Баблминт

Ты сам выбрал путь воина. Довольно ныть уже, тебе не гоже. Это самосожжение испепелит, но, увы, не поможет. Гложет оскалом тоска — и патрон, что в стволе у виска Ожидает, когда ты сорвёшься и не уберёшь уже палец с курка.

Пицца — Под водой

…

      На пороге Чонгука встретила уже свернувшаяся коричневым лужа крови. И это добивало и без того расшатанные нервы. За всю дорогу до дома ему ничего не объясняли. Юнги в определённый момент начал его игнорировать, а Тэхён не проронил ни слова с момента убийства Бачима.       Их траур заставлял вспоминать о смерти Лисы. Перед его глазами стояла картина, где он накрывает её полупрозрачное тело простынёй. Где в последний раз видит посиневшие губы, так часто связывавшие его имя со словом «нахуй». Где земля с грохотом ударяется о деревянную крышку гроба.       От этого было бесконечно холодно.       Стоя перед дверью, Чонгук вдруг понял, что ему страшно заходить в дом. Он поднял глаза к небу, которое своей темнотой сливалось с болью. В окнах не горел свет. Сквозь шторы невозможно было различить ни единого движения или эмоции.       Юнги безжалостно и резко распахнул перед ними дверь.       Но не стал подгонять, и это на него не похоже.       Оставалось только сделать шаг вперёд и узнать о том, что случилось в их отсутствие. Именно этого Чонгук и боялся. Подозрения не позволяли сдвинуться с места.

…кто-то умер…

      Это чувство нельзя ни с чем спутать. Его хотелось игнорировать и ненавидеть собственную интуицию.       В попытке найти силы для этого рывка Чонгук оглянулся на Тэхёна. Стало только хуже. Тэхён встретил его взгляд выученным безразличием.       В последний раз вдохнув своё неведенье, Чонгук, сдерживая усиливающийся страх, зашёл в прихожую. Дом сразу же закружился вокруг него прошлым и потерями. Он был глухим и сумрачным.       Вошедший следом Юнги, обогнув его, прямо в обуви направился на кухню. Снова как тогда, ведь на мысли о чистоте не оставалось сил. Следуя за ним, Чонгук чувствовал у себя за спиной Тэхёна, отстающего всё время ровно на два шага.       Высасывая последнюю надежду, на столешницу опирался потухший Хосок в белоснежном халате и штанах. Сокджин в белой рубашке сидел лицом к выходу и бесцветно смотрел на Чонгука поверх сплетённых пальцев. Намджун даже не обернулся. Он неподвижно царапал глаза белыми бинтами.       Их было всего трое. Никто не говорил. А белый цвет в Корее считается траурным уже бог знает сколько лет.       Чонгук почувствовал, как у него трясутся руки.

…бред…

…Чим у себя в комнате… …он же заболел…

…ему просто стало немного плохо, и он остался там…

      Вслед за руками Чонгука начали подводить ноги. Он медленно опустился на стул, впиваясь во всех по очереди перепуганным взглядом, пока сердце заходилось словом «бред».       — Да скажите вы уже хоть слово! — потребовал он, ощущая паническую недостачу Чимина рядом.       Намджун поднял на него мутные покрасневшие глаза, и Чонгуку захотелось отшатнуться от них. Сбежать. Забыть и никогда не помнить о том, что Намджун умеет плакать.       — Где он? — Чонгук неверяще мотнул головой, с ужасом снова оглядывая всех вокруг, — Где Чимин?

…боже, это же очевидно…

      Он остановился на Юнги и Тэхёне, подпирающих дверной проём с обеих сторон. Один — со скрещёнными руками, другой — с засунутыми в карманы. Они оба вливались в общий траур даже без белой одежды.

…хоть слово…

      — Чонгук, — мягко позвал его Хосок. — Пожалуйста, выслушай меня спокойно.       И это подорвало Чонгука вскочить на ноги, пока Хосок произносил: «Чимин…». Он, будто убегая от того, что может услышать, кинулся в коридор.

…Чимин у себя в комнате, отдыхает…

      Он старался как можно скорее добраться до второго этажа. Убедиться собственными глазами, что ему все врут. Чонгук ворвался в комнату, пропитанную теплом и запахом миндаля. Но встретили его лишь персонажи на постерах.       Он начал задыхаться. Реальность снова уползала от него, смешивая всё вокруг, заставляя потеряться в панике. У него кружилась голова. Он спотыкался о ступени, пока сваливался обратно вниз. Кто-то поймал его, не давая грохнуться с лестницы, но он оттолкнул этого человека.

