаща того же цвета. Володя лично из Франции ей выписывал эти вещи, всё ровно так, как просила, и верно, смотрятся они на ней чудесно. Рядом сидит Ося, бумаги перебирает, пальцы наслюнявливая. Маяковский кабинета дверь прикрывает, остаётся стоять в дверях, выпрямившись во весь рост, с неизменной папиросой в углу рта, весь в своих мыслях, как бы думая о другом, и вдруг его мысли обрывает Лиля: — Володенька, — улыбается приветственно, и сердце подло пропускает удар. ЛЕФовцы ещё не разошлись по домам. Стол завален газетами, пробник журнала лежит во главе всего безобразия. Все что-то бурно обсуждают, на себя внимание тянут. Пастернак журналом серьёзным размахивает. В нём на первых страничках пролет-поэты рядом с шаржами на Маяковского выпустили пару стишков во славу пролетариату. Борис головой дёргает, доказывая, что стихи писать надо так: «Больше пролетарской информации надо! Они всё по повестке шпарят! Это же хорошо!». Писатели, готовые отдыхать после напряжённых недель, неусыпной работы над статьями и плакатами, отпираются лениво. Только Асеев, не теряя энергичности, всё пытается прыгнуть выше головы, чтоб доказать свою правоту в лёгкости. Посмотреть прямо в глаза Борису. Маяковский, довольный проделанной работой, хотел распустить журнал пораньше сегодня. Завтра главным редактором станет Осип, его правой рукой по-обыденности Николай. А Маяковскому бы напоследок ещё разок поискать Серёжу перед отъездом. Найти и уши надрать за пьянство, а ещё лучше разойтись. Он не в силах вылечить его душу. А такие срывы терпеть больше не намерен. Но для начала надо взять решающее слово в собственном журнале. Забирает из рук Пастернака журнальчик, пролистывает лениво, цитирует и сатирически терзает продукцию нескольких ленинградских пролет-поэтов. Он стоит и, высоко держа книжку в раскрытом виде тремя пальцами правой руки, яростно потрясает ею в воздухе, и при этом как бы наступает на слушателей, выкрикивая свои гневные оценки. Оценки попадают не в бровь, а в глаз. Смешит всех, даже Борис, сетовавший, что у них таких поэтов нет, вдруг допускает улыбку, а после и вовсе смеётся во весь голос с Асеевым и остальными. В тесном, переполненном работой зале, где кипит словесная война, он подводит всё к одному знаменателю. Удивительно остроумие, неожиданный поворот мысли, присущий только Маяковскому. Даже когда он негодует, яростно спорит, его большие, внезапно зажигающиеся глаза, прямой взгляд как бы говорит: вот вы спорите, я знаю, Борька не прав, но мы вместе, мы рядом, если мы за нашу советскую справедливую жизнь, за коммунизм! Пастернак смотрит на него пристально, кажется странным, отчего Маяковский, так болезненно переживающий несправедливые, злые выпады критики, хладнокровно относится к шуткам и остротам по его адресу, особенно к удачным и остроумным шуткам. Он не обижается на эпиграммы, шаржи и карикатуры. Трудно передать своеобразие интонации разговора, неожиданность реплик, странность чередования угрюмой сосредоточенности взгляда и жизнерадостности его улыбки, но всё равно Борису кажется, что Володя слишком подавлен. — Володенька, — снова прерывает его Лиля. Маяковский опускает журнал на стол и тихо спрашивает: — Да? — Ты давно не приходишь домой. Ты должен либо вещи забрать, либо вернуться. Если ты решил меня оставить, то будь храбрее и объяснись в нашем расставании. Лиля перебивает общий тон разговора, заставляя замолчать даже Пастернака. Она уверена, что Маяковский не хочет от неё отлипать, что эта угроза его очень испугает и он взмолится о прощении. Лучше бы, конечно, при всех. Представляя, как взметнётся он ураганом и будет умолять её об обратном, Брик роняет чайную ложечку на стол. Володя оглядывает