Китайская шкатулка

Цзинь Лин взволнован. Он стоит на лестнице и смотрит, как по ней медленно поднимается Лань Сычжуй. Скромные белые ученические одежды резко контрастируют с роскошью Башни Золотого карпа, и Цзинь Лину кажется, что в какой-то момент Сычжуй остановится и повернёт назад просто потому, что не вынесет всего этого блеска. Конечно, мысль странная, даже дикая. Не после всего, что уже было сказано между ними, не после всего, что было между ними, и всё же… Неосознанно Цзинь Лин сжимает запястье. Там, спрятанная под сияющими рукавами золотистого одеяния главы клана Цзинь прячется расшитая облаками лента. Лоб Лань Сычжуя украшает другая — новая, но настоящая тесно льнёт к коже. Цзинь Лин проклинает лестницу за число ступенек, потому что успевает подумать, испытывает ли Вэй Усянь такой же трепет, когда касается собственного запястья, того самого, где под наручами — Цзинь Лин однажды видел! — прячется такая же точно лента. Внезапно оказывается, что Сычжую нужно пройти ещё только три ступеньки. Три скользящих грациозных шага. Но он делает только два и церемонно кланяется. — Глава Цзинь. Сердце Цзинь Лина замирает, прежде чем он успевает заметить улыбку, спрятавшуюся в глазах, в уголках губ. — Молодой господин Лань, — отвечает он столь же церемонно, кивая ровно так, как должен кивнуть заклинатель его положения, а затем разбивает все церемонии: — А-Юань! — А-Лин, — отзывается тут же Сычжуй, и они наконец покидают лестницу. Цзинь Лину не терпится! Он идёт впереди, постоянно оглядываясь через плечо, пока в одном из коридоров не хватает Лань Сычжуя за руку и не тянет его за собой. Скорее, скорее, скорее. Сады при Башне Золотого карпа огромны. В них легко заблудиться тому, кто пришёл впервые. Цзинь Лин знает их так хорошо, что может пройти насквозь с закрытыми глазами тёмной ночью. Он ведёт Сычжуя самыми тайными дорожками, мимо гортензий, пионов, лилий, мимо цветущих и зацветающих, отцветших и прочих… Пока наконец они не оказываются в укромном месте, где никогда никого не бывает. В саду, который он разбил сам. Пусть здесь только три куста пионов, но он вырастил их сам, а ещё принёс с гор горечавку и высадил здесь же, а ещё выкопал в лесу, где они были на Ночной охоте, приземистое растение с круглыми листьями, которое теперь стелется повсюду ковром. Пионы почти распустились. Крупные бутоны набухли, готовясь раскрыться белоснежным вихрем лепестков. Цзинь Лин не отрывает взгляда от Лань Сычжуя. — А-Лин… — говорит тот совсем тихо. — Это… — Для тебя, — отрывисто бросает Цзинь Лин. — Я вырастил их для тебя, — подчёркивает он. Это очень важно, слишком важно… Лань Сычжуй едва заметно кивает, приближается к цветам и опускается перед ними на одно колено. Он очень осторожно, мягко и нежно касается самого крупного бутона, и внезапно цветок раскрывается прямо в его руках — во всём своём великолепии, во всём аромате, во всей своей потрясающей красоте. Цзинь Лин едва не говорит: «Он так же красив, как ты», потому что, конечно, Лань Сычжуй намного, намного красивее, он безупречный, он… Лань Сычжуй поднимается, и лицо его сияет, он делает шаг — и оказывается так близко, что у Цзинь Лина замирает дыхание. А потом они оказываются друг у друга в объятиях. Пионы становятся свидетелями их поцелуев. Пионы… Цзинь Лин так долго искал возможность открыть своё сердце! Лань Сычжуй улыбался, говорил, что ему понятно без слов — по нежному румянцу, но трепету прикосновений, по сбивающемуся дыханию, но у Цзинь Лина была потребность высказаться… и не было слов! Потому он нашёл другой путь. Когда-то его отец вырастил для его матери лотосы. Цзинь Лин вырастил пионы, самые красивые и самые нежные пионы во всех садах Башни Золотого карпа. Мать гордилась бы им.