…Чимина ранили…

…он лежит в медпункте и совсем скоро поправится…

      Чонгук ввалился в воняющее лекарствами помещение. Среди аппаратов, склянок и бинтов стояла бело-голубая кровать. Он остановился в дверях, неотрывно смотря на Чимина. Искал хоть малейший признак жизни.       — Привет?..       Но даже вокруг него была мёртвая тишина — не светился, не пикал ни один прибор.

…бред…

      Чонгук не верил. Никому. Не верил даже молчащему Чимину, не верил слишком знакомому голубом цвету губ, сливающемуся с волосами. Он отчаянно пытался вдохнуть хоть немного воздуха.

…Чим не умер…

      Но тот не двигался. Чимин был бледным настолько, что казался практически прозрачным. Чонгук сделал пару шагов вперёд и тут же оступился, падая на колени перед бортиком койки.       — Чим, — он вцепился в его руку, — прекращай, это не смешно!       Его пальцы обжёг холод. Чонгук вскочил и заорал ему в лицо:       — Чимин! — он не верил, не мог поверить, он просто сошёл с ума и враз ослеп. — Пак, мать твою, Чимин!       — Гук, он… — попытался влезть Хосок.       — Нет! — Чонгук с силой отпихнул от них Хосока. — Чим, блять, моргни хотя бы!       — Чонгук!       Но он никого не слышал. Он встряхнул Чимина за плечи, как безвольную куклу со слипшимися ресницами. Не получив никакой реакции, Чонгук оттолкнул и его, так что койка врезалась в стену.       Всё это было неправдой. Он не мог позволить ещё хоть кому-то из них умереть.       Чонгуку хотелось разрушить всё и всех, каждый предмет вокруг, будто это смогло бы воскресить Чимина.       Словно обезумивший, он кинулся в противоположную сторону и с грохотом опрокинул стол, так что по полу разлетелись сучки, ножницы, рассыпались жёлтые аскорбинки, убегая в щели у плинтуса и под кровать. Он схватился за край шкафа с медикаментами, стёкла зазвенели, грозя разлететься на осколки, но кто-то жестоко вцепился в его живот и дёрнул на себя.       — Тэхён, забери его! — гаркнул Юнги над ухом, пока Чонгук продолжал попытки вырваться.       Его с руганью и тумаками заломали и поволокли на улицу, будто психбольного в смирительной рубашке. Чонгук орал. Проклинал всех и каждого. Сшибал всё, до чего мог дотянуться по пути.       Ему связали чем-то руки и бросили на заднее сиденье машины. Тэхён сел за руль, стойко выдерживая поток мата и пинки по спине.       Всю дорогу он не унимался, будто чем сильнее он будет ненавидеть и разрушать этот мир, тем быстрее все сознаются, что пошутили над ним. В какой-то момент Чонгук окончательно охрип и мог только сипеть.       Его за ноги вытянули и потащили к дому, пользуясь иссякающими силами. Только внутри Чонгуку удалось вырваться, сбросить с себя верёвку и запустить её вместе с курткой в лицо Тэхёна. Тот успел увернуться, отбрасывая их на пол.       Тэхён стоял так, будто был готов в любой момент кинуться в бой с разъярённым быком. Он притих, держал пальцы полусогнутыми — одно движение, и они сожмутся в сбитые кулаки — выжидал, что будет происходить дальше.       Чонгук круто развернулся, отправляясь на кухню. Тэхён следом. Он наблюдал, как стакан наполнялся водой, не доверяя внезапному смирению.       Чонгук сделал всего несколько глотков. Его раскрасневшееся лицо в секунду скривилось. Он вскинул руку, замахиваясь, и с силой швырнул стакан об пол.       Со звоном во все стороны разлетелись осколки, плитку залило водой, Тэхён отскочил назад, спасая ноги.        Совершенно нечеловеческий взгляд скакал от стены до стены, спотыкаясь о вещи и мебель. Искал, что может уничтожить следом.       Им обоим одновременно попалась на глаза полароидная фотография на краю диванчика.       