Сердце стукает дважды

— И мы что-то там, пурум-пурум… — Холмс, в пол-голоса напевая какую-то модную песенку, тихо пересёк тёмную комнату и плотно задёрнул шторы. — И вы уж не найдёте нас… — тихо вторил ему Уильям, различная через пелену дремоты тёмный силуэт своего знакомого. — Не дождался меня? — спросил Шерлок, скидывая пиджак и рубашку перед большим напольным зеркалом. — Я что-то дурно чувствую себя сегодня… — тихо ответил Мориарти — а от того и лёг пораньше. — Опять голова? — поинтересовался детектив, переодеваясь в ночную рубашку и небрежно бросая вещи на спинку стула, стоявшего тут же рядом. — Угу… — Что говорит врач? — Да так… Ничего… — Ничего серьёзного, да?! — губы сыщика дрогнули в грустной, но одновременно злобной и саркастической улыбке. Он откинул одеяло и забрался в кровать, удобно устроившись на подушках и притянув Уильяма к себе. Тёплые руки заскользили по светлым прядям, неспешно наматывая их на пальцы. Но Мориарти никак не реагировал на заигрывания детектива. Наоборот — он от чего-то стал очень грустен. Глаза его потухли, веки безвольно опустились. — Сколько ты ещё будешь мне врать?! — Холмс почти злобно поглядел на Мориарти, тихо лежащего на подушках и дышавшего чуть чаще, чем обычно. Тот не ответил. — Молчишь… Ну и молчи! — детектив рывком натянул на себя одеяло и отвернулся от Уильяма. Тот в свою очередь, не вымолвив ни слова, развернулся лицом к стене и мелко, почти незаметно задрожал, сдерживая подступившие к горлу рыдания. Потом затих, а через минут пять снова затрясся, но уже не мелко и часто, а с перебоями и крупной дрожью. Холмс лежал молча. Он не сказал ни слова с того момента, как отвернулся и теперь, как никогда жалел об этом. Что-то происходило. Какие-то значительные и очень нехорошие вещи. Уже почти год он клялся выбить из Лиама всю правду, но каждый раз, как представлялся удобный случай, стушёвывался, умолкал и непременно уходил. И ужасно ненавидел себя за эту бесхребетность, но ничего поделать не мог, а от того ненавидел себя ещё больше и злился, и порой даже срывался, швыряя в порыве гнева вещи в стену, а как только Уильям приходил узнать от чего столько шума, сразу успокаивался, глядя на его милую, а изредка и слегка болезненную улыбку. Он понимал, что его друг чем-то болен, но не знал, чем именно и серьёзно ли это. Да и как тут было не понять. Уильям ронял вещи, а после так неловко пытался их поднимать. Натыкался на предметы, хотя спал хорошо и достаточно много. Порой путал слова, сам того не замечая или же просто становился настолько рассеянным, что Шерлоку даже было страшно. Он часто лежал целыми днями, смотря в окно опустевшими, потухшими и какими-то, казалось, зябкими глазами… Поначалу Холмс думал, что это сезонная хандра, хотя начиналась весна и от чего хандрить было совершенно не ясно. Пришло лето, и Мориарти слегка взбодрился, но оставался таким не долго. Его часто мучили мигрени, но он не подавал виду — просто сидел: бледный и будто слегка не в себе и всё молчал, молчал… А после наступила осень, и вместе с дождями пришёл сухой и надрывный кашель, от которого у Холмса мурашки пробегали по всему телу и волосы вставали дыбом. Вначале осени он даже заставил Уильяма пойти к врачу, но тот не мог сказать ничего определённого и лишь кивал головой, слушая дыхание Мориарти. Не могли ничего сказать и другие врачи, хотя в народе и в высшем обществе почитались, как люди очень образованные и большого ума. В конце концов, плюнув на всё, детектив перевёз Уильяма к себе на квартиру, а после отправился с ним на континент поправлять здоровье. Но прошла неделя, за ней другая, потом минул месяц, и Уильям начал тосковать. Холмсу ничего не оставалось, а потому уже в начале зимы они вернулись обратно в Лондон. — Ты спишь? — спросил Холмс, прервавшись после получаса грустных размышлений. — Нет… — Уильям вложил свою холодную руку в ладонь Шерлока и повернулся к нему лицом. Детектив тоже сменил гнев на милость, и теперь их лица находились в паре дюймов друг от друга. — Знаешь, — неловко начал Холмс. — прости меня. Но войди и в моё положение. Я вижу, что с тобой происходит что-то. Но не понимаю, совершенно ничего не понимаю. Ты болен? Но если ты болен, то почему ни Джон, ни остальные не могут сказать мне что с тобой. Меня это мучит, гнетёт, а ты ни слова не хочешь сказать. А я схожу с ума от того, что пребываю в полной неизвестности. Но с другой стороны я не хочу давить на тебя… — он говорил нервно, часто сбиваясь и прижимая ладонь Уильяма к груди, словно ища у него поддержки в этом странном разговоре. Но Мориарти молчал. — Ты снова не хочешь сказать мне ни слова… — горестно прошептал Шерлок, почти доведённый до отчаяния и еле сдерживая не то гнев, не то рыдания. — Шерли, я не могу… — прошептал Мориарти, бледнея и высвобождая руку из руки Шерлока. — Можешь! — взмолился детектив. — Тише, Шерли… Голова… — Уилл вновь бессильно опустился на подушки. — Извини, — зашептал Холмс. — может воды? Мориарти отрицательно что-то промычал и закрыл глаза. Шерлок улёгся так, чтобы Лиам утыкался ему в плечо. Они начали засыпать. Шерлок уже провалился в сон, как вдруг Уильям обнял его — совсем не сильно, не страстно, а как-то даже грустно. А потом надтреснутым голосом, прошептал где-то рядом с плечом Холмса: — Знаешь, мне не долго осталось, Шерли…