Часть 2
8 августа 2021 г., 12:55
Покосившись презрительно на увеченное теперь зеркало, что ныне, как ни в чём не бывало, светилось его заспанным отражением, он резко уставился перед собой, дёрнув головой. И ещё не успев сделать шаг вперёд, закрыл лицо холодными ладонями, вцепившись пальцами в волосы.
Было жутко. Что бы это ни было, осознанный сон, наваждение, хорошо отыгранное живым воображением, призрак, обитающий здесь испокон веков?! Что бы это ни было, это было нездоро́во. И Андрей лишь надеялся, что ему больше не придется лицезреть подобное.
Выпрямившись наконец, он всё-таки ещё раз взглянул на зеркальную гладь, что теперь абсолютно точно являла лишь его самого. В широких штанах и растянутой футболке. С образовавшимися тенями под светлыми глазами и всклокоченными ото сна волосами.
И верно. Только его замученный облик. Волноваться было не о чем. И мысленно он продолжал внушать это себе, хоть и не признаваясь, что делал это осознанно.
Свернув за угол в маленьком коридорчике тесной квартиры, Андрей вышел на кухню, сразу же обращая внимание на часы, что висели здесь ровно над небольшим прямоугольным столом. Проснулся он рано, что странно. Циферблат показывал без пяти семь утра. А это значит, что до занятий в колледже ещё полтора часа, и он успеет хоть раз нормально позавтракать и выпить утреннего кофе, а не довольствоваться, как это обычно бывало, вчерашним чаем и остатками вчерашнего ужина, если таковой вообще был.
Поставив чайник, он с горем пополам зажёг древнюю плиту. Должно быть, времён второй мировой. А может, он и преувеличил.
Явно не выспавшийся, усталой походкой он направился в ванную. По привычке закрывая двери, он тут же обернулся, вперившись взглядом в висящее на стене зеркало.
Кое-как поборов желание зажмуриться и выйти, он, осторожничая, подошёл и всмотрелся в отражение. Никаких темных глаз. Только его собственные — голубые.
Тяжело выдохнув, он в который раз списал всё на живое воображение, и вовсе стараясь не думать о ночном происшествии. Он осмотрел светлую ванную комнату, когда понял, что уже несколько минут смотрит в пол, опустив голову и уперевшись руками в белоснежную раковину. Опомнившись, Андрей засобирался.
И он успел принять душ до того, как на кухне засвистел вскипевший чайник.
хотя ладно, натурально – это слишком громкое слово, тем более, не особо подходящее в данной ситуации… где-то в глубине души испугался, снаружи лишь съежившись и передёрнув плечами.
Саша же странность в поведении своего друга заметил почти сразу, как только он начал эту песню о своём рассказе. Хотя нет, даже тогда, когда он увидел его запыхавшееся лицо с дергающимися по очереди глазами. Сколько Саня знал Андрея, у того при нём ни разу не было ничего подобного, а это значит, что Что-то точно да произошло, и это одновременно заинтересовало и в какой-то мере напугало юношу, как-никак, мало ли, что именно могло с его лучшим другом случиться. Как жаль, что его "мало ли" было понятие очень широкое и растяжимое и более или менее приблизительно представить себе, о чём подумал Саша, мы не можем.
***
Раздался резкий звон ложки, упавшей в стакан с чаем. К разочарованию Андрея, на кухне другой чистой посуды не оказалось, разве что была возможность попытать свою удачу в чаепитии из блюдца, словно в царской России, но ему такое решение не показалось особенно заманчивым, поэтому он сделал выбор в пользу более привычной ему ёмкости — стакана, хотя немногим позже он не раз пожалел об этом, пытаясь взять его в руки и не обжечься. Дальше в ход пошли маты и жгучие проклятия, а затем он все-таки на время отказался от этой затеи, благо, этого самого времени было предостаточно. — «Чёрт! Сколько ещё эти мысли будут меня донимать?! Как назойливые мухи, честное слово… Чай — чуть не ожёгся, голова гудит, как рой пчел, и болит, будто по ней ночью прошлась рота солдат; картина в полутьме определённо выглядела лучше, чтоб её, а зеркало — было бы хорошо о нём вообще не вспоминать. И что это вчера могло случиться? Впрочем, выглядит как явный симптом недосыпа… Совершенно точно. Да, так и есть. Мне просто нужно было выспаться. Эта учеба меня когда-нибудь обязательно сведёт в могилу! Вот же повезло так повезло, чтоб такое померещилось. С Сашкой бы увидеться, если бы ему рассказать… Хотя знать его нужно, чертилу, точно ржать будет…». На этом моменте мысли Андрея прервались, потому что взгляд, бродивший по комнате, как, собственно, и он сам, снова зацепился за треснувшее зеркало. Старый, по оценкам Андрея даже довоенный предмет, служивший