Кипящий и пунцовый Чонгук двинулся к ней, но Тэхён преградил путь. Не позволяя оттолкнуть себя, он схватил Чонгука за запястья, изо всех сил не давая отбиться.       Тэхён проигрывал. Он прижал Чонгука к стене, но отсчитывал секунды до того, как без сил свалится ему под ноги грудой костей и кожи.        Менять тактику или пропасть под адской волной, смывающей всё на своём пути.       Он решился на отчаянный шаг. Спасти себя как раньше, разрушив при этом только начавшую заживать психику.       Тэхён быстро сменил хватку и сжал одной рукой волосы на затылке Чонгука.       Быть может ему повезёт? Вдруг будет не так больно, как от рук Бачима?       Он приблизился к горящему лицу Чонгука, ощущая на себе его жар, и поцеловал. Тэхён делал это агрессивно, попутно пытаясь защититься другой рукой, кусался, пропихивал язык Чонгуку в рот, вынуждая отвечать.       Чонгук оказался сбитым с толку. Он застыл всего на долю секунды, воспринимая извне попытки докричаться до его сознания, а потом вновь ослеп.       Всё его внимание, вся его сила теперь были направлены только на Тэхёна, и тот понял, что провалился.       Спина Тэхёна вписалась в дверной косяк и заныла от остроты угла, а Чонгук уже одним порывом снял с него кофту. Вскрик вырвался от впившихся в плечо зубов, а чувства сгинули, кидая бороться в одиночку.       Тэхён подался вперёд и в ответ проехался укусом по солоноватой коже Чонгука, пихнул его локтем под рёбра, роняя на диван.       Защитился, убрал себя с позиции «жертвы». Впервые в жизни.       В темноте комнаты легко было потеряться, но Тэхён, даже не обратив на это внимания, проворно запустил ледяные пальцы Чонгуку под футболку. Он приподнял её и провёл языком по животу. После чего заскрёб по влажному следу ногтем от ремня до самых рёбер, до распалённой грудной клетки, оставляя розовый порез.       Чонгук закинул на него ногу, пытаясь подмять под себя, подчинить, но Тэхён лишь забирался выше. Он очертил два ребра, медленно, в своём личном темпе, сохраняя жалкую горсточку сил, выкраденную у возбуждения.       Однако Чонгука это только сильнее провоцировало, дразнило. Он подхватил Тэхёна под руки и дёрнул на себя, тот потерял равновесие, ложась своей грудью на его, и сразу же провёл носом от ключиц к шее, прислонился губами, втягивая кожу.       Чонгук сжал его бок, обрекая на синяки, и всё-таки смог подобраться к лицу. Скользнул свободной рукой по шее, к затылку. Тэхён в момент ослаб, теряя способность к дыханию, чувствуя, как следом за тяжестью внизу живота его член наливается кровью. Он обмяк, неспособный дальше опираться на руки.       Чонгук оскалился его реакции. Притягивая, припал к губам.       Не поцелуй. Укус.       По рту растёкся привкус металла.       С каждым прикосновением они обжигались всё сильнее, разжигая лёгкие и сердце, кружа голову, согревая вечно холодные осенние руки.       Чонгука разрывало от противоречий: сила, с которой его удерживал на месте Тэхён, и его изнеможённое тело; боль, убивающая его изнутри, и страсть, переполненная энергией, злостью; слабое ощущение неправильности и перекрывающее все другие чувства животное желание.       Он переложил руку на его поясницу, рассекая кожу царапинами. Тэхён со стоном упёрся лбом в его плечо (возбуждение или боль?), провёл коленом по бедру и стал медленно потираться им о пах. Чонгук ещё сильнее сжал пальцы, не понимая, хочет притянуть его ближе, чтобы продолжать тонуть в медлительном возбуждении, или оттолкнуть, лишь бы двигаться быстрее и больнее.       Чонгук горел и обугливался. Раскалывался мучением и сбитым дыханием. Пытался убить свой разум.       