Баблминт

      Когда Чимин проснулся, рядом никого не было. Только белый потолок над головой, немного шершавый от краски, с едва различимыми маленькими кусочками теней.        Совершенно дезориентированный, Пак сощурился на тусклый свет за окном. Он проспал около часа, но по ощущениям ещё меньше. Раздражение в глазах никуда не ушло, чувство запиханных под веки салфеток только разрослось. Кажется, он забыл снять линзы, ведь кружка на столике подозрительно чёткая.       Сон, утянувший его за собой, был переполнен тревожными образами. Серые и склизкие, они шептали о Намджуне, пытались затащить его за собой. Оплетали длинными руками обмякшее тело и безостановочно говорили, шумели, кричали своими безобразными голосами. Пробивались зловонием через нос к мозгу, запахом, который не выстирывается больше из одежды. Он пытался остановить, но едва хватался, ладони соскальзывали, пытался догнать, а яма осыпалась.       Могила, в которую Чимин сам чуть не упал, когда комья земли под ногами не удержались.       А дорогу засасывало в пучину, он убегал, но его притягивало обратно, скорости нет, движения будто против ветра, замедленные. Кто-то, кто казался до отвращения знакомым, насмехался над ним, пытался спихнуть. Из глубины раздался вопль, пронзительный и долгий, полный безнадёжности; от него немели мышцы и разум. Но только благодаря ему Чимин вынырнул из кошмара. Вся спина, волосы, лоб, всё в холодном поту.       Он пошарил ногой в попытке подцепить одеяло, но не обнаружил ничего. Да и откуда бы одеялу средь бела дня взяться в гостиной? Он ведь толком до своей комнаты не дошёл, не смог себя заставить так далеко уйти от медпункта.       Затёкшую шею пронзила мерзкая боль, как только парень начал садиться. Как же отвратительно он себя чувствовал, будто переживали и выплюнули.       Сколько сейчас времени?       Где все?       Дом казался заброшенным, не до конца отодвинутые шторы лишали крох солнечного света, что пробивались сквозь серую дымку. От голых стен веяло холодом, Чимина продувало этой неприязнью со всех сторон. Слева, в прихожей, затаились безликие голоса из сна, спрятались среди одежды и теперь ждали, когда он останется один. Сгрудившиеся на вешалке куртки подходили для убежища как ничто другое. Если им вздумается утечь в коридор, кто помешает напасть сзади? Через огромный проход.       Или, ещё хуже, заползут дальше, заглянут в кладовку, она им не понравится — там пусто. По полу, торшеру, заденут ступеньку — и в щёлку под дверью, сольются с запахом лекарств и заберутся под белое одеяло.       Кто их остановит?       На стенке холодильника, справа, раскачивались отражения голых веток. Когда Чимин выйдет на улицу, окажется с ними один на один. Раньше он не замечал, чем кишит одиночество. Поджал замёрзшие пальцы, левый носок оказался на подсохшем пятне. Кто-то пролил на ковёр жидкость и не вытер вовремя, ворс больше не был тёмно-серым, а принял противный тёплый оттенок. Когда Сокджин увидит, ему это не понравится.       Но где он?       Будто отвечая на его немой вопрос, за спиной послышались знакомые голоса. По мере того, как люди спускались по лестнице, они создавали всё больше шума. Чимин медленно обернулся, пока шея простуженно тянулась.       — О, Чимин-а, ты уже встал. Извини, если разбудили, — тепло улыбнулся Хосок. Он не задержался в поле зрения, сразу ушёл к двери — единственной белой в этом доме. Сокджин же прошёл в комнату и остановился в паре шагов от спинки дивана.       Такой тяжёлый, усталый взгляд… Эта тень вытесняла привычную деловитость.       — Поедешь с нами? — неуверенно предложил он, а потом добавил: — В больницу.       — В больницу… — тупо повторил Пак, осторожно разгоняя пальцами боль.       Такой Джин сбивал его с толку. Чего он побоялся в своих словах? Где вся его величественность? Пускай напускная, Чимину сейчас было необходимо вцепиться во что-то привычное.       — Ах да, больница, — какой противный хрипучий голос. — Конечно поеду.       Ким едва заметно выдохнул.       — Тогда идём готовить машину, — он слегка сжал парнишку за плечо и пошёл к выходу.       Чимин поднялся на ноги. Он не заметил, как хён, накинув верхнюю одежду, придерживал для него дверь, потому что сначала решил заглянуть в кружку. В поисках воды. Но там был только холодный недопитый чай. Перезаваренный к тому же.       Громыхнула дверь, он резко обернулся и сморщился. Привкус дневного сна царапал носоглотку и сушил горло. Чимин прошаркал на кухню, сразу к раковине. Пока бокал наполнялся кристальной жидкостью, сквозь полупрозрачные занавески он заметил движение во дворе: раздвинулись ворота, а после показался чёрный кадиллак Юнги.       Чимин замешкался, пока в голове не зародилась мысль, о том, куда он уезжал. Какая-то доля облегчения, тусклая искорка радости поселилась в нём, потому что раз приехал Мин, то скоро вернётся и Чонгук. А это значит, что так одиноко ему уже не будет. Он спешно опрокинул в себя стакан, так что по подбородку стекло несколько капель. Они намочили воротник футболки.       Даже не обратив на это внимания, Чимин выбежал из дома, едва нацепив сапоги.       — Эй, умник, — его окликнул облокотившийся на машину Юнги, прерывая диалог с Джином. — Хоть бы кофту накинул. А ну, брысь домой.       Чимин врос в землю и чуть не соскочил со ступеньки, размахивая руками, чтобы поймать равновесие.       — Когда Гук приедет? — но в ответ ему только махнули рукой, мол, выполняй.       Меньше, чем через минуту, он уже стоял рядом с ними и спешно влезал в рукава первой попавшейся куртки. Она была определённо ему велика, но и это было не главным.       — А. Чонгук с пацанёнком уехал. До вечера, сказали, вернутся, — обронил Мин и захлопнул дверь. — Значит на твоей повезёте?       Чимин их не слушал. Потому что на него снова обрушивался весь мир.       