Я умираю от любви

      

Сан-Франциско. 23:20 вечера. Дом Фрэнка Айеро.

— Ты уверен, что твой отец вернется только завтра? В прошлый раз мы все получили, и тебе больше всех досталось.       Молодой человек решил воспользоваться положением и во время отсутствия отца устроить вечеринку с друзьями, что Фрэнк ненавидит. Если бы это были тихие посиделки, возможно, он бы промолчал, но это далеко не та ситуация. Майлз уже успел намусорить по всему первому этажу: закуска валялась везде: на столах, на полу, на лестнице (и это далеко не весь список); пустые банки из-под пива, пластиковые стаканы, свежие и высохшие пятна от разлитого алкоголя. Где-то в углу завалялся использованный контрацептив, а в воздухе витал стойкий запах запрещенных веществ. Ну, что тут можно сказать? Не дай Бог это увидит Айеро-старший.       Майлз совершенно не думал о последствиях и о вероятности возвращения отца несколько раньше обещанного, и это было чрезмерно глупо с его стороны, ведь Айеро уже подошел ко входной двери. Стоило ему только опустить дверную ручку и открыть саму дверь, как его настрой самоуничтожился. Он положил дорожную сумку и рюкзак возле двери, после чего спокойно, без видимого раздражения отключил систему «умный дом» с помощью своего смартфона. — Я сейчас не буду орать, гнать всех прочь, так как в этом нет совершенно никакого смысла. Все равно вы будете делать все по-своему. Майлз, ты сейчас покажешь своим друзьям, где находятся тряпки, метлы и швабры, и после этого вы все, как истинные друзья, уберете весь первый этаж. Ах, да, если вы были на втором этаже, то и его тоже уберете, — подняв свои вещи, Фрэнк разулся и пошел по направлению к своей комнате. — Майлз, за мной.       Майлз уже морально подготовился к этому разговору. Скорее всего, отец в очередной раз прочитает ему нотацию о том, что быть родителем сложно и Майлз ведет себя как последняя свинья. И, возможно, Айеро прав, ведь не просто же так он запрещает ему проводить вечеринки у себя дома. На это должна быть веская причина. — Пап, извини меня, я знаю, что виноват и что обещал тебе не приглашать друзей. Мне нет оправдания. Просто я подумал, что было бы неплохо расслабиться перед новой учебной неделей, хотя это и не было необходимостью, — Фрэнк выслушал мальчишку. Конечно, он понимает сына, ведь сам был таким же: он тоже любил тусовки, пьяные компании, угар и веселое настроение, вот только для него это всегда заканчивалось не очень хорошо. — Майлз, я ведь не просто так запрещаю тебе устраивать гулянки. Я работаю фактически двадцать четыре часа семь дней в неделю. У меня огромная очередь из людей, которые просят помощи. Сотни уже находятся под моим крылом, а еще есть персонал, за которым нужно следить. Я каждый день копаюсь в мозгах людей в надежде вытащить их из того ада, в котором они погрязли, и устаю как чертова собака, — стянув с себя рубашку, Фрэнк кинул ее в ванной на корзину с грязным бельем и сел на кровать, принявшись стягивать брюки. — Вот и сейчас, приехав из командировки, где остались мои последние нервные клетки, я понадеялся просто дойти до своей комнаты и спокойно лечь спать, зная, что мне с утра на работу. В итоге я увидел, что первый этаж нашего дома превратился в свалку. Это ли не свинство с твоей стороны? — Я исправлюсь, — парень не мог смотреть в глаза отцу, ведь он знал, что тот прав. И ему действительно было стыдно, вот только Фрэнк этому уже не верил. — Прости, но твоему «исправлюсь» веры нет. Я устал разговаривать с тобой на эту тему уже. Ты меня достал уже, Майлз. Каждый гребаный раз ты мне говоришь, что тебе стыдно, что тебе нет оправдания, и каждый чертов раз ты наступаешь на те же грабли снова. Сколько это будет продолжаться? М? Может, мне определить тебя в свою клинику, чтобы ты уже увидел, наконец, что такое адский труд? Может, хоть так до тебя дойдет, что нужно ценить усилия других людей?! Пошел вон! — отправив сына на первый этаж, Айеро наконец закрылся в своей комнате и отправился в ванную комнату в надежде хоть немного отдохнуть.       Спустившись, парень попросил ребят уйти, чтобы самому навести порядок, но те отказались уходить, так как имели прямое отношение ко всему, что творится в доме. Конечно, большая часть подростков сразу разошлась по домам, не желая участвовать в процессе, поэтому рядом с ним остались только самые близкие. Хоть настроение и осталось ужасным после разговора с папой, тем не менее во время уборки Майлз еще и разговорился, что было ему не свойственно в такие моменты. — Получается, твой папа психиатр? Почему ты особо не рассказывал об этом? — поинтересовался Билл. — Разве ты не помнишь наш разговор с преподом? Где он настаивал, чтобы я пошел по стопам своего отца. — Майлзу нечего было добавить. Его друзья прекрасно знали, чем занимается Айеро-старший и как к этому относится их друг, поэтому и не расспрашивали никогда его об этом. — Я не горжусь тем, что мой папа мозгоправ. Его фактически не бывает дома, он всегда уставший, да и времени на меня у него нет, он привязан к своим пациентам. Разве я могу любить его работу благодаря этим факторам? — Так почему же ты не поговоришь с ним? Не скажешь, что тебе не нравится его отсутствие? Он же твой папа, он должен понять тебя, — Билл не был уверен в том, что он говорит. Он не так давно подружился с Майлзом и многого о нем еще не знал. — Это не тот случай.       Покончив с уборкой, Майлз проводил друзей и вернулся в свою комнату, прикрыв за собой дверь. Возможно, он испытывал чувство стыда, а может даже и чувство вины, зная, что он не впервые уже подводит отца.