стылые помещения и настойчиво говорит: — Не здесь, давай не здесь. Женщина торжествующе улыбается, поднимается со стульчика, надевая шляпку. — Конечно не здесь. Вызови машинку, поедем домой. Там и поговорим о нас. Это устраивает Маяковского. Он кивает собранно, возвращается в кабинет, вызывает машину. Пастернак тихо шепчет Асееву: — Подавлен он сильно. — И что же? Любому человеку случается быть не в духе, усталым или больным. А он ещё и перед поездкой волнуется. — Ну, любому, но не Маяковскому. — А после короткой паузы добавляет: — Мне сегодня показалось, что он очень одинок. Володя набрасывает картуз, прячет платок в карман, направляется к Брикам. Всю жизнь ждал, когда его вот так ласково домой позовут, скажут, что нужен, а сейчас эта любовь, как тошнота, подступает к самому горлу: и вырвать страшно, и оставить в себе мучительно. Его все бросают, и только Лиля снова протягивает руку помощи, забывая обиды. Разве Володя её достоин такую? Разрыдаться бы, броситься в объятия этой женщины, как с утёса, чтоб разбиться о её губы - каменный монастырь. Разве достоин будет большего? Серёжа пусть и дальше бросается к каждой женщине в руки. Помнит ли он эти руки? Запомнил ли его руки? Он ведь его тоже обнимал, к себе теснил, гладил. Руки, они единственные успели насладиться Серёжей. Как мало они были вместе, как мало они сделали друг для друга. Если б можно было всё вернуть, Маяковский бы обязательно ввёл в свое расписание больше нежности. Объятия перед сном, может поцелуи. Всё, что так отчаянно Есенин ищет в женщинах, он бы смог ему дать. В машину садятся молча, Володя на переднее сидение, Брики сзади вместе. Ося долго расправляет плащик жены, Маяковский отворачивается, и кажется, что можно. Вот сейчас выскочить из машины, а где-то за её дверьми будет стоять Есенин. Горделивый воробушек. Смерит взглядом такого нелепого влюбленца, сам подойдёт и обнимет. Володя готов поклясться, что чувствует в этот момент между пальцев его волосы, запах немецких духов, привезённых из путешествия с Айседорой. Вот он лежал бы сейчас у него на коленях, свернувшись как нежный зверёк. Не уберёг. Его кто-то посадит в машину, отвезёт домой и заберёт. Все права навсегда заберёт. — Володя! Маяковский поворачивается назад, Лиля, явно что-то долго объяснявшая в пустоту, и от того очень злая, замолкает. В глазах у него слёзы стоят. Как всё неправильно выходит. Вся жизнь человеческая — издёвка. А за что? За яблоко? За тягу к знаниям? Провались они все пропадом. — Домой хочу. — Едем, Волосенька, скоро будем дома. Большего Лиля не рискует говорить. Вероятно, испуганная за состояние Маяковского, она даёт ему побыть в тишине. Володя вновь возвращает взгляд к окну. В толпе людей мелькает знакомая шляпа. Помнит, сам покупал. Мелькает и исчезает. Маяковский в окно влипает, смотрит с толпу, ручку дёргает. Выйти б, и он уж найдёт этого бездельника. Удерживает его водитель, одной рукой схвативший Маяковского за шиворот, пока второй ещё крутит баранку руля. — Куда?! Совсем с ума по сходили! На полной скорости из машины?! — кричит он разъяренно. Володя остаётся сидеть молча. Чувствует на себе взгляд Лиленьки. Она явно очень испугана его поведением. Милая, милая Лиля. Что же она терпит его так много и долго. Маяковский так отчаянно боролся за её любовь, а теперь опошляет нежность своими же муками по другому. Ни в одной сказке нет женщины, за которую сражались бы дольше и отчаяннее, чем он сражался за Брик с самим собой, даже понимая, что к ней так же бесполезно тянуться вожделеющими руками, как пытаться зачерпнуть закат кухонным ведром. Дома ничего не меняется. Лиля идёт в спальню переодеваться, Ося на кухню, разогревать картошку, жаренную