Китайская шкатулка

Цзян Чэн каждый вечер уходит к пруду с лотосами, что скрывается в зарослях позади разросшейся резиденции. Он проходит по пружинящим под ногами деревянным мосткам к павильону и ненадолго замирает, прежде чем войти под крышу. Когда-то здесь проводила время его сестра. Перед ней стоял столик и прибор для каллиграфии, она выписывала поучительные мысли изящными росчерками, смеялась шуткам Вэй Усяня, который всегда приходил к ней, любовалась лотосами и иногда — мало кто знал об этом — записывала на рисовой бумаге собственные стихотворения. Цзян Чэн бы читал их сейчас, но Пристань Лотоса сожгли, и все её строчки потерялись. Вместе с ними и те беспечные дни стали пеплом. Цзян Чэн уже не скорбит, горе закаменело внутри, больше не тревожит, не приносит боли. В нём будто вырос огромный серый камень — изредка давит на грудь, но и так можно жить. Он всего лишь не способен беззаботно смеяться как прежде, не улыбается открыто и искренне, и сердце его не вздрагивает, не жаждет любить или сопереживать, но главе клана всё это и необязательно, не так ли? Цзян Чэн опускается на скамью и смотрит на лотосы. Ветер тревожит крупные листья, розовые лепестки просвечивает закатное солнце, блики дрожат на воде. Красиво и тихо. Картина полна безмятежности, и иногда только мимо проносятся быстрые стрекозы, их сияющие крылья приковывают взгляд. Цзян Чэн расслабленно опускает плечи. Его мысли текут спокойно, и он не даёт глупой памяти перелистывать картины прошлого. Он приходит сюда не для того, чтобы вспомнить, но и не потому, что хочет забыть. Здесь он остро чувствует собственное одиночество, но оно не впивается острыми когтями, а приносит спокойствие. Он забывает о делах клана, о тренировках, о людских просьбах и смотрит на то, как солнечный свет угасает, как лотосы смыкают лепестки на ночь. Когда всё окутывает сумрак, а от воды поднимается белый туман, он поднимается и идёт прочь, не оборачиваясь. Иногда ему слышится звонкий смех сестры и мягкий голос того, кого он пытается больше не вспоминать.