для того, чтобы открывать страшную реальность своим хозяевам и, казалось, достигать недосягаемого, сейчас стал практически непригоден. — «На стеклотару его сдать, что-ли», — думал, пытаясь отвлечь себя ничего не значащими мыслями, парень, хотя такие фразы, мелькавшие в его голове, и на малые мгновения едва ли разрезали своей легкостью и понятностью тяжелую, камнем стоящую пелену из более глубоких внутренних дум и, что уж таить, сам Андрей эти думы от себя искусно прятал, бессознательно создавши эдакую мысленную капусту. А с каждым взглядом на зеркало, с каждым вырвавшимся из глубины воспоминанием о той ночи, с бережно, хоть и в панической спешке собранной «мысленной капусты» нещадно срывался один лист, с каждым разом всё больше и больше оголяя сердцевину — тот страх, которому его же хозяин неумело приказал быть похороненным где-то в недрах души. — Чёртово, чёртово зеркало. Всего лишь посеребрённый кусок стекла, а сколько от него теперь проблем, — тихо, но с явной злобой, скрывающей бессилие, проговаривал Андрей, пока, насилу отвернувшись от невинного предмета, всматривался в неохотно просыпающиеся улицы, в близ и дальше стоящие побитые жизнью дома сталинской постройки с то зажигающимися, то снова гаснущими окнами, будто пытаясь в них найти что-то, что могло бы его отвлечь от бесконечным потоком бегущих фраз в собственной голове, пытающихся без воли самого их слушателя и создателя объяснить и понять, что за чертовщина с ним случилась ночью? И почему именно с ним? Почему именно этой ночью? Почему это оказался не сон? Почему это так волнует его? Почему образ, появившийся в зеркале ещё тогда, прочно отпечатался в его памяти огненным, как его же глаза, клеймом? Все эти длинные и мучительные «почему» никак не хотели отпускать парня, давая лишь один выход, лишь один путь к отступлению, являющийся одновременно и путем к внутренней победе: смириться. Звук бьющейся о стекло стакана ложки до сих пор звенел в ушах.***
Усевшись на лавочке на перроне и уместив на коленях сумку, Андрей выдохнул. На улице оказалось не так мерзко и зябко, как он предполагал. — «В этом году ноябрь на удивление щедр на хорошую погоду, — думал он, — хотя, конечно, всё относительно.» Да, в ботинках не хлюпали лужи, чему уже можно было благоговеть, но влажность стояла явно повышенная, да такая, что тетрадная бумага, валявшаяся в сумке без какой-либо упаковки, начала скручиваться по краям и покрываться небольшими волнами. Когда неаккуратные листы завладели вниманием парня, он нервно их разгладил, придавая им прежнюю гладкость лишь на мгновение. По метро туда и обратно сновали люди, хоть это и было весьма предсказуемо — встретить здесь такую толпу не являлось редкостью. Утро понедельника для всех выдавалось тяжёлым, и вряд ли кто-либо здесь — исключение. Кто-то из них был с зонтиками, что было неудивительно. Серые тучи привычно заслонили небо над Петербургом. И, как водится, дождь мог начаться в любую минуту, эта вероятность даже не предавалась сомнениям горожанами. Наконец, издалека послышался долгожданный шум колес поезда и сопровождавших его потоков стремительного ветра. Андрей оглянулся и засобирался. У края платформы уже собралась приличная кучка людей, норовивших первыми влезть в вагон. Парень невесело вздохнул. За всю его историю поездок в метро ему ежечасно доводилось видеть такую картину; и каждый раз наивные люди, полагая, что им действительно удастся проскользнуть первыми, настойчиво лезли в вагон. Это, конечно, окупалось возможностью занять сидячее место — а они были как глоток свежего воздуха среди всей этой будничной и унылой толкотни. Но Андрей считал, что все это ни к чему в бесконечном потоке серых дней, тянущихся вереницей сквозь всю жизнь каждого жителя этого города. Правда, именно сейчас он об этом не думал, — он вообще старался ни о чем не думать, только бы успеть зайти в двери вагона серого поезда и поскорее убежать от одной душной обстановки с помощью второй душной обстановки в третью, чуть менее, но все же душную. Одна лишь мысль крутилась в голове: «Увидеться с Саней. Жизненно необходимо». Потребность в том, чтобы его кто-то выслушал появилась ровно сегодняшним утром и, как снежный ком, разрослась до огромных масштабов. Андрей знал, что написать свои мысли на бумаге простым текстом ему не поможет — не тот эффект! Не заменят заковыристые буквы живого общения и настоящего, такого нужного, осязаемого слушателя. И таковым предстояло стать Саше.***