Чонгук к нему не вернулся.       Он всё ещё один перед лицами своих кошмаров, которые вытягивают силы из него и Намджуна. Его бросили бояться и проклинать чужое имя в одиночку. Дэ Гун Сон, урод, что навредил любви всей его жизни. Слова Тэхёна о нём тормошили ярость, погребённую под страхом. Ей не хватало сил разгуляться, но Чимин знал: как только Джуну станет легче, или вдруг он умрёт…       Нет.       Нельзя даже мысли об этом допускать, ни в коем случае.       Как только Джуну полегчает, Чимин найдёт этого Гун Сона и приложит все усилия, чтобы обеспечить худшую в его жизни пытку. Тэхён был полон уверенного спокойствия, когда говорил, будто этот человек для него не весомее пылинки. Будто совсем не боится.       Тэхён… Он стал важнее для Чонгука. Ему самому ни разу не позвонили, да что там, даже сообщение не отправили. Чимин чувствовал себя брошенным в пыльный угол. Совершено ненужным. Бесполезным.       Он стоял и понуро ковырял зелёную ниточку на рукаве. Вдруг взгляд пришёл в фокус, и Чимин осознал, что на нём надето. Вытянул вперёд руку со свисающей защитной тканью и уставился на неё.       — Ты чего, рук своих никогда не видел? — усмехнулся Юнги. — Давай, догоняй Джина, кресла разложить надо.       Чимина затащили в машину к Мину, прежде чем перенести Намджуна. Он отпирался, требовал поехать вместе с ним, хотя бы просто увидеть, но старшие оказались непреклонны. Уговаривали, а потом пихались, толкались и ни в какую не пропускали. Когда Чимин в порыве отчаянного сопротивления наступил на ногу Юнги, его тут же огрели ладонями по ушам. Это стало последней каплей, и оглохшего Чимина с жутким звоном в раскалывающейся голове заперли в салоне. Почему они вдруг так на него ополчились? Разве он не имеет права быть рядом с Джуном?       Через четверть часа Юнги выкатил на дорогу вслед за Сокджином. За спинами остался пустой двор с жуткими дубовыми ветками и лёгкий лязг ворот. Чимин наблюдал за окном исподлобья, демонстративно не произнося ни слова. Он скрестил руки и уткнулся носом в воротник Намджуновой куртки. Запах немного успокаивал, было ощущение, что сейчас он его обнимает. Защищает, обещает, что всё будет хорошо. И даже тот факт, что в салоне становилось жарко из-за печки, не смущал. Чимин проигнорировал предложение хёна перестать кутаться, на что тот сжал челюсти и раздул ноздри, но температуру всё же убавил. Интересно, на сколько хватит его относительного спокойствия?       Частный сектор довольно быстро сменился многоэтажками. Трафик в это время не особо загруженный, так что Джин без помех двигался к месту назначения. Их пастухи сохраняли дистанцию, но не упускали из вида ни на минуту. В каждом встречном лице Чимину мерещилась угроза, все эти пешеходы и водители какие-то покорёженные. Неправильные. Холодные и опасные.       По радио на смену попсе пришла болтовня. Голоса острые, как края консервной банки, и безжалостно режут слух. Юнги перелистывал волны одну за другой, пока не нашёл устраивающую песню. Он следил за мелькающими с разных сторон машинами и постукивал по рулю в такт. А глазам Чимина каждый раз становилось больно от этих ярких пятен, и, едва он замечал на периферии движение чужой руки, все внутренности на инстинкте сжимались.       Они встали на светофоре, до окружной больницы, кажется, ещё целая вечность. А Намджуну необходима помощь. Что если прямо сейчас ему станет необратимо плохо, и Хосок даже не сможет им сообщить?       Вдруг прямо за этим окном снайпер, который решил добить Джуна? Ведь тогда Чимин даже не сможет в последний раз попрощаться.       Он растёр больные веки и покосился на включившего поворотник водителя. Нервно вытащил телефон, но включать не собирался. Знал, что там ждёт, и не горел желанием ещё сильнее расстраиваться от вида пустой строки уведомлений. А так, пускай маленькая, но вероятность того, что он просто не почувствовал вибрацию, существовала. Хотелось в это верить. Чимин сидел как на иголках, сжимал пальцы и смотрел на своё взлохмаченное отражение в чёрном экране. Вид просто кошмарный, самый отвратительный из всех, до чего он только мог себя довести. Давно он не окунался в это упадническое состояние.

***

      В первый раз силы и желание банально встать и умыться покинули его после «переворота».       Они, как и несколько других банд, взялись поддержать своих торговых партнёров. Цель — устранить рыночного узурпатора. Цена успеха — заоблачная. Многие профессионалы так и остались за городом под обломками склада. Кого-то Чимин знал лично, кого-то — только с чужих слов, однако, переварить многочисленные смерти оказалось одинаково трудно.       И, пожалуй, до конца жизни в его памяти сохранится картина: огромное облако пыли и арматурины, торчащие отовсюду. На них так же легко наткнуться, как в липкие лужи. Мелкие частицы застряли в носу и горле, которое разрывало от кашля, а уши заложило от взрывов.       После шока — волна паники; от голосов, пропитанных чужой болью, — мурашки на позвоночнике и страх больше не вернуться к семье. Но как бы ни кружилась голова, он всё равно увидел полностью белёсого Юнги. Дорожку крови на лице, что тянется от самых волос, и руки, с которых свешивалось изуродованное тело девушки. Её прекрасные когда-то светлые косы слиплись в кошмарные грязно-алые верёвки, плечо тошнотворно изогнулось, и из-под мокрых лоскутов и разодранной кожи торчала кость. Юнги накрыл её лицо рукавом. Она больше не могла ответить Чимину и увидеть мертвенно-бледного Чонгука. Её холодная кожа не чувствовала объятий, которых она не хотела. Она не задыхалась от пыли и крика.       А вот Чонгук — вполне.       Им самим повезло остаться в живых только благодаря невероятному везению. Чертят и Сокджина распределили следить за путями отступлений. Первых — из-за недоверия к возрасту, последнего — как руководителя группы. Делов-то: прятаться за кустами и прислушиваться в ожидании выстрелов и команды, разрешающей их.       