10-11 июля
14 мая 2023 г., 08:41
10 июля
20:34 Юнги затягивается второй сигаретой подряд и минут двадцать пытается пробить окно курилки силой мысли. Он чувствует, что что-то не так. Это ощущение преследует его уже вторую неделю. Он позвонил родителям, проверил уплату налогов, выплаты по кредиту, сроки страховки. Всё хорошо, всё заебись. Случай с близнецом-серийником его волнует немного меньше, ведь парни в безопасности, а дело передано по инстанции выше, тем, у кого достаточно ресурсов, чтобы достать этого сукиного сына даже из жопы оледенелого мамонта, находящегося в нескольких километрах под землёй. Однако чуйка навязчиво подсказывает, что их команда что-то упускает, это ощущение сидит в голове и роет более удобные для себя ямки. Сегодня поступили новости о том, что спецотдел вышел на след близнеца. Он отправил уведомление в общий чат, последний раз Чимин был в сети в 12:48, значит, точно прочитал. Но не приехал в офис ни утром, ни днём, ни ближе к вечеру. Не пишет и не звонит со вчерашнего дня, словно совсем не переживает о деле и о парнях. Либо что-то случилось, либо просто хочет отдохнуть. Отгулы взял? Только вот даже Чонгуку не отвечает, что жутко подозрительно. И из-за этого Юнги курит уже восьмой раз за день. В курилку заходит начальник. Юнги кивает и хочет потушить сигарету, чтобы соблюсти приличия, но господин Ким Хёншик машет рукой, мол, продолжай, ничего страшного, и сообщает: — Его вычислили. Зовут Николас Грей. Вырос в США, поэтому данных о нём сначала не могли найти. При рождении близнецов мать умерла, а родственников не было. Одного усыновила бесплодная пара из Штатов, а второго, Ким Тэхёна, отдали в детский дом. Этого усыновили в возрасте шестнадцати лет. Далее история умалчивает о причинах таких изменений в психике одного из братьев. Усыновители живы, Грей сказал им, что хочет посетить страну, в которой родился. Они ни о чём не подозревали. — Понятно. Передам остальным. — Вы проделали отличную работу. За сокрытие местонахождения подозреваемого я тебя по голове не поглажу, конечно. Но от начальства скрою. Позже найдём компромисс, — хлопнув по плечу, разворачивается, чтобы выйти, но Юнги окликает его, интересуясь: — Господин Ким, Пак Чимин не хотел о чём-то поговорить с Вами? — Было дело. Мы договорились обсудить интересующий его вопрос на следующей неделе. Но о чём он хочет поговорить, я не знаю. Мне же не стоит беспокоиться, правда? Или между вами что-то произошло? — Нет, не стоит, — сгибается в прощальном поклоне, докуривает сигарету и идёт в отдел. Подходит к пустому столу Чимина, и чувство, мучающее его уже несколько дней, лишь усиливается. Совесть вопит протестующе, мол, нельзя рыться в столе напарника. Только вот Юнги редко к ней прислушивается. Что-то происходит за его спиной, и ему это не нравится. Вещи в выдвижных ящиках явно для вида: канцелярия, блокноты, флешки, зарядки, снеки. И всё, что ли? Вещей должно быть больше. По крайней мере их точно было гораздо больше, когда в прошлый раз в столе наводили порядок. В последнюю встречу Чимин выглядел откровенно уставшим от всего этого мира, это было списано Юнги на простую усталость и беспокойство. А теперь тот не отвечает никому, словно пытается отдалиться от всех, когда мог бы поделиться переживаниями. В принципе, уже неделю совершенно не похож на себя, отсиживается дома и даже не покупает ему, Юнги, кофе. Сейчас оказывается, ещё и намекнул начальнику на приватный разговор. И не сообщил об этом своему напарнику даже между делом. Юнги ещё раз выдвигает ящички и пересматривает их скудное содержимое. Пролистывает блокнот, в котором ноль заметок. Чимин никогда ничего не записывает на бумаге, а строчит в телефоне, и… Вот оно что. Теперь ясно.11 июля