Тэхён раздел его и разодрал бедро, а Чонгук, разрывая оставшиеся голосовые связки, кричал в подушку. Хотя на самом деле хотел задушить себя ею.       Слезая с Чонгука, Тэхён начал снимать с себя джинсы, держащиеся на нём только благодаря ремню. Почувствовав свободу, Чонгук сразу же накинулся на него и уложил у себя между ног.       Нависая сверху, он вырисовывал на его теле болезненные узоры, оставлял засосы один за другим, ведя от соска к паху. Не дойдя до конца, он возвращался обратно, завершал линию слюной, проводя языком по животу и рёбрам Тэхёна. Повторяя его действия.       А потом начинал снова, только уже от другого соска.       Он сводил с ума, пока Тэхён цеплялся за его плечи и задыхался. Пока собирал пальцами на ноге простыни под ними, изнемогая от нетерпения.       — Прекрати, — простонал Тэхён под ним и притянул его голову к себе, легко прикусывая мочку уха.       В ответ Чонгук поднёс ладонь к его рту. Тэхён тут же прильнул к ней языком, смачивая. Его чувствительную кожу на шее обдало горячее дыхание, а по всей длине члена прошлись едва согревшиеся пальцы, лишь слегка сжимая.       Он чувствовал, что скоро окончательно свихнётся и набросится на Чонгука.       Вернее нет. Сам прикоснётся к себе, лишая их обоих возможного удовольствия.       Больше не способный терпеть, Тэхён приподнял бёдра, самостоятельно толкаясь ему в ладонь. Чонгук обхватил его член чуть плотнее, ускоряя темп.       Тэхён был на грани, Чонгук добивал его, обводя пальцами кадык, носом проникая к затылку и обратно.       Хватило всего минуты горячих вздохов, чтобы Чонгук смог ощутить на пальцах сперму.       Он не позволил Тэхёну отдышаться, теряя контроль над собой. Над своей ненавистью к этому миру. Когда влажная горячая рука прикоснулась к его члену, он оставил последнюю каплю любви поцелуем на щеке Тэхёна, после чего тот оказался лицом в одеяле в попытке опереться на локти. Чонгук не видел ничего, когда, как последняя скотина, входил в него.       Он двигался резко, будто пытался умереть и убить вслед за Чимином.       Он не знал морали и клятв, он хотел закончиться прямо здесь и сейчас.       Он шипел, толкаясь быстрее, и тяжело пытался отдышаться, замедляясь. Согнутая спина Тэхёна перед ним рябила позвонками, а сам он затыкал себя, кусая плед, чтобы не вскрикивать от боли. Но Чонгук оглох. Не способный больше терпеть, Тэхён вывернулся и ногой оттолкнул его от себя.       Только падая в пучину из боли и простыней, Чонгук осознал, что плачет.       Не принимая своей отвратительности, он продолжал мастурбировать. Растирал свой член, утыкаясь лицом в локоть. Хлюпал рукой и шмыгал носом, терял стоны в стенаниях, завывал.       Топорно стремился почувствовать наслаждение, но слишком громко материл себя и каждого знакомого в мыслях, чтобы почувствовать хоть что-то ещё.       Когда вся страсть, ненависть, истерия и отрицание сошлись в одной точке, по щелчку закончился мир. Чонгук зарылся лицом в какую-то ткань и затих.       Только одна минута, чтобы переродиться из гнева в усталость. Со стуком сердца в висках. Со слезами на лице. Со спермой на коже.       А потом ещё один круг ада.       — Зачем?.. — просипел Чонгук, соскребая с черепушки осознанность. — Зачем я это сделал?..       В порыве саморазрушения он разодрал чужую душу. Но понял это, только когда стало поздно.       — Тэхён, прости меня, прошу, прости, — умолял он в попытках разглядеть его сквозь слёзы. — Тэхён, пожалуйста…       Но не видел. Рядом с ним никого не было. Чонгук остался один в тёмной холодной комнате, не зная, куда можно деть своё бесполезное тело.

