Я умираю от любви

There's something in the water I do not feel safe It always feels like torture To be this close I wish that I was stronger I'd separate the waves Not just let the water Take me away

— Майлз, я дома! — бросив ключи на комод, стоящий у входной двери, Фрэнк быстро стянул с себя ботинки и куртку, аккуратно уложив их на свои места.       Мужчина не знал, с чего лучше начинать разговор и как донести подростку, что его жизнь катится в никуда. С другой стороны, сопливить и расслабляться во время разговора не стоит, так как Фрэнк понимал, что ничего от милой беседы не поменяется. — Иди сюда. Нам надо поговорить.       Этот разговор обещал быть неприятным, грубым, возможно даже убийственным как для сына, так и для отца, но даже несмотря на это, Фрэнк готов был на все, лишь бы ребенок услышал его и понял. И Майлз прекрасно знал, что его ждет, когда спускался. Каждая их беседа всегда состояла из: — Майлз, возьмись за ум. — Майлз, приди в чувства. — Я тебя больше покрывать не стану.       И каждый чертов раз Майлз обещал исправиться, но все без толку. — Сколько еще мне придется краснеть за тебя? Сколько еще ты будешь издеваться надо мной? — опустившись в кресло, Фрэнк провел рукой по волосам и тихо выдохнул, после бросив укоризненный взгляд на сына, — Я устал каждый раз краснеть за тебя или говорить: Конечно, он исправится. И знать, что ни хрена подобного не произойдет. Тебе скоро поступать, Майлз, время идет и часики тикают. Тебе пора наконец взяться за голову и определиться, с чем тебе надо связать свою жизнь. Если вдруг ты не захочешь ничего делать, то я припас для тебя альтернативный вариант. Я тебя лишу всех средств; ты не получишь от меня ни копейки, в связи с чем тебе все же придется найти работу. Поверь мне, это будет далеко не престижное место. Ах, да, знаешь, я на сто процентов уверен, что тебе будет глубоко все равно, вдруг случись со мной что-нибудь. Тебе ведь на все похер, правильно?       Опустив голову, подросток прокручивал в своих воспоминаниях моменты из своей жизни; то, как отец заботился о нем всю его жизнь, как он поучал его и вытягивал каждый раз из пучины невежества. Ему приходилось договариваться с учителями каждый раз, когда Майлз не вытягивал школьную программу; когда его табель успеваемости красовался лишь одними двойками, и каждый раз ребенок это принимал как должное. Но однажды эта сладкая жизнь кончается, если пренебрегать тем, что дают. — Пап. — Даже слышать ничего не хочу больше. Выкручивайся как хочешь, я тебя больше не собираюсь вытаскивать из той грязи, в которую ты зарылся, — даже не выслушав сына, Фрэнк тут же поднялся в свою комнату, где решил провести остатки своего вечера.       Возможно все сказанное было подано слишком грубо, возможно Фрэнк завтра об этом пожалеет, но, с другой стороны, это его последний шанс увидеть изменения в подростке. Он как психиатр прекрасно понимал, почему Майлз бунтует и абсолютно не подчиняется его словам. Ребенок уже пять лет живет без материнской любви и поддержки, и возможно без поддержки отца, которая ему периодически необходима. А еще, он просто чересчур балованный, ведь ему никогда ничего не запрещали, даже наоборот, поощряли его увлечения и идеи.       Заперевшись в своей комнате, Майлз опустился на колени возле двери, схватившись за голову. Как ему теперь выкручиваться? Как смотреть в глаза отцу, зная, что тот в нём окончательно и бесповоротно разочаровался. Даже несмотря на то, что Майлз был обижен на своего отца, и образом бунтарства вымещал свою обиду, быть разочарованием он не хотел. Возможно, он перестарался, переиграл в «игру в жизнь», заслужив такое отношение к себе. Отец ведь неоднократно предупреждал его, что рано или поздно он дойдёт до точки невозврата, но слышать его Майлз не хотел. Он мог бы сейчас подойти и извиниться. Мог бы сказать, как ему стыдно, надеясь на примирение и прощение отца, которое он не заслужил, но он знал, что отец вряд ли его сейчас простит, но попытаться ведь стоит? — Папа, — постучав в дверь, подросток опустил голову, и немного отошёл в сторону, в ожидании, пока дверь откроется. — Спускайся, сейчас ужинать будем, — крикнул через дверь глава семейства, и ребёнку ничего не оставалось, кроме как послушаться.       