на сале, а Володя, пошатавшись немного по квартире, направляется к себе, чтоб не мешать никому. Еле дверь отпирает. Кажется, в его комнату никто не заходил даже пыль вытереть. Пол тоже не мыт, и от зимней стужи побелка отлетает, пристывшая к косяку. Спасибо, что матрасом дверь не привалили. Древесина на окнах вздулась, никто их не мыл, от влаги не спасал. Менять придётся, иначе он зимой замёрзнет. Подходит к столу. Чернила отлиты, бумага потаскана. От дефицитной пачки осталось совсем немного. — Володя, кушать, — зовёт Осип из кухни. Шаркнув от обиды носком по пыльному линолеуму, Маяковский забирает со столика фото Лилички. Прячет в нагрудный карман, ещё раз оглядывает стол, комнату. Столько времени здесь прожил, а взять с собой нечего. Как картонные образцы на полках — искусственно таятся книги. Кровать заправленная больше нарисованную напоминает. — Жизнь не моя, и это всё… Не моё. На кухне Лилечка, сменив одежду на домашнюю, но не менее праздную, помешивает чай серебряной ложечкой. Постукивает ей о края кружки, перезвон ритмичный, словно марш любви настукивает. Осип ставит еду на стол. Картошка на сале, рыба, варенье, заварник. Здесь всё богато, многое даётся через руки чекистов в руки Лили. Что ж, и Володя подобным не брезговал, что врать. Дают - бери, бьют - беги. Садится рядом, кусок в горло не лезет. Чаем руки греет, квартира уменьшается в размерах метров до двух. Здесь тяжело находиться. Посреди славного полдня в конце апреля Брики кажутся такими счастливыми в своей семейной норке, а Володе нестерпимо грустно. Он один не вписывается в картину семейного быта. — Почему ты ушёл? — начинает Лиля обманно-ласковым тоном, за которым Маяковский слышит звон закалённой стали. — Мне не писалось. Хотел сменить обстановку. — Получилось? — Да. — Где ты был? — У Асеева, потом по гостиницам. — Николай сказал, что ты заходил лишь однажды и то забрать саквояж Сергея Есенина, — настойчиво чеканит Лиля и бряцает серебряной ложкой о скатерть. Володя только глаза закатывает. Проболтался всё-таки. Ох, он ему потом такую премию выпишет! Век не забудет. — Да, Есенин, помню пил, нашёл я его пьяного на улице в грязи. В гостиницу отнёс. Он повалялся да ушёл. — Отговаривается Маяковский. Врёт он, может, и хорошо, только жесты выдают. Свободные и размашистые, не связанные с языком; большие руки находят работу; «снарядами», на которых он упражняет свою силу и ловкость вранья, гибкость своих пальцев: то стакан с чаем крутит, то сигарету «Сафо» достанет, в рот положит, вытащит и снова уберёт, то длинная металлическая цепочка часов, наматываемая и разматываемая, в руках блестит. Во время диалога он совершает не один десяток ритуалов. — Зачем же тебе саквояж его был нужен? — Просил передать. Он с Асеевым тогда повздорил крепко. Пьяный пока был, умолил меня забрать и вернуть его вещи. — И ты так был вдохновлён, что в ЛЕФ его повёл? Маяковский переводит на Лилю взгляд. Она на него совсем не смотрит. Спрашивает требовательно, на такой тон нельзя увиливать. Либо говорить чистую правду, либо врать от начала до конца. — Пригласил. Есенин выглядел ужасно, я хотел спасти его. Кажется, не ровен час умрёт. Вот я и… — Я не сомневаюсь в твоей добродетели, Володя, но скажи мне честно, за кем из четы Есениных ты ухаживаешь? Я слышала, что ты был у Райх. Неужели теперь к ним хочешь? В их семью? — Что?! Я?! Никогда! Мейерхольд мой друг, и Зина тоже, я бы никогда! — Я хорошо тебя знаю Волосик, не встреть ты другую женщину, ты бы не ушёл. Я всего лишь хочу знать, кто она. Познакомь нас с нею, других же ты знакомил, и я никого из них не съела. — Нет никаких женщин, я люблю тебя, Лиля, но разве теперь эта любовь чего-то стоит? Ты