ты потерял его, идиот.

он не простит.

ты поступил с ним так же, как Бачим.

ты потерял всех.

      — Тэхён, пожалуйста, прости, — он задыхался, захлёбывался и замерзал без одежды.       Выкидыш, жертва аборта, успевшая отрастить сердце.       Его придавливало мучение, он не мог найти даже худи Тэхёна, брошенное им на край дивна. Безвольно съёжившись, он пытался перестать дышать.

ты способен только разрушать.

иначе стали бы люди называть вас Чертятами?

ты убил Чимина.

ты уничтожил Тэхёна.

      Ему оставалось только сгинуть вслед за ними.       Но вдруг диван недалеко от него промялся под чужим весом, и к телу прикоснулись тёплые руки.       — Прости меня, — Чонгук вцепился в запястье, пока оно не ускользнуло в вечную пустоту.       Его укутывали в тёплый тяжёлый плед.       — Прощаю, — сразу же прошептал Тэхён. — Зачем ты паникуешь? — он уложил голову Чонгука на свои колени и уткнулся носом в волосы. — Я же не ушёл.        Тэхён взял его руку в свою. Задел пальцы золотым кольцом.

ты обещал защищать Чимина.

они верили в тебя.

слабак.

      Десятки, сотни голосов: надменные, обвиняющие, грубые, нагоняющие новые волны боли и отрицания, презирающие его существование, жестокие, терзающие избитую душу.

ты обещал, что умрёшь вслед за ним.

      — Говори, — просил Чонгук. — Пожалуйста, говори, иначе я оглохну.       — Хорошо, — согласился Тэхён. — Ладно, но нормально говорить я не умею, сам же знаешь…       Чонгук зажмурился. Он не мог больше терпеть ни единого предмета вокруг себя. Ему было больно даже от отдалённого тусклого света в ванной.       Он пытался не чувствовать ничего, кроме Тэхёна за спиной. Ничего, кроме его тепла и спокойствия. Пытался представить, что он ни за что не отойдёт больше, чем на два шага. Что он не убил его доверие.       Что Чонгука не бросят здесь на съедение демонам.       Тэхён накручивал на пальцы локоны его волос и гладил по голове, разгоняя своим мягким голосом чужие. Описывал стол, говорил о рассветах и грозах, о мечте забрать Ёнтана.       — Странно, я могу обойтись вообще без чего угодно, но только не без футболок, и маек, и всякого такого. То есть если верхняя часть тела у меня открыта, то ощущение, что я совершенно уязвимый. А на пляже ты что, не был? — изобразил он шёпотом чужой голос. — Не-а, не был. Ни разу.       Чонгук забывался в его бреднях и образах. Он отключался, но боялся засыпать. Боялся открыть глаза, но всё равно старался быть в сознании.       По окну ударили несколько капель. Это дождь пришёл оплакивать смерть Чимина. Ветер усиливался, сбивая его с пути, а дробь учащалась, раскалывая слух. Сейчас для Чонгука это были выстрелы, залпом покрывающие дом.       На кухне загудел холодильник. Щёлкнул, похожий на микроволновку, и притих.       Чонгук сильнее стиснул ладонь Тэхёна, снова возвращаясь к его голосу.       Ему становилось спокойно в его объятьях, но за их пределами, даже в собственной голове, поджидала бескрайняя туманная скорбь.       Тэхён вдруг замолчал.       Чонгук сразу же сжался, чувствуя мурашки по всему телу.       — Давай уедем?       — Уедем? — Чонгук нахмурился, слабо переспрашивая.       Он с трудом воспринимал информацию.       — Да. Вместе прекратим всё это, — с измотанным энтузиазмом зашептал Тэхён. — Заново научимся жить, ты будешь ухаживать за собаками, а я — рисовать, — он будто рассказывал строжайший секрет, задевая кожу за ухом губами. — Ты знаешь языки, свалим в другую страну, и нас никто не достанет.       Чонгук еле волочил язык, надеясь, что сказанное вообще возможно понимать.       — Звучит бредово и невозможно.       Тэхен оставил на нём невесомый поцелуй.       — Ты же сам сказал говорить даже бред, — его голос чуть улыбнулся.       Чонгук, сощурившись, повернулся к нему, посмотрел на уставшие глаза и распухшую от укуса губу.       Он видел его перед собой, чувствовал вокруг себя. Не смотря на то, что нарушил самый страшный запрет.

…одиннадцать лет…

      И вдруг осознал.       Тэхёну не жалко даже этого, потому что он поверил Чонгуку. Он доверил ему самое ценное — себя — и сейчас изо всех сил старался сохранить их обоих. Даже такой ценой.       Он готов хоть всю ночь просидеть так, даже если утром не сможет разогнуть спину. Только бы не оставлять Чонгука одного.       От этого становилось жутко ровно настолько, насколько и тепло. Он был искренне благодарен.       — Живая мысль? — сипло спросил Чонгук.       — Да, — кивнул Тэхён.       С невообразимым усилием он смог слезть с его колен и мягко толкнуть в грудь, призывая лечь. После чего, уложив голову Тэхёну на плечо, прошептал:       — Значит именно так и нужно поступить, — начиная проваливаться в сон.       Тэхён гладил не то его шею, не то щёку, пока сознание неумолимо возобновляло свои издевательства.