20:36 Как только Чимин выключает плиту с готовым супом на ней, то слышит мелодию домофона. И уже догадывается о личности визитёра. Юнги писал и звонил на протяжении двух дней, но он не отвечал, потому что не знал что сказать. Да и сейчас, честно говоря, не знает. Он просто решил то, что решил, и не должен отчитываться ни перед кем, но с каждым шагом чувствует непонятную вину всё сильнее и сильнее, а стоит только открыть входную дверь, как ему прилетает по носу. — И хули ты творишь?! — шипит, зажимая переносицу и запрокидывая голову, хотя так делать нельзя. Юнги, разувшись, швыряет свои берцы в угол, едва не рыча от злости. — Вопрос, блять, тот же самый. Съебаться от меня решил?! — достаёт из внутреннего кармана косухи заявление о переводе, которое теперь не дойдёт до начальства. Решив, что оправдываться ему незачем, Чимин просто отводит взгляд в сторону, что выбешивает напарника ещё сильнее. — Сучку гордую из себя не строй, — и швыряет эту бумажку ему в лицо, подходя ближе. Никто с пола её поднимать не собирается. А на лице у Юнги ясно читается — лично проследит, чтобы новой не появилось, а если и напишется, то лично её в жопу Чимину запихает, чтобы неповадно было съёбывать. Юнги пышет яростью и сжимает кулаки, словно вот-вот набросится, как лев в прыжке на жертву. Чимин вжимается в стену сильнее, не зная, чего ожидать. Кровь продолжает стекать тонкой струйкой, просачиваясь из-под ладони и капая на серую футболку. Однако вместо очередной порции насилия Юнги задирает её до кровоточащего носа, намекая вытереться и использовать вместо затычки, а после делает то, чего от него не ожидают совершенно. Встаёт на колени. Чимин не успевает даже подумать о том, что нужно было, наверное, надеть хотя бы шорты перед тем, как впускать гостя, и едва не давится от собственного слишком резкого выдоха удивления вперемешку с кольнувшим возбуждением, ведь его лизнули через трусы, скомандовав: — Не пялься. Он хочет что-то ответить, но не знает что. Словно кто-то пропылесосил его мозг, и слов не находится. Пытается что-то сказать, но выходит лишь какой-то набор звуков. — Глаза закрой и раздвинь ноги, — и Юнги сдёргивает с него боксеры. Чимин сводит колени и хочет прикрыться, как девушки, надевшие слишком короткую юбочку в ветреный летний вечерок, но все руки в крови и юбки на нём нет. Поэтому лишь скромно упирается в чужое плечо менее заляпанной ладонью и просит: — Прекращай, что бы ни собирался сделать. — Захлопнись. Я ещё злюсь, — и наверняка эта фраза звучала бы весьма угрожающе, если бы не была сказана в область паха. Изначально всё происходящее было довольно горячим, но, по всей видимости, пыл Юнги при виде чужого достоинства слегка угасает: стоит на коленях, шумно дышит, смотря на висящий член, и не решается на какие-нибудь действия. Пауза затягивается, становится неловко, поэтому Чимин решает застенчиво прикрыть сокровенное рукой, но тут же получает по ней несильным ударом. Раскрасневшийся и нихера не понимающий, он взрывается: — Да скажи ты уже что-нибудь! — Не мешай мне. Я с духом собираюсь, — выдыхает Юнги так, будто с тарзанки прыгает, сокращает расстояние и чмокает в лобок, сильно зажмурившись. Снова пауза, в голове Чимина мысли бегают быстрее, чем водомерки по водной глади, но тут же притихают, стоит Юнги взять в рот его член и начать сосать. Чимин стонет, стыдливо прикрывая рот ладонью, слегка пошатывается