моим словам не веришь, а я не пастор, чтоб кричать «Поверьте, поверьте!». Но, знаешь, смотря на тебя, я начинаю бояться смерти. Володя закуривает, Лиля долго смотрит на его спокойный профиль. Он держится серьёзным, отстранённо честным. Выдерживает все взгляды укоризны и Брик, неожиданно для него сдаётся. Смеётся обаятельно, карими глазами сверкает. Садится ближе, обнимает за руку, поглаживая большую ладонь. — Володенька, ты пойми меня правильно, я тебя ревную, потому что очень люблю. Вот ты пропал, я себе столько мерзостей про тебя придумала, только для того, чтобы остыть, перестать любить, а видишь, как оно не получается. Всё ищу встречи с тобой. А ты меня тоже любишь, ты правду говоришь, — целует подушечки мозолистых пальцев, оставляя морковные следы помады на них. Маяковский осторожно обнимает её за плечи, в нос ударяет слишком резкий запах духов. Он раньше столько раз брызгался ими с таким упоением и жаром, чтоб отдалённо чувствовать любовь, а теперь этот запах в носу свербит. Лиля оставляет след на щеке, на подбородке, скуле. — Я готова оставлять на тебе поцелуи ежедневно, скажи, почему ты ушёл? — Потерял здесь вдохновение. — Тебе нравятся мои поцелуи? — Да… — Ты всё ещё хочешь их получать? — Да… — Я готова подарить больше, но мне взамен кое-что надо. Лиля отстраняется, и Маяковский в секундном порыве выдыхает, расслабляя плечи. Её тактильность слишком тесна для его широких рук. Женщина достает из складок юбки бумажку, свёрнутую в несколько раз, подаёт Володе. Он разворачивает. Это оказывается довольно длинный и подробный список вещей. — Я хочу, чтоб ты мне кое-что подарил в знак нашего примирения. Там твоей маме и сёстрам я приписала. Переверни страницу. Там в левом углу,.. нижнем,.. да вот. — Володя смотрит, куда говорит Лиля. Правда, приписка есть, гласит так: «Чулки — 6 шт., духи — 3 шт., карандашики для глаз — 3 шт.» Маяковский кивает, убирает в нагрудный карман список. — Привезу. Поднимается из-за стола, осторожно обступает Осипа, что до сих пор сидит рядом и усы в чае молчаливо мочит. — Не прав ты был, Оська, — особливо весело подтрунивает Володя. — В чём? — В теореме логичной любви. Логика поддаётся вычету, любовь не имеет числа. Она на языке филологии — одушевленная Pluralia tantum. — Она имеет единственное и множественное число, — поправляет Осип. — Имеет только слово, но за этим словом непременно стоит любовь двух, а значит это всегда множественная конструкция. — Куда ты встал? — Пойду я… в почтамт, да по другим делам зайду… — А как же вещи собрать? — Я взял те, что были в гостинице. Мне их хватит. Ночку там доночую и выселюсь, в Германию прямиком. — Ты не останешься? — теперь и Лиля поднимается из-за стола. Маяковский раньше не видел её такой смятённой и растерянной. Несмотря на всю жалость к ней, упрямо мотает головой. Возможно, Серёжка сегодня придёт, он его отыщет обязательно. Вытащит из любого притона, лишь бы сказать о том, как сильно он его ненавидит и что всё обрывает раз и навсегда. — Мне надо идти, спасибо за чай, милая. Буду писать тебе, обещаю, всё куплю. Денег у меня вдоволь. Ну, до встречи, — до сих пор не смотревший в её глаза, он осторожно целует припудренную щёку и удаляется. В тот миг глаза её нехорошо и кратко блестят от слёз обиды и бессильной злости. Губы, искривлённые до оскала, открывают совсем иную сторону этой пленительной женщины. Возможно, именно в этот момент она обещает себе, что отомстит за такую слабость. Найдёт и уничтожит всё человеческое, что осталось в этом мужике, посмевшем после всего пойти против её воли. После ухода Маяковского долго она ещё сидит у окна в немой, неприступной ярости и рисует в воображении, как расправляется с ним.