— Сашка! Саня! Александр! — кричал он вслед идущему в толпе по лестнице наверх далеко перед ним парню, на что адресат нелепых криков даже не обернулся. Ну, а чего еще мог ожидать Андрей в таком шуме-гаме? Терять из виду своего друга ему, конечно, тоже не хотелось, поэтому решено было бежать прямиком через густую массу людей, снующих во все возможные и невозможные стороны света, таким образом мешая двигаться и самим себе, и Андрею. Одна белобрысая голова решительно проталкивалась сквозь хаотичный поток чужих голов за второй, еще более светловолосой, которая упорно не хотела останавливаться и давать фору догоняющему. Наконец, на каком-то из ведущих к выходу на поверхность поворотов в туннелях, непутевому бегущему удалось нагнать финишную ленту в лице его лучшего друга по имени Сашка Балунов. Уставшая, но цепкая рука опустилась на его плечо, тем самым решительно притормозив Александра и создав небольшую пробку, чем ещё больше затруднив передвижение бесконечно бегущих, идущих и ползущих куда-то людей. Саша обернулся и увидел там знакомое лицо, которое, запыхавшись, и с некоторой усталостью взглянуло на него и сказало: — Слышишь, Сашка, ты чего от меня убегаешь? Меня чуть не затоптали ведь, — сетовал Андрей, — я, наверное, раз пять тебя потерял. Ну даешь… — все эти фразы вылетали из того же уставшего и еле дышащего лица, на котором теперь уже, наконец сфокусировав взгляд, удивлённый внезапной встречей Саша заметил дергающиеся голубые глаза. — Во даёшь, марафонец! И заметил меня ведь, и узнал! — ответил ему, наконец, долгожданный получатель криков ещё там, на лестнице, и приветливо улыбнулся. — Ну, даю, — самодовольно согласился Андрей и тихо усмехнулся в ответ; сравнение с легендарным бегуном хоть и льстило, но усталости и желания сесть куда-нибудь прямо сейчас не отнимало, к тому же, сказал он это, совершенно не понимая, что сейчас произнес очень двусмысленную фразу, — пойдем в сторону лучше, а то людям мешаем, — продолжил, уже менее задыхаясь, он. И они, конечно же, отошли. Стоя у холодной, неприятной и до жути сырой от питерской погоды плиточной стенки, Андрей, ещё немного отдышавшись, продолжил говорить: — Я так рад сейчас, что тебя встретил, даже и прямо здесь. Серьёзно, с самого утра думаю, как бы поскорее добраться до тебя, ты ведь как воздух мне сейчас нужен, — воскликнул в чувствах он, но тут же от них оправился, — у меня есть кое-что, о чём стоит рассказать… Честно говоря, даже не знаю, с чего бы лучше начать потому, что я и сам смутно помню, на каком моменте всё началось, — начал было длинное пояснение он, но внезапно прервал себя, — хотя, наверное, лучше будет сделать это в более тихом месте, чем это. Саша вздохнул, но промолчал, направив на Андрея проницательный взгляд в свойственной ему манере. — И не смотри на меня таким взглядом, а то сейчас прожжешь во мне дыру. Да, прямо здесь! — сказал Андрей и красноречиво ткнул себе в лоб пальцем, но спохватился за свои воспоминания и те огненные глаза и натурально,***
Дни тянулись, как до этого, так и впредь, сменяя друг друга. Менялась погода, менялось настроение, но люди и быт оставались всё те же. Одна за одной, скучные пары сменяли друг друга. И единственное, что помогало терпеть будничные обычаи, так это кисти в руках молодых художников-реставраторов. И если бы не личные происшествия в жизни каждого, то своей однообразностью дни бы доконали и учителя, безразлично расхаживающего по кабинету, вдоль и поперек заставленному трехногими мольбертами, за каждым из которых трудился юный художник, изредка поглядывая на постановку поодаль. Академический рисунок никогда не давался Андрею тяжело, как ни крути, таить было нечего – талант нигде не потеряешь. И всё бы было ничего, если бы мысли о прошедшей ночи не навязывались тонкими нитями на отягощёный разум, словно на веретено. Дождь по-ноябрьски то хлестал крупными каплями серый асфальт, то резко прекращался на продолжительное время. Вот и сейчас множество капель покрывали оконное стекло снаружи, поочередно стекая вниз. Заглядываясь в который раз на обыкновенную уличную серость, Андрей думал. И не то чтобы за толстым стеклом было на что заглядеться, ясный взгляд в который раз мерно проходился по тонким верхушкам деревьев во дворе колледжа, что виднелись с его позиции. Озадаченным он становился лишь в те секунды, когда небесная темень сгущалась тучами, многогранностью своей цветовой гаммы вырисовывая странные образы в голове, и тем самым навевая всё более и более странные мысли. — «Если я когда-нибудь перестану об этом думать, то само пройдет», — единственная