на ватных ногах, расставляет их пошире и хватается за куртки на вешалке для устойчивости. Он заебётся их отстирывать от крови, но с каждым движением чужого влажного языка по члену это волнует всё меньше. Не сдержавшись, качает бёдрами, за что получает предупреждающий шлепок по ягодице. Юнги силы не жалеет, и это какого-то чёрта вставляет лишь сильнее. Чимин чувствует, что долго не продержится, всё равно периодически толкается и сильнее сжимает рукав курточки. У Юнги рот быстро устаёт, поэтому он сосредотачивает внимание на головке, помогая себе рукой и втягивая щёки сильнее, наслаждаясь мелодичными стонами. Не просто тяжёлым дыханием, несдержанным хрипом, а именно стонами: тонкими, чувственными и частыми-частыми, чем-то напоминающими стоны порноактрис из японского порно, отчего в собственных трусах всё тяжелеет. Чимин напрягается всем телом и притягивает к себе за затылок, заставляя подавиться членом, хоть и понимает прекрасно, что получит за это по заднице снова, но сейчас ноги, видимо, совсем не держат, а способность думать временно отключена. Вытерев слёзы и сплюнув на свою же футболку, Юнги заправляет чужое хозяйство обратно в трусы и подхватывает Чимина на руки. — Я не девушка, — буркает тот, всё ещё пытаясь отдышаться. — Я это заметил, — парирует, усаживая на кухонный стул. Затем достаёт упаковку замороженной овощной смеси из морозилки и прикладывает к чужому носу. — Я сам, — тихо говорит взъерошенный цыплёночек, который очень хочет позлиться и сказать что-нибудь колкое, только вот эндорфин, окситоцин и пролактин ему не позволяют. Он расслабленный, довольный, и не может заставить себя испытывать негативные эмоции к тому, кто только что доставил удовольствие. Чимин держит упаковку у носа, пока с его шеи и рук вытирают следы крови мокрым полотенцем, заставляя ёжиться от холода и краснеть. Их футболки испачканные: одна в крови, другая в сперме, поскольку кое-кто не стал глотать. «Неженка» — хочет бросить больше из-за раздражения, чем действительно так думая, хватает его на десять секунд молчания, а после по кухне раздаётся: — Я, блять, внимательно слушаю, как ты собираешься объяснить мне всё, что сейчас произошло за эти двадцать минут. — Бери десять, ты не так уж и долго продержался, — ухмыляется Юнги, откладывая перепачканное полотенце в сторону. Чимин вспыхивает, приоткрывая рот пару раз, пытаясь что-то сказать, но в итоге просто отводит взгляд и тяжело вздыхает, по его шее расплываются пятна стыда. Юнги беззлобно смеётся и садится на стул, спрашивая: — Помнишь нашу прошлую ссору? — Какую из? — уточняет не без язвительности. — Самую недавнюю. На кухне у Чонгука. В тот вечер Юнги многое увидел, словно вдруг прозрел спустя три года присутствия в его жизни Пак Чимина. И это не даёт покоя. — Помню. И? — напрягается. Они никогда не обсуждали их ссоры. Незачем возвращаться к тому, что прошло, как к закрытым делам в архиве. Однако и к ним возвращаются, если появляются улики. — Если я спрошу, почему ты не уходишь, ты скажешь мне правду? — повторяет свой вопрос, на который в прошлый раз всей правды не дождался. Но сейчас контекст совершенно другой. И осознание скрытого до Юнги наконец-то дошло. Чимин тяжело вздыхает — это тоже в первый раз. Отводит взгляд — о'кей, это второй. Или третий, или четвёртый, или… он любит это делать. — Если бы ты действительно хотел меня оттолкнуть, то сделал бы это раз и навсегда. Сделал бы больно, так, чтобы я не справился, чтобы у меня больше не осталось ни сил, ни желания возвращаться в твой мир. Но ты не делал. Это давало мне