***

— Сергей Саныч, откройте глаза! Негодяй вы этакий! Ну же! Есенина кто-то хлещет по щекам, сует пальцы в рот, дёргает за ворот, переворачивает на живот, и его наконец-то тошнит. Долго, выворачивая все органы наизнанку, с ужасными позывами и слезами, но он наконец-то получает тот живительный поток воздуха, который заставляет прийти в себя. Открывает глаза, дышит тяжело, кашляет. Его кто-то держит за шкирку, животом положив на колено. У губ сахарным кремом застывает пена, приклеивая рот в безобразной гримасе. — Есенин, дышите, миленький, я вас прошу, приходите в себя. — Ко-ля — шепчет Серёжа хватаясь за грудь. Асеев хватает его под руки, поднимает с пола, сажает на стул и кружку жестяную всучивает. Есенин стирает тыльной стороной ладони пену с губ. Его мутит, голова в круг идёт, а сердце. Он ясно чувствует биение на самом кончике носа. Словно все сосуды сузились до невозможного, он чувствует кровь по всему телу. Она бьёт в виски, холодит пальцы. Серёжа до боли чувствует своё тело, с облегчением понимая, что живой. — Как же вы, миленький, так перепили. Я думал, вы богу душу отдали. Скорая скоро будет. Есенин головой мотает, пьёт воду жадно. Руки холодны, как у трупа, всё тело горит ледяной лавой, он дрожит. Хочется прилечь, полежать, опять отключиться, глаза закрывает, желая принять за счастье ещё одну отключку. Закашливается, закрывая рот рукавом. — Не надо мне скорой, я в норме. Я домой… — Вижу я вашу норму, дрянь всякую пьёте… — Почему вы здесь? Асеев вздыхает, садится рядом, протягивая платок, заказывает себе пива. — Отдохнуть хотел. После таких напряжённых недель всё, что нам осталось, это отдыхать от самих себя и от поэзии. — А Маяковский? — вопрос о нём всплывает раньше, чем Серёжа успевает подумать. — С Бриками уехал. Он к отъезду готовится. Ходит белее бумаги, всё время у телефона сидит, ждёт, пока ему кто-то позвонит. Есенин спрыгивает со стула, его снова качает так, что он едва не падает на пол в собственные нечистоты. Асеев едва успевает его поймать. — Мне надо домой… — Куда вы пойдёте? Вы еле на ногах держитесь. Дождитесь доктора хотя бы! Я вас никуда не отпущу, пока лично не увижу, что вы пришли в себя! Снова сажают на стул, эту проклятую кружку с водой суют. Серёжа пьёт послушно до дна, кашляет надрывно. Бок у него болит чудовищно где-то внутри, рядом с сердцем, так, что и вдохнуть тяжело. — Вещи заберу и уеду в Константиново. Сегодня же билет возьму. Сил никаких нет. В дверях кабака показывается врач с саквояжем, в пальто и шляпе. Асеев проводит его к Серёже. Пытаясь раскурить «Сафо», он даже не сразу примечает фонарик, светящий ему в лицо. — Сергей Александрович, отложите табак, — вежливо просит доктор, забирая из дрожащих пальцев коробок спичек. Есенин тяжело вздыхает, смотря на стетоскоп, пачку в карман убирает — Не надо. Я домой, вколите мне чего-нибудь, если вам так хочется. Меня ждут, я смертельно устал. Асеев уже ничего не говорит, воду приносит, пока Есенину измеряют давление, проверяют реакцию на свет, высыпают горсть таблеток. Аспирин и какие-то витамины. Уж это-то ему поможет, конечно. — На мой счёт запишите, — тихо, но убеждённо просит Коля, наблюдая, как Серёжа давится таблетками, стараясь протолкнуть их в глотку разом. Запивает водой, закашливается. Выглядит он жалко, руки трясутся, испарина на лбу проступает, щетина рыжая кучными клочками на щеках растёт. Рубаха не первой свежести, запах от него стойкий пота и перегара. Глаза белёсы, а над ними красная полоса вен на веках, словно кто ему стрелки подвёл. Сколько бы он не пил, но до такого состояния водка его никогда не доводила. Буйным был, бредил, лепетал что-то про чертей, но пены у рта не было никогда. Это стойкое желание Есенина уснуть и не проснуться начинает принимать пугающие обороты. — Вы подумайте о больнице, Сергей Саныч. Я вас как друга молю. Вы же совсем умом тронетесь. Серёжа снова поднимается на ноги. Тяжесть в теле начинает понемногу уходить. До дома дойдёт. Если глаза его не обманывают, то он действительно в «Бродячей собаке». — Коля, скажите, время… его сколько? Николай грустно вздыхает, неспешно вытаскивает часы из кармана, отвечает спокойно. — Десятый час, Серёж. Без двадцати. Есенин кивает в знак благодарности и, не прощаясь, идёт на выход. Оставляя Асеева с последствиями своей пьянки и врачом, нетвёрдо идёт наверх. Ноги заплетаются, больше усилий в подъёме он прикладывает руками. Цепляется за перила, поднимается, а дальше тёплая ветренная улица с проходящими людьми. Асеев смотрит на пустую зелёную бутыль, на кружку пива. Вряд ли сегодня он вообще возьмётся за бутылку после всего, что было им увидено.

