Китайская шкатулка

Дважды в год Цзинь Лин становился убийственно серьёзным, и поначалу Лань Сычжуй не понимал, с чем связана такая перемена, пока ему не пришло в голову закопаться в записи и выяснить даты смерти его родителей. Скорбеть вместе со всеми и возжигать благовония в домашнем храме Цзинь Лин как будто бы не желал, но в эти дни неизменно исчезал куда-то. Их медленное сближение после всех выпавших на долю приключений, после того, как Цзинь Лина назвали главой клана, заставило Сычжуя набраться терпения, и потому он не пытался расспрашивать, чтобы не повредить их едва устоявшимся дружеским отношениям. Дружеским ли?.. Сычжуй часто ловил себя на мысли, что Цзинь Лин нравится ему совсем не как друг, благо разбираться в подобном он уже поневоле начал. А может, главное было в том, что Цзинь Лин одинок, а Сычжуй знал не понаслышке, что такое одиночество? Они сближались медленно, но однажды Цзинь Лин предложил ему: — Пойдёшь со мной, Лань-сюн? — и был бледен и серьёзен. Сычжуй сразу сообразил — тот самый день. — Пойду, — согласился он, чтобы не упустить возможность стать ещё на шаг ближе. *** За тропой Цюнци закрепилась дурная слава, потому теперь ею не пользовались. Повсюду разросся дикий кустарник, истерзанный зимними ветрами, он низко стлался над белёсыми камнями. Лань Сычжуй следовал за Цзинь Лином на мече, втайне удивляясь его упрямству — погода совсем не располагала к путешествиям. Наконец, будто прочитав одному ему ведомые знаки, Цзинь Лин резко забрал вниз и спрыгнул с меча. Склоны будто приблизившихся друг к другу гор образовывали ущелье, оба спускались террасами, и Сычжую это не понравилось — место будто бы само говорило, что здесь устраивают засаду. Цзинь Лин вздохнул, выудил из ханьфу мешочек, вытащил их него благовония. Выбрав плоский камень, поставил несколько конусов и поджёг их разом огненным талисманом. Налетел ветер, ещё как будто дышащий холодом, совсем не весенний, взметнул в небо горьковатый дым. — Отчего не в храме? — спросил Сычжуй, опускаясь рядом с Цзинь Лином на колени. — Отец погиб здесь, — дёрнул плечом Цзинь Лин. — Что ему делать там? Мать умерла в Безночном городе, её тоже не найти в домашнем храме, вот и я туда не хочу. Сычжуй снова оглядел склоны, будто те таили что-то дурное, нависали со злым умыслом, и вдруг дыхание его перехватило. Он увидел это же место другими глазами — будто бы его несли на спине, будто бы рядом шли израненные, спотыкающиеся люди. В груди застыл комок — точно хотел вырваться плач, но не мог, потому что слёзы на самом деле высохли давным-давно. — Тропа Цюнци, — сказал он, и собственный голос показался хриплым и чужим. — Лань-сюн? — нахмурился Цзинь Лин, отвлёкся от своих мыслей, от благовоний, что на ветру прогорали слишком быстро. — Лань-сюн?! Сычжуй попробовал сосредоточиться на дыхании, перед глазами плыло, слышались чужие голоса, виделось красивое, пусть и испачканное дорожной пылью лицо, тёплые тёмные глаза, губы, шепчущие: «Потерпи, мы придём, и там будет еда и вода. Потерпи, не плачь, А-Юань». — Эй! — одно лицо сменилось другим, Цзинь Лин встряхнул его за плечо, требовательно… и испуганно. — Что такое? Лань Сычжуй не знал, насколько безопасно говорить это, но правилами клана Лань запрещалось лгать, к тому же он не хотел, чтобы между ним и Цзинь Лином появилась мучительная тайна. Он ответил, чтобы наконец разобраться, а действительно ли ему не мерещилось их медленное сближение: — Это ведь тропа Цюнци… Сюда согнали остатки клана Вэнь. Тех самых людей, за которых… — За которых заступился Вэй Усянь, — согласился Цзинь Лин. Он сильно изменился за последнее время, потому не вышел из себя, не отказался говорить, не вскочил. Всё так же держал его за плечо, всматриваясь в лицо внимательно. — Среди них был и я, — Сычжуй хотел бы уметь в такие минуты улыбаться, как Вэй Усянь. Как Вэй Ин. Как Вэй-гэгэ. — И… ты? — сглотнул Цзинь Лин. — Как такое… Постой… — он был умён, на самом деле очень умён и наблюдателен, Сычжуй давно это понял. И весь его дурной характер был призван маскировать его одиночество и уязвимость. Сычжуй верил — Цзинь Лин на самом деле не такой, каким желает казаться. — Постой, — повторил он. — Так ты… Так значит… Ханьгуан-цзюнь нашёл тебя на Луаньцзян?.. — Наверное, я не помню этого, — признался Лань Сычжуй. — Но вспомнил эти места. Эти склоны. …И людей, и одежды клана Цзинь на тех, кто не гнушался пускать в дело кнут, и кровоточащее плечо Вэнь Цин, которым она прикрыла его и бабушку. Он снова вздрогнул, сосредоточился на том, как тёплые пальцы сжимают плечо. Их окружали скалы, благовония прогорели, но отголоски их аромата ещё стлались в ущелье, метался ветер, пригибая к земле кустарник. — Здесь есть ещё, — вдруг встрепенулся Цзинь Лин и подпихнул Лань Сычжую благовония прямо под пальцы. — Там много. Давай… давай вспомним их. Вознесём за них благовония. За тех, кто остался на тропе Цюнци, и за тех, что… — он не договорил. Лань Сычжуй сдержанно кивнул. Они жгли благовония, пока над ущельем не развернулась ночь.