надежду, что я тебе нужен. — Почему тогда решил уйти, если чувствуешь себя нужным? Юнги убирает пачку от лица Чимина, нависает над ним, уперев одну руку в столешницу, а другую в спинку стула, на котором тот сидит. Блокирует пути отхода. Смотрит разъярённо, с обидой, но сдержанно. Давит, давит и давит молчанием. Становится слышно, как двигается стрелка на настенных часах. — Этого перестало хватать, — признаётся Чимин, не выдерживая напора. А возможно, просто уже и не хочет ничего скрывать. — Иногда полезно быть эгоистом, только вот я так не умею. Он думал, что Юнги не придёт. Думал, что Юнги плевать. Слишком много думает, похоже. Вернее, только это и делает, что, как известно, не всегда полезно. Однако объект его дум сейчас здесь, необходимость поговорить словно нависает чёрной тучей, а всё произошедшее слишком выбивает из колеи. — Посмотри на меня, — просит своим редким требовательным тоном, от которого по чиминовым рукам пробегают приятные мурашки. — Я не могу идентифицировать твоё текущее состояние, поэтому мне некомфортно. Я не знаю, как себя вести. — Мне снова отсосать тебе, чтобы ты расслабился? Чимин смотрит, вспыхнув раздражением-смущением, но довольно быстро отворачивается, уступая в гляделках. Шалость удалась. Юнги улыбается уголком губ и хватает прохладными пальцами за подбородок, задирая голову всё выше и выше, заставляя посмотреть в глаза. Когда Чимин понимает, что взгляд отводить некуда, то просто прикрывает веки. — Ну же, я хочу лицезреть твои прелестные заплаканные глазки. Я вижу, что ты пиздишь, — и вытирает чужую слезу, что покатилась к виску. Первый раз Чимин краснеет от комплимента, пусть и такого странного. — Сука, Мин Юнги, какая же ты сука, — шипит и пихает в грудь, но тот не дёргается даже. — Только не по лицу и не по яйцам, хорошо? — Ты ещё и язвишь, говнюк? — и швыркает носом. По скромному мнению Юнги, эта сцена выглядит скорее мило, чем грозно. — За это ты меня и любишь. Чимин резко приостанавливает свои игрушечные по урону удары, краснеет, бледнеет, едва не зеленеет и издаёт какие-то звуки, которые никак не складываются в слова. Юнги сдёргивает его со стула, заваливает на стол наискосок и пристёгивает руки наручниками к ножке. — У меня с собой ещё две пары, будешь брыкаться, и ноги пристегну. — И хули ты творишь? Опять, — недоумевает, начиная нервничать, когда Юнги давит ему на голову, чтобы лёг нормально. — Ты умеешь материться, вау. — Всё сказал? — Нет. Ещё ты выглядишь прелестно, — и начинает невесомо поглаживать пунцовые щёки, шею, зарывается пальцами в волосы. Чимин нервно сглатывает. — Дезориентированный и взъерошенный, словно маленький воробей спросонья. Носом хлюпаешь, глаза красные, а ещё они выражают столько удивления, что разрез стал почти европейским. Он видит, как Чимин то прикрывает глаза от нежностей, то пытается уйти от прикосновений, но на месте его держат наручники. Хорошая игра для вида. Юнги нравится. — Что ты делаешь? — не только про прикосновения, имеет в виду более масштабное: всю ситуацию в целом с момента звонка в дверь. Тем временем чужие пальцы очерчивают его кадык, скулы и подбородок с лёгкой щетиной, и находят губы. — Не нравится? Укусишь? — взгляд хитрый, отчего Чимин стопорится на секунду, а потом осторожно касается зубами большого пальца правой руки, сразу же отпуская после. — Я спросил, а не попросил, — улыбается и коротко смеётся, наклоняясь. — Как ты тогда просишь? — Чимин вдруг решается посмотреть прямо, а не отводить взгляд в тысячный раз. Юнги смотрит так, как никогда не смотрел. «Блядство». — Прощения? Попросил