***

Маяковский стоит у витража с сигаретой в руке, открыв сразу несколько стеклянных створок. Волосы развевает холодный, весенний ветер. Пройдёт минута, и в мире сто семь человек умрёт, двести пятьдесят восемь родится на свет. Будет выкурено десять миллионов сигарет, одна из которых его. Сто шестнадцать людей поженятся, а ещё сто сорок четыре переедут в новый дом. На что уйдёт минута Есенина? На бутылку? Минута Маяковского, как обычно, на мысли о нём, на вдох этого холодного ветра с привкусом жизни, ну или может сигарет. Он искал до позднего вечера Серёжу по участкам и девицам. Разрываемый ревностью и обидой, что перед отъездом самый дорогой человек его не увидит, оборвёт все связи, ничего не сказав, он допоздна ходил по улицам. Пока совсем не устал и не отчаялся. Подло и так по-есенински. Входная дверь открывается нехотя, со скрипом. Дважды толкается вперёд и дважды закрывается. Наконец, от сильного толчка влетает в стену. На пороге несмело стоит Есенин. Долго они смотрят в глаза друг другу, пока он дверь запирает, ботинки с себя спинывает и пальто на пол отбрасывает. Володя ни слова не говорит насчёт такой неаккуратности, он вообще не знает, что сказать в такую минуту. Ярость, гревшая его всё то время, пока он искал его, вдруг отступает, не оставляя после себя ничего, кроме ясного осознания тупой боли где-то в груди. И, чем ближе подходит шатающийся Есенин, тем сильнее и нестерпимее становится эта боль. Серёжа выглядит болезненно, держась за стену в зал вползает, наблюдая расслабленную позу Маяковского, сигарету, разлетающийся по ветру пепел. Жало негодования вонзается в его сердце, и в один миг он принимает огромное решение. Затем вдруг начинает говорить, едва помня, о чём. Задыхается и как-то бормоча, но глядит уже смело. Сердце у него стучит. Серёжа заговаривает о чём-то, ни к чему не относящемся, впрочем, может быть, и складно. Переходит на обвинение и нецензурную брань, слепая злоба охватывает его всё сильнее. Начинается истерика. Маяковский, кажется, ничем не примечая в Серёже этой злобы, выбрасывает окурок, разворачивается, стол неспешно обходит, встаёт перед Есениным. — Почему вы не пришли меня спасать?! Долбаный Маяковский, я никого так не ждал, как вас! Вы трубку не взяли, потому что работали. Всё время, что я был с вами, вы работали. Вы должны были быть со мной. Всегда, вместе. Сами же говорили о верности. Обещали! Я чуть не умер без вас! Есенин размахивается, заряжает кулаком в скулу Володе так, что его отшатывает. Очередной удар в грудь с криками «Подлец». Серёжу колотит, хочется разбить Маяковскому лицо, сломать ему нос, разукрасить так, чтоб он никуда не поехал, чтоб остался с ним. Чтоб ударил его в ответ. Сильно. Так, чтоб с одного раза душу вынес. Он ему нужен, очень сильно нужен. С разбитой губой, с усталыми глазами, с щетиной, со всем своим трудоголизмом и любовью к странной женщине, к которой поехал, обменяв его. Он ведь мог пойти домой, мог спасти Серёжу, а поехал почему-то к ней. Есенин уверен, что всё из-за Бриков и Володи, который столько раз выбирал не его в полной мере. Маяковский сдачи не даёт, перехватывает руки, сжимает до боли, прижимает Есенина к себе и целует в губы. Поцелуй со вкусом крови и слёз. Серёжа лишком повредил ему губу, пока глаза застилала влага. Сил на сопротивление не остаётся, Есенина мелко трясёт, высвобождая