***

      Чонгук проснулся с сухим языком и простуженной носоглоткой. Раскинувшийся на весь диван, он растерял плед и постепенно начинал зябнуть. Осторожно перевернулся на бок. Сел, ощущая, как всё тело ломит, будто под гусеницами танка.       Вокруг снова воцарилась кромешная ночная тишина.       От лёгкого ветерка плавно раскачивался край тяжёлой шторы, впуская улицу. Он начинал угадывать её настроение. Или она его. Они вместе были страшно измотанными, но не могли снова заснуть.       Ночь после потери всегда самая долгая и тяжёлая. Сознание не может прекратить проецировать безжизненную бледность самого дорогого человека, беспощадно напоминая, как важен он был.       Чимин был для Чонгука всегда лучшим, всегда рядом. Самый понимающий, самый родной. Они были братьями, пускай не по крови, но по душе точно. Пип и Кук. Как аксиома.       Улица подпевала его скорби скрипом проводов и веток.       Чонгук тяжело поднялся и направился к шкафу.       Из-под прикрытой двери в комнату слабо просачивался свет. За ней тоже было тихо, но улица уползала туда. Тянулась к своему любимчику, умеющему в ней растворяться и читать её.       Чонгуку захотелось последовать за ней. Он натянул лёгкие пижамные штаны и, соприкасаясь с полом босыми ступнями, осторожно выглянул из комнаты. Словно в его собственной квартирке (теперь только его) властвовал кто-то другой. Большой, сильный, прозрачный и проникающий всюду, сливающийся даже с тенями. Этот кто-то молчалив и в этом властен. Спокоен, как вода в ночном озере.       Кухню освещала только лампочка на вытяжке, превращающая пространство тёплым светом из покинутого и покрывшегося пылью, как инеем, во что-то радушное и открытое.       Улица вливалась в обои, плитку, стенки кухонных шкафчиков и подпорки барной стойки. Струилась по ним вверх, принятая Кем-то за давнего друга, и достигала в конце концов человека, сидящего на шатком табурете.       Тэхён встретил Чонгука слабым ожиданием во взгляде. Он сливался со всеми здесь: рядом с ним ютились тени, его любила улица, и принимало Что-то. Они знакомы уже много лет и никогда не расставались, находя друг друга где угодно. Когда Тэхёну стало тяжело, все они пришли отдать ему свои силы. Он никогда не был одинок, даже если люди презирали его.       Чонгуку казалось, что он нарушает их покой своим присутствием. Их молчаливую беседу.       Но Тэхён даже не попытался прогнать его, будто притянул к себе вместе с остальными. Он сидел, сгорбившись, в трусах и кофте, лежал щекой на голом колене и смиренно дышал в унисон с ними. Когда он моргнул, с Чонгука спали оковы, бренча о пол фантомными цепями.       Перед Тэхёном на кружку с надписью «I ♡ New York» облокачивалась полароидная фотография. Он сохранял пустоту на барном стуле, не позволяя никому к нему прикасаться. Казалось, что до прихода Чонгука рядом с ним сидел Чимин.       Он медленно прошёл к плите под источник тёплого света и нажал на клавишу чайника. За стеклянными стенками загорелся синий обруч, окаймляющий разогревающееся дно.       Тэхён за его спиной всё ещё не шевелился.       С бестактным звоном соприкасаясь кружками друг об друга, Чонгук поставил две из них рядом с чайником. Встал на цыпочки и вытащил с самой верхней полки зелёный чай с травами.       Чимину он никогда не нравился.       В ожидании, когда закипит вода, Чонгук обернулся и опёрся поясницей на столешницу.       Тэхён перед ним переживал собственное горе своими способами и своими силами. Он не просил понять себя. Чонгук мог помочь ему только своей незаметностью.       И это оказывалось тяжелее, чем можно было представить. Едва Чонгук замер, он понял, что на самом деле такое — принимать улицу. Пол под ногами холодел, превращаясь в асфальт, а руки покрывались мурашками от ветра. Он скрестил их на голой груди, понимая, почему Тэхён чувствовал себя незащищённым без кофт и футболок.       Стены становились деревьями, опадали последними листьями и ластились к Тэхёну ветвями. Небо тянулось к нему, просило вернуться обратно.       Всё это действовало как сильнейшее успокоительное, постепенно сводящее с ума.       За спиной щёлкнул чайник.       Улица исчезла.       Кухня стала самой обычной, ничем не отличаясь от той, что была минутой ранее.       Пока Чонгук заливал чайные пакетики кипятком, из его головы постепенно исчезали только что явившиеся образы. Забывались, как сон. Чем сильнее пытаешься вспомнить, тем быстрее он превращается в кашу из несвязных образов.       За пару секунд до того, как перед ним опустилась кружка с зелёным чаем, Тэхён ожил и поднял голову к Чонгуку. Они молча смотрели в глаза друг другу, обмениваясь печалью.       Чонгук и Чимин вместе смеялись, вместе ели, вместе донимали Джина на работе, вместе получали по жопе. Они были совершенно разными, но всегда дополняли друг друга. Как Инь и Янь.       Тэхён знал Чимина чуть больше недели. Всего девять дней. Но этого мизерного срока им хватило, чтобы стать друзьями. У них была общая черта — отсутствие черт. Границ. Бескрайняя фантазия и допущение чего угодно.       Сердце Чонгука придавило, и он отвёл глаза к фотографии.       Они с Чимином с совершенно ужасными, красными и поплывшими лицами свисали головами со скамейки. Волосы Чимина были мокрыми и грязно-синими. Рядом с ними Тэ, совсем как рокер, бренчал пальцами по гитаре. Он махнул головой, и всё смазалось в розовое пятно.