Переживших взрывы Юнги и Намджуна причислили, кажется, к лику святых. Они отделились от группы захватчиков, что чуть позже попытались расценить как предательство. Умы разбитых большими утратами теряют порой свою ясность. Конфликт перерос все допустимые масштабы, в него втянулась полиция, но происходящего Чимин почти не помнил.       Именно тогда в Пипе и Куке признали настоящих адских отродий. Пускай слишком молодых, это не помешало их кличкам пробежать по устам чуть ли не каждого причастного к криминалу в Сеуле. Количество совершённых ими убийств поражало, синхронность действий студила кровь в жилах. Они могли говорить, не раскрывая рта, жестами, значение которых никто больше не понимал. Могли играть с жертвами, после чего те верили в свою обречённость. Превращали пытки в волнующие пьесы, зрители которых оставляли за билеты непредсказуемые цены. Кто-то мог заплатить пальцами или глазами, другие — рассудком, но чаще оставляли жизнь. А ещё случайные подношения как, на пример, статуя розового леопарда.       Волну самосуда безуспешно пытались остановить органы власти, но всё улеглось само, когда она сполна накрыла причастных к взрыву и тех, кто после него ополчился против выживших.       Что-то всё же добралось до суда. Виновники «войны» наняли Сокджина адвокатом, и перед ним встал выбор: безупречная репутация или честь. В абсурдной игре правильный ответ столь же субъективен. Он выбрал окончательную победу. Перекрыл их к хуям.       А пока Чимина за глаза восхваляли, сам он неделю пролежал, не вставая с кровати. Чонгук почти не отходил от него и всеми силами старался вернуть к нормальному ритму жизни. Он мог посреди ночи вскочить и примчаться в комнату, потому что слышал попытки сбежать от кошмаров.       В те моменты, когда Чимину удавалось уснуть после таблеток, он орал. Звал, просил прощения, брыкался. Рассёк Чонгуку губу, когда его пытались успокоить. А потом цеплялся, царапая кожу, пытался найти спасение.       Одним вечером он проснулся на окровавленной подушке с разодранной щекой и стянутыми марлей пальцами.       Чимин ел только насильно, не всегда удосуживался встать и дойти до туалета. Разлагался. И всегда Чонгук был рядом. Вёл себя так, будто сам не видел того, что произошло. Не убивал собственными руками людей.       Пак хотел перестать быть собой и превратиться в кого-то настолько же сильного, как брат или Намджун. Но он был Чимином. Пацаном, которому пришлось превратить свои муки в игру. И тогда всё то, что он делал, становилось ненастоящим. Симуляция, в которой за миссии можно получить ачивки.       К нему вернулась жизнь и умение радоваться, но от запаха рвоты и собственной мочи было уже не избавиться. Запаха беспомощности. Он сохранил реальным свою семью, мало-помалу расширял эти рамки. Заново учился смеяться. В какой-то момент решил избавиться от того себя, который ревел в плечо Чонгука.       Того Пак Чимина не существовало отныне и навсегда. Если никто не видит проблемы или слабости, значит они просто исчезли за ослепительной улыбкой. Разве может быть что-то не так у человека с блёстками на щеках и котёнком на аватарке? Разве мог он выжигать на чужих коленях очертания цветов? Конечно нет. Это был не он, а тот, кто за обиды равнял с землёй гордость. Кто создал его образ недосягаемого идеала в университете и был готов выпустить кишки по просьбе Намджуна. Пипа остерегались огромные мужики и сверстники, пуская слюнки, пока он играл с ними. Он волновал чувства и лишь потом выпускал дух.       Но кто-то третий посмел пробраться сквозь слои отрицания. Напомнить, что всё не так просто. Смотрел на него из мутного отражения. Напоминал об одиночестве.

***

      Чимин шумно вздохнул и убрал телефон в карман. Сквозь тучи просочился тонкий лучик и полез в глаза. Парень сощурился, отклонил голову, но его рвануло обратно. Юнги резко изменил траекторию движения.       — Вот ты где… — вполголоса, пока перестраивался для поворота.       Он косился в боковое зеркало, Чимин резко развернулся в кресле и начал выискивать сам не зная кого, судорожно разглядывая каждый автомобиль. Его одёрнули обратно, Мин свернул на главную улицу и постарался затеряться среди транспорта. Джин всё ещё двигался прямо, идентичная с ними машина теперь пропала в другом потоке. Намджун пропал. Сердце Чимина неистово заколотилось, дыхание превратилось в какую-то неразбериху.       — Отлично, он увязался за нами, — заключил Юнги, ещё раз проверив зеркало. Худая рука протянулась к панели и поднесла к губам рацию. — Ким, приём, едем к Хоупу.       — Принял, — прохрустело в ответ.       Чимин ещё раз выкрутил шею до максимума, несмотря на боль, и увидел, наконец, уже подмеченную иномарку. Значит сейчас они едут в больницу Хосока, чтобы запутать следы. Как Юнги сразу вычислил его? Знал заранее?       — Кто с нами?       — Тэхёнов заказчик. Я уж решил, не поведутся, всю дорогу никого, — Мин заметил непонимание и пояснил: — В бумажках, которые мы ему подсунули, был квиток из лечебницы.       Чимин откинулся на спинку и попытался просчитать, на сколько их задержит такой манёвр. Становилось всё тревожнее с каждым метром, отделяющим их от Джуна. А они вообще собираются к нему возвращаться? Или заказчик так и останется с ними? Парень почувствовал невыносимую тяжесть в груди и сильнее сжал куртку.       — Расскажи, кто это, что ли? — с надеждой предложил он и посмотрел на Юнги.       — Ой, вот только глазки не строй, — отмахнулся, сворачивая на пустую дорогу. — Вот любишь ты эту тему. Зачем тебе это вообще? Тяжелее ведь убивать потом, если знаешь человека, — Чимин продолжал смотреть, моляще и немного тронувшись. — Ну чё про него скажешь? Мерзкий, самовлюблённый и имя гнусное. Как Ви сказал-то… Гунчон вроде.       — Гун Сон, — прошептал Чимин и изменился в лице, а мышцы, будто от спазма, сжались в огромный комок.       — Точно, — протянул Мин и взглянул на него. Пазл сложился за считанные секунды. — Так значит это он… Стоять! — выкрикнул Юнги, машина вильнула в сторону.       Краснеющего от злости Чимина сильно бросило к окну, он едва закрыл голову от удара. По телу пробежал холодок, потому что раздался второй выстрел. Юнги свернул к гаражам и смачно выругался.       — С водительского стреляет, — не сбавляя ход, он дотянулся по бардачка и раскрыл его нажатием. — Хватай и стреляй по колёсам, когда скажу.       После очередного манёвра пистолет чуть не выпал, но Чимин подхватил его и быстро перезарядил. Он опустил окно, пока Юнги выруливал обратно на прямую дорогу. Его слова значили, что Гун Сон один и ему понадобится больше времени, чтобы прицелиться.       Соблазн выстрелить в лобовое был велик, но Пак не ослушался приказа. Едва заслышав глухое «давай», он высунулся на улицу и нажал на курок. Чётко в цель. Не теряя возможности, Чимин выстрелил ещё раз и пробил второе колесо.       — Хорош! — Юнги дёрнул его за куртку и вернул на место.       Теперь нужно было как можно скорее убраться из зоны поражения. Они почти укрылись за соседним рядом гаражей, когда в окно звонко ударилась и отлетела пуля. На прочном, всё ещё полуоткрытом стекле осталась только незаметная щербинка. Прямо напротив глаз Чимина.       Он несколько раз отрывисто выдохнул и заморгал, а потом звонко и надрывно рассмеялся. Рукой, до побеления сжимающей ствол, он убрал с запрокинутого лица волосы, а после спрятал глаза в сгибе локтя. Его всё ещё трясло, когда Юнги сжал плечо, ловя внимание.       — Пиздец… — выдохнул Пак. Непослушными руками еле вернул пистолет на предохранитель. — У меня вся жизнь перед глазами пронеслась, — нога под сидением безостановочно тарабанила по коврику.       — Ничего, зато взбодрился. Так, всё, прекращай истерить, — приказал Мин. — Погнали к нашим, — и выхватил рацию.       — Да, погнали, — запутываясь в складках одежды, словно мокрыми руками в целлофановом пакете, Чимин достал телефон.       Он рвался как можно быстрее рассказать о произошедшем Чонгуку, даже если от адреналина у него трясутся пальцы, и по клавишам он едва попадёт. Чон точно разберётся в этой буквенной каше. Прочитает, как Чимина от того света отделила пара сантиметров бронированного стекла, как ему жалко было оставлять преследователя живым, о том, как…       А будет ли это Чонгуку теперь интересно?       Чимин сначала даже не понял, что после выстрела самым первым подумал о Гуке. А о ком бы подумал Чонгук в случае опасности?..       Чимин нажал на кнопку включения, но экран не загорелся. Только в уголке замигал индикатор, уведомляя о севшей батарейке.       — Опа… Юнги, у тебя есть провод?

***

      «Вызываемый абонент недоступен или находится вне зоны действия сети…» Снова этот бесячий голос. Чонгук пытался игнорировать волнение, но всё равно каждые несколько минут заглядывал в телефон; напоминал себе: Чимин не новичок и справится с любым дерьмом, а потом снова набирал сообщение с просьбой перезвонить. Какого чёрта происходит? Чонгук убрал телефон в задний карман и поднял плечи, пряча нос в воротнике. Мелкие капли не попадали под козырёк, и крыльцо оставалось сухим, воздух же распускал озноб.       — Давно ты куришь? — Чонгук взглянул на стоящего рядом Тэхёна.       Он тоже заметно продрог после поездки, волосы взлохматились из-за шлема, а сухие пальцы с красными кончиками удерживали дымящуюся сигарету. Он отличался от курящего Юнги. Хён в эти моменты успокаивался и наполнялся философскими мыслями, особенно если выходил по ночам. Тэхён же погружался в себя и обрастал панцирем. Смотришь в эти опустевшие глаза и понимаешь, что их хозяин ушёл куда-то далеко, в свою сказочную долину. Возможно, он на родине, среди звёзд, и нет ему теперь дела до земных страстей. А оболочка, с её кучей недоработок, осталась стоять на незнакомой улице и выдыхать серый дым. Они расположились тут, в километрах от кафе, у пустой урны, и теперь Чонгук ждал, когда он докурит. Сжимая шлем под мышкой, ежился и не понимал, почему Чимин не уследил за телефоном. Круглые сутки его не выпускал, а теперь, когда нужно быть на связи, отключил. Оставалось надеяться, что не специально. Потому что в таком состоянии, в котором он оставил его дома, Чимин склонен творить откровенную херню. Вдруг с ним всё же что-то случилось?       — Раньше бывало, — спустя время ответил Тэхён и шмыгнул носом. — Воровал у Джэ. Просто время иногда пахнет сигаретами. Понимаешь? Хотя нет, — качнул он головой и швырнул окурок на плитку. — Лучше бы не понимал.       Тэхён задавил уголёк носком убитых кед, а после пнул на влажную землю. Он обратил свои глаза, снова живые, к Чонгуку и склонил голову вбок. Снова искал что-то в наполовину спрятанном лице. Парень не решился шевельнуться, действия показались каким-то важным и сокровенным обрядом. Но Тэхён уже перехватил шлем в левую руку и начал осматривать здание. Оно ничем не выделялось среди других на этой улице. Грязно-жёлтые пошарпанные стены, высокие окна, небольшая выступающая крыша. Кто-то будто взял принтер и напечатал кучу одинаковых картинок, а после приклеил вдоль дороги. Но забыл, что от воды бумага размокает. Не так сильно, как сахар, конечно, однако и стены теперь грустно смотрели на лужи и новое незнакомое лицо. Единственно странным для этих картинок показался собачий лай из глубины двора, едва затих грохот мотора. Чтобы увидеть происходящее там, пришлось бы постараться: от боков здания сразу начинался высокий сплошной забор. Калитки не оказалось, но была металлическая дверь, довольно прочная, хоть и без изысков. На другом конце крыльца стояла стремянка. Из-за влажности края ступеней украшали редко свисающие капельки. К её основанию прислонили что-то большое и прямоугольное, обмотанное в рваный тент. На уровне глаз обмякшая записка с плывущими буквами сообщала о поломке звонка.       — Так зачем мы тут? — парень так и не нашёл объяснений для этого места.       — Увидишь, — ответил Чонгук и выудил из кармана связку ключей.       Приложил карточку к замку, с силой дёрнул дверь, Тэхёну пришлось отскочить в сторону, чтобы не получить локтем в живот. Миновав тамбур, они оказались у стойки регистрации. Из глубины коридора сразу разнеслось приглушённое копошение и поскуливание. Вслед за ним собаки устроили жуткую какофонию. Взволнованные шумом, они заражали возбуждением одних и будили гавканьем других, с нарастающей силой привлекая внимание. Коридор тем сильнее темнел к дальней стене, чем громче оказывались голоса. Один особенно громкий и хриплый после каждого «слова» выжидал точную паузу, другой же выделялся своей писклявой постоянностью и был ближе к фойе. Все остальные смешивались в неразборчивую кашу. Тэхён шагнул за Чонгуком к вешалкам, как вдруг тот остановился.       — Здрасьте, аджумма, — поздоровался Чонгук с пожилой женщиной.       Она выбежала из ближайшей комнаты со встревоженным видом, но сразу же заулыбалась, едва увидела парня.       — Ой, здравствуй, здравствуй, дорогой! Давно же тебя не видно было. А ну цыц! — резко рявкнула женщина.       Шум на момент прекратился, но кто-то вновь залаял, поднимая новую волну. Она возмущённо всплеснула руками и неуклюже заторопилась вглубь коридора.       — Мы в приюте, — констатировал Тэхён, подходя к стягивающему куртку Чонгуку.       — Да, — подтвердил он, повесил одежду на металлический крюк и протянул руку.       — Зачем? — Тэхён проигнорировал его жест и только положил шлем на скамейку.       — Приехали к собакам. Мне показалось, они тебе нравятся, — Чонгук быстро пожал плечами.       Говорить, а уж тем более разъяснять что-то, хотелось в последнюю очередь, ведь слепое волнение продолжало пронизывать острыми ниточками. Оно сжимало сердце и мешало глубоко дышать, делало движения дёрганными, а пальцы — ледяными, сдавливало челюсти. Чонгук зашёл за стойку и достал журнал, криво расписался на нужной странице, а после начал просматривать записи. Тэхёна его ответ, очевидно, не устроил.       Помещение вокруг них было чересчур светлым из-за ламп в потолке. У одной из стен устроили что-то вроде гардероба: пара вешалок по сторонам от простой скамейки. Другую часть комнаты оставили в образе зала ожидания. Из рамок на посетителей смотрели фотографии милых и не совсем морд. Каждую Чонгук знал поимённо и не нуждался в коротких рукописных характеристиках. Некоторые псы давно покинули этот мир, но память о них всё ещё хранилась на этих стенах. Ряды фотографий становились всё плотнее из-за новых брошенок, найденных в разных уголках города. Некоторых находил он сам, о других заявляли жители. Каждую из десятков собак объединяло одно: их предали, обрубили все шансы на доверие и вышвырнули на улицу. Все они были особенными и требовали разный подход, душу и тело каждой из них Чонгук лечил вот уже несколько лет. А в последние шесть месяцев едва ли не поселился здесь, каждый день с утра и до глубокой ночи прятался от непривычного мира среди их мокрых носов и тяжёлых лап. Собаки были куда более добрыми и благородными, чем люди. Они всецело отдавались и любили, не нуждаясь в лукавстве и обманах.       Отдельный стенд посвящён новоиспечённым счастливым хозяевам. Тем немногим, кому Чон мог доверить хрупкие судьбы своих подопечных. Диванчик под доской, обтянутый искусственной кожей, выделялся своей новизной. Тэхён едва заметно дёрнулся к нему, будто хотел понюхать, но передумал. И это не показалось странным. Коричневый диван выбивался куда сильнее самого Тэхёна и всё ещё пах заводом. Для этих мест совершенно точно дикий. Всё, начиная от плит на потолке и заканчивая шариковой ручкой, которой Чонгук сделал только что пометку, давно пропиталось собачьим духом. А в первую очередь — заведующая приютом, поприветствовавшая их. Её время протекало настолько близко с собачьими стаями, вплетая одни повадки в другие, что она едва ли не поросла седой шерстью.       — Так, а это у нас кто? — как только воцарилась тишина, она вернулась к ним.       Покрутилась вокруг Тэхёна, будто обнюхивая гостя, и оглянулась на Чонгука. Интерес перекрывал её возраст и будто разглаживал морщины. Время не щадило никого, затрудняло движения, но оказывалось бессильным перед задорным блеском в глазах.       — Это Тэхён, Вы же не против? — Гук отвлёкся от бумажек и наблюдал за растерявшимся парнем.       Неясно, что его так удивляло, но выражение лица показалось Чогуку забавным.       — Нет конечно, дорогой! А Вам, Тэхён, стоило бы…       — Ким Тэхён, — в голове щёлкнуло, и он уверенно протянул руку.       Женщина осеклась, но потом просияла и сжала его ладонь своей.       — Кан Дохён, милый, — Чонгук слабо улыбнулся и отвёл взгляд.       Он помнил: рукопожатия её были необычайно тёплыми и мозолистыми, а доставались лишь избранным. Словно доверие старого пса.       — Ты куртку бы снял, иначе запаришься, — отпустив руку, Дохён указала на вешалку и подошла к Чонгуку. — И всё же, кто это?       Он заколебался, бросил беглый взгляд на обоих и снова вернулся к записям.       — Мой друг, — ответил наконец.       Тэхён замер на секунду, так и не дотянувшись петелькой до крючка.       — Ну хорошо, пусть будет друг, — согласилась женщина.       Она облокотилась о стойку и запихнула руку в нагрудный карман комбинезона, туда, где всегда хранила собачье лакомство. Это своеобразная привычка, одна из многих, — постоянно носить вкусняшки с собой, даже если далеко от приюта. У Чонгука они бессменно заполняли нижний карман на штанах, потому что только там есть заклёпки. Дохён расслабленно стояла, её рука свисала из комбинезона, вместившись только по запястье, а глаза пытливо смотрели снизу вверх.       — А ты где сам пропадал? Мы уже беспокоиться начали.       Он ожидал допроса, знал, что Дохён бывает до неприличия любопытна, но всё равно надеялся отмазаться простым ответом. Чонгук никогда и никому не рассказывал всё о своей жизни. Для окружающих он — единственный сын отца-одиночки, закрытый в себе и всегда готовый помочь, но лишь ей и собакам. Он по максимуму оставался в тени: не щеголял в дорогой одежде, не тратил большие деньги на видные людям вещи; избегал больших и шумных компаний, прятался от серьёзных разговоров о себе и планах на будущее и всё свободное время проводил здесь или дома. Единственный друг — Чимин, знакомый с самого детства, а бесконечные ссадины и синяки, достигающие пугающих масштабов, — нелюбовь этого мира к нему, жестокость одноклассников. Чонгук не боялся показаться слабым и загнанным, лишь бы никто не знал о его настоящей жизни.       — Папа заболел, — не вдаваясь в подробности, ответил он.       Дохён сочувственно заохала. Кажется, повезло, и эта тема попадает под определение «не затрагиваемые».       — Понимаю, дорогой, понимаю, это не погода, а ужас какой-то! Сама со спиной мучаюсь, а Хван, представь себе, лежит с температурой, и вывеску теперь даже повесить некому, замотала во что было, чтоб не вымокла. А я уже не говорю про мешки с кормом! — причитала женщина.       Всё же суть обыкновенного человека в ней сохранилась и вылезала наружу с разговорами о болячках и бесконечными жалобами на них.       — Не беспокойтесь, я всё сделаю. Что с Ёнтаном? Ему стало лучше?       — Ой, да куда лучше, бегает как угорелый, бесится, иди да погляди. А ну-ка, вставай! — Дохён взмахнула рукой, призывая подняться. — Давай! Брось ты эти бумажки! И ты, друг-Тэхён, идём тоже, — женщина подтолкнула Чонгука вперёд, к левой двери. — Я делом вообще-то занята, сидеть тут с вами, — она проводила их задорным взглядом и вернулась в кулинарию.       Часы говорили о том, что уже давно настало время кормёжки.       Чонгук дождался Тэхёна и дёрнул за ручку, представляя взору маленькое помещение с раковиной и проходом в другую комнату. Вторая дверь обита чём-то вроде тёмной кожи, перекрывающей все щели у петель и пола, она не пропускает ни шум, ни сквозняк и создаёт ощущение полной обособленности. Пол и стены чуть выше середины выложены белой блестящей плиткой. На раковине стоял наполовину заполненный мылом дозатор с изображением каких-то цветов, левее — пёстрое полотенце на крючке с рожицей мультяшной обезьянки.        — К щенкам с грязными руками нельзя, — предупредил Гук, а после указал на коврик у второй двери. — И сними обувь. Они не привитые, могут подхватить что-нибудь.       Тэхён кивнул, принимая условия. Сбросил кеды с замятыми пятками и босиком подошёл к раковине. Пока Чонгук вытирал руки, сунул кисти под воду и шикнул, обжёгшись.        — Так почему мы тут? — переспросил, настраивая температуру. — Что тебя связывает с этим приютом?       Чонгук засомневался и надул щёки. Стоит ли ему говорить? Из всех людей за стенами приюта о его волонтёрстве знал только Чимин: они несколько раз приезжали сюда вместе. Дома же Чим с интересом выслушивал его забавные истории, кутаясь вечерами в плед на диванчике, пока Чонгук пытался сообразить приемлемый ужин на двоих. Просвещать ещё кого-то казалось странным. Будто по какому-то негласному кодексу неприлично заниматься помощью, если ты убийца. Но Чонгук находил свою отдушину здесь, даже не надеясь быть понятым. Чимин поддержал, но ведь это Чимин. Он всегда поддерживает, независимо от идеи. А теперь вот: новый человек, реакцию которого невозможно предугадать.       — Я спонсирую этот приют, — выпалил Чонгук. — Ну точнее не совсем я, — исправился, протягивая полотенце и незаметно высматривая реакцию. — Высылаю деньги под видом анонимного фонда, иначе возникло бы слишком много вопросов.       Лицо Тэхёна, как и прежде, не выдавало его эмоций. Он подошёл к двери, оглянулся на Гука и указал подбородком на ноги.       — Ты сам разуваться будешь?       И всё. Ничего больше, будто ему не так уж и нужен был ответ. Зачем тогда задавать вопросы?       Вторая комната походила немного на детский уголок, и, встав на тёплый пол, Чонгук пересёк невидимую границу. Здесь по углам растащили цветные мячики и канатики, в шкафах за дверцами лежали поводки, маленькие ошейники с бубенчиками, расчёски, а воздух пах молоком и шерстью. Ни на одной полке, в домике и даже в серых тенях не было боли и страхов. Место себе тут находили мягкие лежанки с погрызенными и обслюнявленными краями, шум сдвигаемой миски, которую слишком усердно вылизывают, и бесконечно добрая пушистая забота. В стороне стояла сплошная белая перегородка, копошение и чавканье за ней прекратилось, едва закрылась дверь. Сначала показалась пушистая коричневая мордочка, а через секунду со звенящим тявканьем выскочило порядка пяти щенков и налетело на гостей. Они неистово махали хвостиками, так что ходуном ходило всё тело, подпрыгивали и цеплялись передними лапами за штанины до тех пор, пока не снесут друг друга. Один из всей неразберихи увязался за щиколоткой Тэхёна, обнюхивая и смешно выдыхая воздух. Чонгук с трогательной улыбкой почёсывал и гладил всех, кто попадал под руки, приветствовал, хоть голос и терялся среди общего гомона. Щенячий восторг наконец поутих, оставляя за собой перевозбуждённых малышей, что начали растаскивать игрушки, отнимать друг у друга и сваливать в ноги Чонгуку. Но парень только легко стукнул пальцем по одному из высоких лбов и отошёл к ширме проверять миски. Не дождавшиеся взаимности, они теперь заигрывали с Тэхёном, на что он неумело отвечал, водя канатом перед мордочками и откидывая к дальней стене.       — Ну что, Ёнтан, показывайся, — Гук сел посреди комнаты и подозвал одного, на что среагировало сразу трое. — Эу, я звал Ёнтана, кыш, хулиганьё, — усмехаясь, он подхватил самый маленький коричневый комочек и осторожно отодвинул остальных. — Вон вам новая добыча на растерзание.       Тэхён сел поодаль и начал мелко махать растопыренной пятернёй по полу.       — Лучше возьми игрушку, иначе потом будут на руки бросаться, — Чонгук подкинул ему растерзанную тряпичную белку и начал, наконец, осматривать лапу Ёнтана.       На самом деле ничего серьёзного не произошло: пару недель назад шпиц погрызся с Холли из-за лакомства. Их успели вовремя разнять и избежать серьёзных травм, но пудель успела цапнуть за заднюю лапу. Признаться честно — Чонгук слишком сильно переживает за здоровье подопечных, так что и в этот раз раздул из мухи слона. Ранки от зубов практически зажили, а сам щенок не испытывал никакого дискомфорта, судя по резвой беготне. Более того, никаких стычек с Холли больше не происходило.       Она, в свою очередь, перевесилась теперь через ногу Тэхёна и пыталась достать до чужого хвоста, клацая пастью в воздухе. Каждый раз мимо. Чонгук почесал Ёнтана за ушком и притянул к себе изжёванный канат. Пятнистая дворняжка по кличке Яффи сразу начала догонять, но плюхала передними лапами дальше, чем нужно, отчего походка казалась забавной. Тэхён хихикнул, привлекая внимание Гука. Следы его отстранённости остались за двойной дверью, а глаза, влюблённые и узкие от улыбки, наблюдали за малышами. В прикосновениях он дарил им всю нежность, на которую только был способен, играл, будто перед ним самое ценное и хрупкое в мире сокровище. Не хватался, но шутливо догонял, дул на уши и морщил нос, когда щенок пытался поймать воздух и облизнуть губы. Он будто совершенно забылся, растворившись в этой беззаботности. Щенкам абсолютно всё равно на то, что ты делал раньше и какие беды творятся вне их комнатки, главное, что у тебя добрые руки и приятный запах, от которого не тянет чихать. Они будут радостными, даже если ты не принёс что-то вкусное, и почувствуют грусть, сколько бы масок ты не нацепил. Для них не существует горя страшнее опоздавшего обеда, а разодранная игрушка только подтвердит их победу в отважном бою. Собака — лучший врач и сразу же лекарство для измученной души. Тэхён чувствовал это. Знал. Наверное, с самого детства, а значит имел чуточку больше шансов на счастье. Он напоминал Чонгуку его самого, впервые встретившегося с такими чудаковатыми созданиями, и просто идеально вписывался в этот добродушный мирок. Когда парень заботливо помог Ёнтану убрать зацепившуюся за коготь ниточку, Чонгук не смог сдержать улыбку.       — Обычно их по весне больше, — отметил Гук. — Ты бы видел ту ораву, когда я в первый раз пришёл. Взрослых хоть в вольеры во дворе выпускают, а эти засранцы только тут, пока не подрастут, да? — Яффи замахала хвостом, когда к ней обратились.       Тэхён кивнул, не отвлекаясь. Он обнял Ёнтана и опрокинулся вместе с ним на спину. Шпиц с непривычки распластался на груди, но, едва почувствовал, как та потрясывается от беззвучного смеха, пополз к лицу.       — Наверное, я неправильно ответил на твой вопрос, — задумчиво протянул Чонгук, помолчав немного. — Всё дело в том, что… В общем, деньги, которые мы зарабатываем — грязные в самом худшем значении слова. Да ты и сам это понимаешь. Сначала я подумал, что, вложив их в благотворительность, я хоть немного искуплю свою вину. Нашёл еле живой приют, но на сайте даже не оказалось ссылок со счетами, так что я решил приехать сам. Ну и вот, — Чонгук развёл руки. — Мне стало попросту больно, когда увидел, в каких условиях живут бедные животные, а потом уж привязался. Не знаю, что-то в них есть, куда более чистое и живое, чем в людях.       Слова зависли в воздухе, медленно спускались на поверхности и сознание, будто пар от сухого льда. Тэхён вздохнул, чтобы заговорить, и сдул невесомую белую вуаль.       — Вас называют Чертятами, — задумчиво протянул он в потолок, поглаживая блаженного Тана. — Но ведь даже приспешники Сатаны были когда-то ангелами. Может и у тебя были крылья? — он повернул голову и взглянул на Чонгука. — Просто у тебя их отняли и прогнали с неба, — а потом придвинул щенка ближе и сделал вид, будто хочет укусить. — Они милые, пахнут теплом и нежностью, а ещё дурашливо бегают. Нужно быть беспросветным слепым, чтобы не улыбаться им в ответ, а ещё конченной тварью, чтобы причинить боль, — Чонгук не успел задуматься над этими словами, потому что Тэхён продолжил. — Я практически не помню своего детства с момента, как Долбяки взяли меня к себе, но особенно больные моменты всё равно сохранились. Это было ещё до того, как Джэ меня нашёл. Мне было очень одиноко, а недалеко от наших зданий как-то затерялся щенок. Он был немного похож на Ёнтана, такой же добрый и пушистый, но чуть больше. Я звал его Суншим, а он облизывал мне щёки и приносил палки, мы играли вместе, когда мне удавалось сбежать, а ещё я воровал для него еду, хотя даже сам никогда не наедался. Мы были так счастливы вместе, но как-то раз… Один раз кто-то узнал, куда я хожу, и нашёл Суншима. Он решил показать его всем, высмеять мою слабость. Эта тварь чуть ли не волокла его за загривок, когда он визжал от боли, — лицо Тэхёна исказилось в ненависти, а голос надломился. — Туда пришёл Бачим, ему всё рассказали, и он, этот урод, он сказал… Он стал заставлять меня избавиться от Суншима, сделать ему больно. Все, кто там был, не давали Суншиму убежать и пинали, а меня толкали, чтобы не мог спасти его, — Тэхён сел, сгорбился над Ёнтаном, пряча дрожащие пальцы в его шерсти. — Этот малыш единственный меня любил, доверял и… Я не мог, просто не мог ничего сделать. Тогда Бачим схватил его и сунул мне в лицо, я никогда, понимаешь, никогда в жизни не видел, как плачут собаки. А Суншим плакал и смотрел на меня, он не умел говорить, но всё равно… Я чувствовал, что ему очень больно, но не мог ничего сделать, а Бачим каждый раз повторял мне на ухо, что нельзя привязываться, что… — Тэхён закрыл ладонями уши Ёнтана, на что он непонятливо вздёрнул мордочку, — что блохастые шавки — вредители и не заслуживают ничего, кроме смерти. И когда я сказал, что люблю Суншима, он… Он швырнул его на землю, а кто-то сжал мою голову так, что я не мог отвернуться, и Бачим… — Тэхён зажмурился и изо всех сил замотал головой, он не мог заставить себя говорить.       