Отбросив все свои сомнения, Фрэнк закрыл личное дело пациента, с горестью вздохнув. Достаточно тяжело принимать решение, когда твой пациент открывает что-то новое в тебе, и это не плохие черты характера. Фрэнку давно надо было выбраться из этой пучины, куда его погребла его жизнь и работа. Тяжело жить, зная, что жизнь превратилась в «день сурка»: подъем, завтрак, нотация, работа, вторая работа, звонок от преподавателей Майлза, возвращение домой, ужин, очередная лекция, душ, после сон. Кому понравится такой распорядок дня? Хочется верить, что однажды проснешься, а все вокруг поменялось. Он не знал, что его ждет в будущем, но решил, лучшее, что он может себе позволить сейчас — отдохнуть от рутины и вырваться из города. Спустившись в кухню, Фрэнк слегка удивился, увидев, что его сын уже расставил тарелки с нагретым ужином и сел за стол, в ожидании отца. — Я не буду больше читать тебе нотации, Май, мне это надоело. — присев за стол и взяв столовый прибор, Фрэнк намотал на вилку спагетти под сливочным соусом, — Скажу лишь одно, завтра я улетаю в Бельвиль. На какой срок — пока не знаю, но надеюсь, что вернусь быстро. С тобой останется Линда; она будет заниматься твоим воспитанием во время моего отсутствия. — Командировка? — отрешённо спросил парень, понимая, что это был его последний шанс на искупление вины. — Тебе это действительно интересно или ты просто подлизываешься? — сделав глоток воды, Айеро поставил стакан воды на стол и, приподняв бровь от удивления, посмотрел на сына. — Я хочу измениться, — опустив голову, тихо ответил Майлз, — Я понимаю, что подвел тебя. — А я хочу, чтобы это были не просто слова. — выдохнул Фрэнк, — Ладно, я надеюсь, что ты эту историю воспримешь нормально и не будешь ее рассказывать всем подряд, и, особенно, своим друзьям, — с укором добавил мужчина. — К нам поступил пациент, оказавшийся в не очень простой жизненной ситуации. Его молодой человек оказался тираном. На протяжении долгого времени он его убивал: и морально, и физически; наносил побои, отчего тело осталось обезображенным. Он полностью сломал его психику. Представь: тебя избивают, затем насилуют, после чего ты заявляешь, что заслужил это. Не это ли самое настоящее убийство? — Мне кажется, что это глупо. — Майлз никогда не обсуждал с отцом его работу, зная, что ему это не очень интересно. Он не любил его работу и, в особенности, пациентов, и у него была на то причина. — Что именно? — Как минимум то, что он не ушел в начале всего этого кошмара. Может он был психом с самого начала, раз позволил так с собой обращаться? — и, действительно, почему он сразу не ушел? Хороший вопрос для человека, не знающего психологию поведения жертв насилия. — На самом деле все куда сложнее, чем тебе кажется, ребенок. Люди, живущие в насилие, со временем начинают принимать жестокость как должное. Есть такой феномен, как «Стокгольмский синдром». Это специфическое психологическое состояние, когда образуется парадоксальная взаимная или односторонняя симпатия между жертвой и агрессором. К сожалению, этим синдромом страдает около тридцати процентов людей из всего человечества, — для Майлза это было удивительное открытие, ведь он никогда не интересовался подобными вещами и всегда отнекивался, стоило только отцу завести разговор о психологии и психиатрии. — То есть, ты хочешь сказать, что люди неосознанно подчиняются насилию? — К сожалению. И завтра я еду с этим пациентом в его родной город для того, чтобы помочь ему распрощаться с его внутренними демонами, — положив вилку на тарелку, Фрэнк мягко улыбнулся сыну и прикрыл глаза, кивнув самому себе. — Никому такого не пожелаешь. — Ты ведь никогда не ездил со своими пациентами никуда. — для Майлза это было открытием — подобное поведение отца, ведь он брал деньги со своих пациентов и содержал их в клинике, никуда с ними не уезжая, тем более в другие города. — Ты уверен, что он тебе только пациент? — Так, Майлз, помоешь посуду и спать, понял меня? — закатив глаза, подросток лишь скривился, но пошел выполнять наказ, зная, что больше он ничего выпытать не сможет.