в прихожей. Думал, ты заценил. Скользит уже губами по шее и ключицам, задирает его футболку до сосков и ласкает их языком по очереди. После игриво кусает кубики пресса и выцеловывает низ живота. Чимин от его ласк смущается так, что краснеет даже шея, сдерживает стоны, лишь дёргает руками и кусает губы. Прогибается в пояснице, дышит тяжело и царапает ногтями угол стола. — Встань на пол спиной ко мне, — просит Юнги, отстёгивая наручники и помогая подняться. Припадает к задней стороне шеи губами — и чиминовы колени дрожат, с губ слетает матерный шёпот, а на стол приходится весь его вес. Юнги ощутимо прикусывает то же самое место: стон становится громче, прогиб сильнее, возбуждение ярче. Задевает соски, слыша шипение, царапает пресс и обхватывает член, чувствуя, что смазки столько, что хватит на обоих. Чимин запрокидывает голову ему на плечо, открывая шею, шумно дышит через приоткрытый рот и беспрестанно облизывает пересыхающие губы. Юнги прикусывает мочку уха, целует, сдёргивая с него боксеры, грубо сжимает мошонку, слышит нуждающееся: — Блять, пожалуйста, не останавливайся, — и Чимин толкается в руку, проезжаясь голой задницей по паху, заставляя сдавленно застонать. — Сядь на стол, — командует Юнги, шлёпает по сочной ягодице, подгоняя. Чимин исполняет просьбу, закидывая ногу на поясницу Юнги, придвигая ближе, и вгрызается в его губы. Они действительно сладкие, мягкие, но не холодные — уже согретые о его тело. Справившись с пряжкой ремня, пуговицей и собачкой, Чимин хватает чужой член, словно мухоловка комара: явно не собирается отпускать в ближайшее время. Юнги утробно стонет, разрывает поцелуй и кусает нижнюю губу в отместку, а потом смотрит вниз, голодно сглатывая, и игриво шепчет: — Ты всегда так течёшь? — Нашёл, блять, момент. И от этих красных щёк, по-блядски припухших губ и полного возбуждения взгляда у Юнги сводит яйца. Он помогает Чимину, обхватывая оба члена правой рукой и наращивая темп. Шипит от интенсивности, смешивает глухие стоны с матом, чтобы со стороны незаметно было, что готов взорваться нахер только лишь от того, как этот невъебучий дьяволёнок закатывает глаза, сводит брови и жалостливо стонет. Они с жадностью лапают друг друга, совершенно рандомно, лишь бы перепал участок кожи, который можно сжать, поцеловать, куснуть, провести по нему ногтями от яркости ощущений. Возбуждены так, что не хватает кислорода. Что же будет, когда они займутся сексом? И от одной этой мысли Юнги кончает первым, захлёбываясь в ощущениях ярких и приятных настолько, как будто это его первый в жизни оргазм. Он смешивает свою сперму со смазкой, чтобы скользило лучше, отдаёт всё своё внимание члену Чимина, принимаясь дрочить только его, и наблюдает картину, которую уже видел сегодня, правда, с другого ракурса: перед тем как кончить, Чимин начинает дышать глубоко и часто, сопровождая выдохи стонами или мычанием, а перед самым финишем вцепляется всеми конечностями, притягивая ближе, и выгибается, запрокидывая голову назад. Юнги снова ловит его, чтобы не упал спиной на стол, и прижимает к себе. Так хорошо, так воздушно и так сладко… Чимин смотрит на него и смеётся, а потом кусает за губу со словами: — Я теку так, когда думаю о тебе. — Чертовка, нарываешься? — щипает чужое бедро, осознавая, что никогда не видел настолько удовлетворённо-счастливый взгляд и смущённо-радостную улыбку на этом лице. — Мы сегодня до конца? — в ответ оплетает шею руками и гипнотизирует взглядом губы. — Ты выглядишь так, словно я трахнул тебя раз десять. Думаю, на сегодня хватит.