руки из хватки, он прижимает Володю к себе. Обнимает крепко, обхватывая грудную клеть, отрывается от губ. Лицо прячет на груди, вжимается, матерясь. — Я вас ненавижу, Маяковский! Всем своим существом! За то, что вы такой, за то, что вы есть, за то, что вы поэт, за то, что я ждал вас, а вы не пришли! Вы снова выбрали её вместо меня, а я вернулся. Как шелудивый пёс перед вами! Я пришёл собрать вещи и уйти, чтоб вы были счастливы с этими Бриками! Мне безразличны теперь вы, и ваша поэзия, и ваши плакаты! Я за этим пришёл! Меня Асеев с того света достал, чтоб я пришёл, сказал, что вы мне не нужны. Серёжа вновь ударяет его кулаком по груди. Буря не стихает. — Ты вернулся, — шепчет Володя, кровь с губы утирая. Гладит его нежно по волосам, дрожащим плечам, и нет ничего на свете важнее этих плеч, которые он отпустить не может. — Вернулся. Сволочь ты, Маяковский, а я всё равно не могу один. Если ты уедешь... Что будет со мной? Я опасен для себя, я непременно наврежу себе, если уедешь… Меня надо изолировать. Маяковский молчит долго, гладит Серёжу по голове, утирает слёзы с щёк. — Я позвоню профессору Менегелу, оплачу тебе палату на Большой Полянке. — Клиника для нервнобольных? — Я не в силах отменить поездку, но я в силах спасти тебя. Я оплачу лучшую палату, ты не будешь ни в чём нуждаться, а когда приеду, даю слово, что развяжусь с Бриками, останусь только с тобой. — Развяжешься? — Навсегда. Я сегодня был у них. Думал, какие пожитки с собой забрать. Ничего не взял. Всё там словно чужое. Я с тобой останусь, обещаю. Ты просил, а я выбрал. — Не врёшь? — Клянусь, Серёж. — Сколько тебя не будет? — Не знаю, может три месяца, может полгода, может больше. — Почти год в этой клинике один на один с собой? — Это всё, что я могу предложить. Есенин долго молчит, прежде чем кивнуть смиренно. — Я согласен. — Хорошо. Маяковский отстраняется, целует Серёжу в горячие щёки, проходит к телефону, трубку берёт уверенно, мимо уха проносит, возвращает, улыбаясь. Набирает номер. — Соедините с Менегелом… Лев Абрамович? Здравствуйте, Маяковский… Я к вам с огромной просьбой… Завтра к десяти к вам приедет пациент… Да, к сожалению, так неожиданно… Ему нужна лучшая ваша палата. Я оплачу. Все расходы возьму на себя. Это ничего… Какие бы ни были… Есенин Сергей Александрович… Да, тот самый. По сроку? Оформите месяцев на шесть с пометкой о продлении… Диагноз по вашей части, я не могу тут ничего сказать… Нет, не буйный. Просто оформите… Спасибо вам, Лев Абрамович. Выручили. Очень выручили. Серёжу ноги не держат, он оседает на разложенный диван, берётся за голову. Кудри сжимает между пальцев. Безнадёжно. Всё пустое. В такие мгновения, когда всё становится чудовищным, бездонно-глубоким, становится так страшно жить и ещё страшнее умирать. Серёжа сдаётся. Пусть жизнь пойдёт так, как сама решит. Хочет психушку? Он обязательно там побудет. Окружит себя психами и там за своего сойдёт. Володя садится рядом, обнимает, гладит по волосам, целует залёжанные вихры. Все мысли о расставании отходят на второй план у обоих. Они так стремились найти друг друга, чтоб яро постучав пальцем расстаться, а теперь сидят вот вместе и рук разжать не могут. — Ты голодный? Есенин бессильно мотает головой. — Меня тошнит от всего. Ванну бы только принял. — Хорошо. — Сколько у нас времени осталось? — Эта ночь. — Только ночь? — Вся ночь.