последняя ночь Чима была хорошей.

      Но постепенно и это становилось невыносимым. Сейчас, если бы Чимин увидел Чонгука таким подавленным, он бы без промедлений подошёл бы и обнял его. Но вместо этого ощущалась лишь пустота внутри и яркая недостача его тепла.       — Я могу прикоснуться? — хрипло и неуверенно спросил Чонгук, остановив пальцы на расстоянии от плеча Тэхёна.       Тот перевёл взгляд, скользя им по протянутой руке Чонгука, его голому торсу, к лицу. Тэхён прикусил губу и медленно кивнул, а потом подтвердил в слух:       — Да. Но не целуй.       — Хорошо, — согласился Чонгук, аккуратно водружая ладонь поверх толстой кофты.       Он ожидал реакции. И Тэхёна, и его тела.       — И вообще, пожалуйста, пусть это не повторится, — Тэхён начал нервозно ковырять заусенец.       — Хорошо, — повторил Чонгук, изо всех сил пытаясь выдавить следующее слово. — Прости, — на трезвую голову произносить его всё так же трудно, будто глотаешь голыш, — я не должен был этого делать… Должен был понимать, что тебе тоже плохо.       Тэхён замотал головой. Всё его мышление всегда было перевёрнуто с ног на голову.       — Я же сказал, что прощаю. Прекрати издеваться над своим языком, — он притянул к себе кружку и забавно сёрпнул, отставил, обжёгшись. — Мне кажется, это было даже нужно, то есть я смог доказать себе, что секс — не только насилие со стороны Бачима.       — Но и с моей тоже? — грустно усмехнулся Чонгук, неосознанно сжимая его плечо от упоминания этого имени.       — Нет, — снова мотнул головой Тэхён, а потом поднял взгляд и нахмурился. — Боже, блять, Чонгук, нет! Доказал, что это может зависеть от меня. Что я могу быть инициатором, что власть над собой всё ещё моя. И что я могу остановиться по своей воле, понимаешь?       — Сделаю вид, что да, — помедлив, ответил он. — Мне нужно время, чтобы переварить эту информацию.       — Короче да. Мы просто оба по-долбаёбски решили свои проблемы.       — Вот тут да, — сразу же ответил Чонгук. — С этим я полностью согласен.       Тэхён хихикнул в кружку с чаем при повторной попытке отпить его.       Они притихли на какое-то время. Чонгук аккуратно переложил руку на дальнее плечо Тэхёна, приобнимая его.       Кухню заполняли теперь лишь они вдвоём, но ожидаемой пустоты не оказалось. Остальная квартира этой участи не избежала. Её заполнял неправильный воздух. Такой появляется в домах, если их хозяева месяцами, а то и годами не возвращались к ним. Одичавший, отвыкший от людей, не принимающий их.       Каждая вещь здесь была пропитана Чимином. Даже клетчатый плед вместе с недосмотренной дорамой на диванчике грустили по нему.       Нынешняя глухая тишина и скорбное спокойствие крайне ярко контрастировали со вчерашним вечером. С их смехом. С их идеями и мечтами. С их безусловной верой в бесконечность.       За окном прекратился дождь. Улица вернулась на своё место гонять полумокрые листья по земле. Утаскивать чужие сны на волю.       Чонгук так и не смог прикоснуться к своему чаю — сомневался, что сможет проглотить хоть что-то — и вместо трав решил искать своё успокоение в другом. Он обвил Тэхёна руками и сцепил пальцы у него на животе. В тепле между кофтой и голыми ляжками. Тэхён в ответ прислонился к нему спиной и уложил голову между рукой и грудью.       Чуть менее страшно перед предстоящим днём.       — Хоронить, скорее всего, завтра будут, — Чонгук говорил тихо не только потому что старался лишний раз не напрягать голосовые связки, но и от неверия в то, что это правда происходит.       Тэхён только вздохнул.       — И что потом? Правда уедем? — спросил Чонгук.       — Скорее всего, — повторил он за ним. — Типа я уеду в любом случае, я же с самого начала говорил. Но разве тебя теперь действительно что-то держит?       Это резануло слух Чонгука.