***

— Мам, я правда не понимаю, зачем ты поехала с нами, оставив отца одного. Мы бы и сами тут прекрасно справились. Джерард в надежных руках, ему помогут и без тебя, — кричал с соседней комнаты Майки, в спешке собираясь на учебу. Это утро стало для него кошмарным, ведь он впервые опаздывает на целых двадцать минут. — Уму непостижимо. Почему ты выключила мой будильник?! — Я переживаю за Джерарда. Ему сейчас тяжело, он нуждается в поддержке, — для матери всегда болезненно проходят тяжелые дни своих детей. Кто не будет переживать за ребенка, зная, что ему плохо; зная, что он страдает, и никто не может его спасти? — Джерард уже в аэропорту, мам, — натянув на себя черную кофту с надписью «yes, i'm really here», Майки наконец выбрался в прихожую, где стал торопливо обуваться, матеря все, на чем свет стоит, — Чертовы шнурки! — Как в аэропорту? — от неожиданности присев на стул, Донна схватилась за грудь, но не от боли, а от страха. Как она не заметила отсутствие сына? Куда он поехал? Что с ним будет? — Майки, объясни мне немедленно, что происходит! Ты никуда не пойдешь, пока не объяснишься! — О, Господи, — рыкнув на самого себя, Уэй-младший топнул как маленький ребенок, но после все же взял эмоции под контроль и выдохнул. — Джерард, находясь под сопровождением мистера Айеро, поехал в аэропорт, чтобы отправится в Бельвиль. Я не знаю, с какой целью, но он меня уверил, что все будет хорошо и беспокоится за него не нужно. Все, мам, я опаздываю! — хлопнув дверью, Майки вылетел за пределы дома и со скоростью пули полетел к машине, надеясь, что не попадет в пробку.

Международный аэропорт Сан-Франциско. 7:21 утра.

Да, ты можешь пустить в свою комнату Пеструю птицу сомнений И смотреть, как горячими крыльями Бьет она по лицу, не давая уснуть. Что мне мысли твои? Эта жалкая нить, что связала и душу, и тело, Hет, должно быть моим твое сердце, Твое сердце вернет мне весну.

      Джерард не спал всю ночь. Его сердце разрывалось на части от осознания, что через четыре чертовых часа он окажется в тот месте, откуда его вырвали, поранив душу. Как ему сидеть, стоять, ходить, не имея сил и, при этом, будучи слишком перевозбужденным от волнения? Его ноги все время дергались, а руки тряслись, проливая последние остатки кофе на кафель зала ожидания. Хотелось спать, но не было возможности уснуть. Каждая попытка заканчивалась крахом, когда во сне к нему приходили фрагменты его прошлой жизни, заставляя сердце биться о грудную клетку, ломая ребра. Это чертовски тяжело — мучиться от кошмаров, убивать себя морально и не иметь возможности вдохнуть глоток свежего воздуха, зная, что твой персональный воздух содержит ядовитые пары. Какое же ты ничтожество.

Я превращу твою жизнь в ад.

Ты сдохнешь.

— Джерард! — достучавшись до парня, мужчина слегка вздрогнул, от неожиданности. Уэй выглядел ужасно. На нем не было лица: мешки под глазами, испуганный взгляд, красные щеки и трясущаяся челюсть, — С тобой все в порядке? Может тебе стоит сходить освежиться? — Нет, я в порядке, — стерев с лица усталость, Джерард поднялся и отошёл к окну, бросив стаканчик с недопитым кофе в мусорную корзину. Он не горел желанием с кем-либо общаться на тот момент, ему хотелось побыть одному, использовать возможность разобраться со своими мыслями. — Кого я обманываю? Я далеко не в порядке. — Я тоже периодически обманываю самого себя, что у меня нет проблем и я не нуждаюсь в помощи, хотя это далеко не так, — Фрэнк подошел тихо, Джерард ничего не слышал. Он понял это лишь тогда, когда почувствовал, как на его плечо легла тяжелая мужская рука. Его тело слегка содрогнулось от ощущения; возможно из-за того, что так любил делать Райан, правда немного в другой форме, а может из-за того, что такой легкий и нежный жест он чувствовал последний раз лет пять назад. — Ты можешь скрывать факт того, что тебе плохо, врать себе и другим, улыбаться сквозь слезы, вот только ты не учел одного — ты себе делаешь лишь больнее. Тебе необходимо принять факт того, что Райан тебе никто, желательно сделать это до того, как ты его увидишь, иначе даже я не смогу тебе помочь. — Почему вы поехали со мной? Я ведь такой же, как и остальные ваши пациенты. Во мне нет ничего особенного, — не поворачивая лица, спросил Джерард. Он боялся посмотреть в лицо этому человеку; боялся, что Фрэнк прочитает еще что-нибудь по его лицу. — Я просто хочу помочь тебе, зная, что ты этого заслуживаешь как никто другой, — едва повернув голову, Айеро мягко улыбнулся, даже не заметив за собой этого жеста. Джерард действительно смог зацепить его; он смог проникнуть в его душу и оставить там свой глубокий мрачный след. И теперь он обязан закрасить черный цвет, заменив его белоснежным, предоставив судьбе новую страницу.