мысль медленно, но верно превращалась в мантру, с каждым разом всплывая в голове, и с каждым разом всё более навязчиво, становясь той самой корягой, одиноко торчащей на отвесной скале, за которую можно было ухватиться прежде, чем кануть в пропасть. Мельком взглянув на экспозицию, он ритмично смешивал цвета на деревянной палитре. Сейчас даже царящая вокруг атмосфера казалась отнюдь не творческой, как мог бы подумать любой проходимец, хотя доля художественного запала всегда присутствовала на таких вот занятиях и, к сожалению, в этот раз даже она не отвлекала Андрея от собственных мыслей, сменяющихся так быстро, что он и сам с трудом мог зацепиться за какую-либо из них. Тихие перешептывыния уходили на второй план, когда в своей голове царил хаос, какого не сыщешь ни в одной другой голове в округе. Но об этом Андрей не задумывался, а продолжал равномерно мешать краску грязным мастихином, стеклянным взглядом вперившись даже не в окно – в оконную раму. — Андрей Сергеевич, — резкий оклик, прервавший нескончаемый поток мыслей, вырвал парня из личной обители, и Андрей, до этого месивший краску, которая едва не начала застывать, нервно дрогнул, секунду спустя расправив плечи, и вполовину обернулся. Собственное имя, прозвучавшее из уст преподавателя, резануло слух. — Быть может, вы прекратите гипнотизировать стекло и займетесь работой? — неудовлетворённый работой художника голос прозвучал сбоку и поодаль, видимо, измотанный собственной работой, учитель переместился за стол, окончив пеший марафон меж занятых студентов. Андрей, насильно вырванный из своих дум, неслышно фыркнул, собираясь отвернуться, но, направив взор в сторону преподавательского стола, бросил коротко: — Да, прошу прощения, — и вернулся в свои мысли, теперь лишь отрываясь на недолгие мгновения, чтобы взглянуть на постановку, перенося тусклые цвета на холст и затеняя.***
Как только в холодном кирпичном здании раздалась долгожданная трель звонка, ученики засобирались, расставляя деревянную утварь по местам, и кто в спешке, кто не торопясь, сбрасывали свои вещи в сумки, рюкзаки, пакеты. Каждый спешил покинуть стены хотя бы этого кабинета, чтобы спустя пятнадцать минут завернуть в следующий такой же. Сегодня Андрей поспешил собраться, что было ему вовсе не свойственно. Нередко сам он задерживался, добавляя детали в свою работу и совершенствуя её. Немногие обучающиеся взаправду «дышали» своим делом, но он был именно одним из таких. Поэтому в его пыльной квартирке хранилось столько разрисованных вдоль и поперек холстов. А сейчас, наскоро свалив в небольшую, но вместительную сумку свои художественные принадлежности, он поспешил скрыться за дверьми душного кабинета, ловя на себе провожающие взгляды учеников, кои давно привыкли, что тот уходил последним, нередко просиживая за мольбертом и часть перемены. Он шел быстрым шагом, доставая на ходу помятую, дешёвую на вид пачку, выуживая из неё одну из последних сигарет и, после пары попыток, воткнув её себе в рот. Забыв про куртку и неприятный по своей погоде ноябрь, Андрей наскоро спустившись по лестнице проскользнул мимо какого-то преподавателя, чуть было его не сбив с ног и, наконец, добравшись до заднего выхода, толкнул старую, покрытую несколькими слоями краски деревянную дверь. На заднем дворике училища, именуемым местной курилкой, ещё никого не было. Он сбежал первым. Студенты нередко собирались здесь перед занятиями или во время таковых, заводя между собой «светские беседы» о том, в каком кабинете будет проходить следующая пара или как вообще зовут их преподавателя, хотя и сами вышеупомянутые преподаватели сюда заглядывали, но эти визиты происходили гораздо реже, чем у юных художников. Доставая пачку спичек из кармана джинсов, он дважды чертыхнулся, а позже сделал это ещё столько же раз, пытаясь зажечь ее и закурить. Наконец, пробуя на вкус уже знакомый гадкий и дешевый сигаретный дым, он прикрыл глаза, в надежде заглушить собственные мысли, которые весь день не давали продыху, навязчиво вертясь в голове и всплывая перед глазами тревожными воспоминаниями.***
Он провёл взглядом осыпающийся на грязный асфальт пепел, легко гонимый в сторону слабым ветром. Устремившись взглядом прямо в сизый дым, который привычно стоял перед глазами, он пытался будто бы сфокусироваться на нем, на распадающихся почти незаметных серых клубках, стараясь занять мысли именно ими. Затем Андрей, услышав стук двери об стену, инстинктивно посмотрел в её сторону и увидел выходившего из здания Балу с каким-то пареньком под руку.
