Китайская шкатулка

Госпожа Лань в утренний час замирает на пороге своего уединённого жилища. Слишком тихо, и даже кажется, что Облачные глубины совсем опустели, можно покинуть их, ни о чём не печалясь. Иллюзия. Подавив болезненный вздох, госпожа Лань отворачивается, подходит к небольшой жаровне, чтобы разворошить угли и поставить чай. Она мечтает уйти отсюда столько же лет, сколько остаётся здесь взаперти. Улыбаясь сыновьям, она каждый миг и каждый вдох думает о тех тропах, что остались за пределами Облачных глубин, о городах, где она когда-то бывала, о скалах и реках, об источниках, чьи воды чисты, о шёпоте листьев, о звёздах, что на равнинах смотрят вниз иначе, чем здесь. Чтобы память не оскудела со временем, она рисует тушью пейзаж за пейзажем. Чем ей ещё заниматься здесь, если даже учить сыновей ей не позволено? Только рисовой бумаги и туши вдосталь… Старший сын смотрел на её искусство, проникся им и овладел с не меньшим мастерством, младший больше любит свой гуцинь. Но старший похож на отца, а в младшем она чует тот же бурный и непримиримый дух, что живёт в её собственном теле. Госпожа Лань заперта, но мечтает уйти каждое мгновение. …Вода вскипает, чайные листья отдают аромат, бледное утро наливается соком и светом. Баюкая чашу из нефрита в ладонях, госпожа Лань вновь делает то, что ей не позволено, — выходит босой на крыльцо, спускается на заросшую горечавкой площадку, усаживается там. Никто не увидит её утром, когда молочный туман тянется по тропам, и совсем ненадолго она сможет представить, что всё же сбежала. Заклинания держат крепче цепей. «Хочу спасти тебя, хоть ты совершила непростительное», — отдаётся звоном в ушах. Взгляд её супруга тогда был отчаянным и полным горечи. Она не знала, так ли выглядит любовь. Прошли годы, и ей кажется, что он всего лишь помешался на ней, что был опалён страстью. В ней самой не было ни любви, ни желания… Пустое. И чашка пустеет наполовину, когда госпожа Лань поднимает взгляд на сияющие снегом вершины гор. Ей грезится, что сыновья вырастут, что она попросит младшего — старшего не стоит, он слишком похож на отца, — и тогда тот поставит её на меч перед собой и унесёт прочь. Ненавидит ли она Облачные глубины?.. Госпожа Лань оправляет белую ткань ханьфу. Они с супругом в затворе, а это — тот же траур, яркие краски одежд не для неё, как не для неё и украшения, лёгкие птицы на шпильках для волос, танцующие в воздухе ленты с длинными кистями, веера с причудливыми рисунками — обо всём надо забыть, от всего закрыться. Госпожа Лань следит взглядом за парящей в высоте птицей. Сердце её болит, нестерпимо болит. — Однажды я уйду, — обещает она себе. — Вспомню своё имя, возьму снова в руки меч… Её Золотое ядро ослабло. Близятся холода, и по вечерам ей становится тяжело дышать неизвестно почему. Лекарей она не зовёт, и пусть утра всё пронзительнее, пусть ветра всё сильнее кусаются, когда она садится пить чай, как сейчас, она не думает о простудах, о пробирающейся в грудь болезни. Все её размышления лишь о том, что однажды она покинет Облачные глубины.