Чонгук едва не задохнулся. Ему казалось невозможным даже представить, что чувствовали маленький Тэхён и его щенок. Ёнтан заскулил и стал облизывать руки, а после — сжатые от боли губы, оставляя мокрые следы на коже. Тэхён наклонился ещё ближе и уткнулся в пахнущую шампунем шерсть, а под его локоть попыталась подлезть обеспокоенная Холли. Они понимали его и скорбели вместе с ним. Умные глазки Яффи взглянули на Чонгука, и она потянула его за рукав, просила сделать что-то. Но Гук не был уверен, что Тэхёну сейчас станет легче от прикосновений чужого человека. И не знал, что мог бы ответить. Так что просто сидел в тишине, пока внутренние органы разрывало от бессилия перед чужой жестокостью. Он тратил уйму сил, чтобы помочь, пока кто-то убивал ни в чём не повинных созданий.       — Я всей оставшейся душой ненавижу чужую боль, — тихо произнёс Тэхён. — И больше никогда не хочу причинять её кому-то. Но ещё больше я ненавижу этих людей, понимаешь, о чём я? — он не поднимал головы, но Гук всё равно согласно промычал. — Значит ты не так слеп, раз остался.       Гук не произнёс более ни слова об этом — они показались ему неправильными и неуместными. Он дал Тэхёну время собраться с мыслями и поделиться ими с щенками, а потом попросил о помощи. Чонгук знал, что он не откажет, поэтому именно спросил: «Ты можешь мне помочь перетаскать мешки с кормом из кладовки?». Чонгук собирался сделать всё сам, потому что не ожидал такого разговора. Но теперь нужно было забрать боль Тэхёна от расковырянной старой раны. Гук вышел из комнаты лишь после того, как удостоверился, что Тэхён снова может спрятаться за безразличием.       Через какое-то время они снова мёрзли на крыльце. Чонгук, ловя равновесие на стремянке, с оглушительным рокотом сверлил дыру в кирпиче. Пыль летела не так сильно, как в засушливое время, но сверло всё равно приходилось опускать в стакан с водой. Его карман оттягивал вес металлических штырей, а за ногу то и дело цеплялся провод перфоратора. Снизу Тэхён, сам предложивший на этот раз помощь, разматывал вывеску и придерживал лестницу, чтобы Чонгук не грохнулся на плитку. Щит оказался расписанным под тёмную древесину с объёмными жёлтыми буквами. Под надписью с названием приюта красовался отпечаток огромной собачей лапы. Тэхён упёрся спиной в стремянку и ощупал его. Холодный прочный пластик с полупрозрачными белыми бортиками. Он запустил палец в щель между основанием и нащупал твёрдый прямоугольник, а потом отодвинул от себя край вывески и рассмотрел с задней стороны. Здесь железо покрасили в однотонный коричневый, снизу из отверстия торчал провод. Когда Чонгук снова на время перестал сверлить, Тэхён вскинул голову.       — Так она светится?       — Ага, — кивнул Гук. — Но с этим пусть уже Хван разбирается, я в электрике никакой.       С величайшими усилиями под руководством сдавленного голоса Чонгука они всё же повесили вывеску, а потом решили отойти на пустую дорогу, чтобы оценить работу. Гук набросил капюшон и с надеждой в тысячный раз проверил телефон. Единственное слово рядом с фотографией котёнка: «Прости». Сердце пропустило удар, он судорожно набрал номер, но не услышал ничего нового. Металлический женский голос. Никто из хёнов не заходил в сеть за последние часы, а на Чонгука снова начала накатывать тревога. За плечом шмыгнули носом.       — Хватит, — спокойный негромкий голос. — Чонгук, прекрати своё паникёрство, ты вообще-то ещё здесь.       Он обернулся на Тэхёна, прячущегося за связанными шнурками кофты, и выдал какую-то истеричную нотку. Перед ним не Чимин, но человек, стащивший его привычку. Или же Тэхён всегда так делал? Чонгук мысленно досчитал до десяти, глубоко вдохнул и наконец посмотрел на фасад здания. Ему действительно нужно находиться здесь.       Край тента свесился с крыльца и покачивался, показывая кусок чьего-то имени. В окнах детской погасили свет — Дохён закончила обход и, как всегда, заботливо создала лучшие условия для дневного сна. Гук спрятал руки в карманы и наткнулся на шуршащую обёртку батончика, которые Кан предложила парням за помощь. Тэхён съел свой сразу, едва она вернулась в приют, а вот Гуку было не до этого с наполовину вогнанным в стену штырём. Даже без подсветки жёлтая лапа напоминала солнышко. Будто озорной мальчишка нарисовал его на полях тетради. Теперь их крыльцо хоть немного отличается от вереницы таких же, а скоро и вовсе получит свою собственную звезду, что не боится ни туч, ни ночи. Чонгук отстранённо кивнул и закинул руку на плечи Тэхёна.       — Ну что, мы молодцы, — сообщил удивлённому лицу, с усилием произнося слова. — Большое спасибо, Тэхён, — и, возможно, ему показалось, но на щеках проглянул лёгкий румянец.       Чонгук поспешил отступить, взгляд, однако, не отвёл.       — Но мы не совсем за этим сюда приехали. Вообще-то сегодня праздник.       — Праздник? — Тэхён спрашивал это скорее у вывески, чем у Гука. — Какой же?       — Годовщина смерти.       И даже если Чонгуку не показалось, и Тэхён правда покраснел, то сейчас на нём уж точно не осталось и следа от светлого удивления и смущения. Гук мысленно извинился за это.