Намджун.

Юнги.

Хосок.

Сокджин.

семья.

      — Ты же отрицаешь, что устал. Что тебе понравилось жить спокойно, — Тэхён продолжал ковырять нагромождение его страхов и самообмана. — Почему?       — Я, — Чонгук не знал, что хочет сказать.

…размяк…

…просто вернуться в форму…

…вбросить себя в адреналин,

как раньше, и всё вернётся…

      — Я тебе не понравился не только потому что мог навредить твоей семье. Ты узнал себя в моём желании сбежать, правда? — Тэхён немного отклонился и посмотрел на него.       С интересом, уверенно и убийственно.       — Я не знаю. Может быть?       — У тебя башка тяжёлая. Говори.       Чонгук, кажется, совершал самоубийство. Расслаивался надвое и предавал свои же мысли.       — Эм-м… Ну давай по порядку. Мне точно нравилось, когда я мстил за Лису, то есть я прям упивался этим. Я злился на Джуна, потому что он предал семью. Получается… Я не помню, чтобы… Блять, — выругался он, с усилием принимая собственную логику. — Получается после Лисы я просто работал, а после ухода Джуна просто жил. Я не помню, чтобы мне чего-то не хватало. И что это значит?       — То, что ты человек, Чонгук. И у тебя есть чувства и страх за жизнь или типа того. Если ты хочешь спокойствия, ты продолжишь его хотеть, даже если не веришь в это. И даже после того как вернёшься, снова начнёшь жить жестокостью, ничего не изменится. Просто прими это и прекращай свои пиздострадания.       — Радикально, — хмыкнул Чонгук.

      Уехать?

Вернуть те самые

спокойные и простые полгода?

      — В конце концов я всё ещё смогу вернуться…       Тэхён улыбнулся. Будто зная чуть больше самого Чонгука. Он вернулся обратно, удобнее уложил голову и прикрыл глаза.       — Заберём с собой Ёнтана…       — Эу! Не засыпать!       Чонгук стащил Тэхёна на пол, роняя табурет с приступки. Строение с грохотом развалилось, они скривились от шума.       Сочтя расстояние до комнаты слишком неприступным, Тэхён рухнул на разложенный диванчик и свернулся в клубок, засовывая колени под кофту. Лёжа на боку, он наблюдал за водружающим на место табурет Чонгуком. Когда тот осторожно уселся на место, Тэхёна вырубило.       Чонгук подпёр кулаком щёку, притянул к себе кружку с полуостывшим чаем и пару раз задумчиво прокрутил её за ручку.       Квартирка всё ещё с задохнувшимся воздухом, кухня до сих пор наполнена ими и светом от вытяжки. Без Тэхёна не существовало ни теней, ни улицы, ни властного Кого-то. Всё становилось обычным. Здесь он давился сырной клубникой, блевал в туалете и спал в обнимку с Чонгуком. Это тянуло ниточку в будущее.       Здесь в пледе сидел Чимин, таскал наклейки и лепил их всюду, даже на лицо Чонгука, болел, пел, смотрел аниме, слушал его рассказы про собак, ел хлопья. И эта нить оборвалась, ведя в прошлое.       От сопящего перед ним Тэхёна становилось легче. Он осознавал, что не хочет расставаться с ним.       Разве можно оставить самых родных людей? Все они переживают общую утрату. Здесь он всегда сможет рассчитывать на поддержку, у него будет стабильность, наработанная годами жестокости. Он никогда не сможет отмыться от всех своих деяний, избавиться от своих демонов, так стоит ли пытаться? Оставшись здесь, он всегда будет рядом с Чимином и Лисой. Всегда будет придавлен их недостачей, но не брошен ими.       Покинув границу Сеула, он смог бы запереть в нём прошлое с его призраками и трупами. Нырнуть в непредсказуемое будущее, в котором будут Тэхён и Ёнтан. Научиться жить заново. Достать все сбережения и пропасть, не сказав ни слова.

…может всё-таки?..