«Сколько еще раз ты ослушаешься его? Сколько еще раз ты разобьешь ему сердце? Ты — сволочь, Майлз. Мама бы тебе такое не простила.»

      Оперевшись на свою кровать, Айеро взял стоящую на прикроватной тумбе черную рамку с фотографией. Майлзу здесь десять лет. Он помнит этот момент так, будто это было вчера: родители, смотрящие друг на друга, безумно влюбленные, и это можно прочитать в их глазах; они сияют, искрятся, словно новогодняя гирлянда. А Майлз просто счастлив. Счастлив оттого, что они вместе, что они — одно целое. К сожалению, счастье испарилось, когда Джамия поздним вечером возвращалась домой от подруги, но так и не вернулась. Ее последнее сообщение гласило: «ужинайте без меня, я буду поздно». Ее тело нашли спустя две недели после пропажи. Оно лежало в овраге, в неестественной позе. По словам полиции, ее на повороте сбила машина, а столкновение откинуло в овраг. Виновника аварии нашли спустя месяц, вот только радости это, конечно, никакой не принесло, любимую маму и жену уже было не вернуть.       Обняв фотографию, Майлз склонил голову на колени, прижатые к груди, и вдруг заплакал. Он считал, что мужчина не должен плакать, ведь это признак слабости, но вспоминая прошлое, он остановиться не мог. Тоска накрывала его с каждой секундой все больше — так хотелось хоть на секунду окунуться в прошлое, почувствовать родное тепло, ощутить то безграничное счастье, которое витало в воздухе, но это было невозможно.       Когда Фрэнк решил спуститься за водой в кухню, какая-то неведомая сила потянула его в комнату сына. Он словно почувствовал, что именно сейчас он нужен ему, как никогда раньше. Повернув ручку, Айеро приоткрыл дверь в комнату подростка и без промедления вошел внутрь. Ему не хотелось видеть, как его ребенок страдает, особенно по воспоминаниям, ведь они это неоднократно обсуждали, но тем не менее, эти разговоры ещё ни разу не помогли Майлзу.       Фрэнк глубоко вздохнул, присел рядом и обнял сына, крепко прижав его к себе. Он позволил ему выплакаться; вытряхнуть всю боль, что скопилась внутри его души, и это был лучший из его поступков, совершенных за последнее время. — Я тоже скучаю по ней, сынок, — погладив Майлза по волосам, Айеро вытащил из рук содрогающегося парня фоторамку и поставил ее обратно на тумбочку. — Я ненавижу тот день, когда это произошло, и вспоминаю ее каждый раз, как только мне попадается на глаза что-то, связанное с ней, — оторвав голову Майлза от своей груди, Фрэнк заставил подростка посмотреть в свои глаза. — Я понимаю тебя, это больно, но прошло уже столько лет, ты должен отпустить ее. Ей больно, пойми. Ей невыносимо тяжело оттого, что ты ее держишь возле себя и вспоминаешь с истериками. Она — твоя мама, Майлз, ты не должен ее забывать, но ты обязан ее отпустить.       Ему пришлось провести еще около часа рядом с сыном, так как истерика не стихала вплоть до момента засыпания. И только после того, как он смог уложить Майлза, ему удалось вернуться в свою спальню, правда чудесные сны его уже посетить не смогли.

6:30 утра. Дом семьи Айеро.

— Доброе утро, Май, — поставив перед сыном кружку с чаем и тарелку с двумя сэндвичами, Фрэнк присел напротив сына, медленно допивая свой кофе. — Пап, я… — не успел Майлз договорить, как вдруг его перебил отец. — Майлз, у меня есть идея, — создав небольшую интригу, Айеро загадочно улыбнулся и положил перед сыном ключ от машины. — Как ты смотришь на то, чтобы ты сегодня вместе со мной поехал в клинику? Посмотришь своими глазами на то, чем я занимаюсь и почему я возвращаюсь поздно домой. — А школа? Это же будет считаться прогулом, — из уст Майлза это звучало смехотворно. Парень не первый раз уже прогуливает школу, и для него это было не в новинку, а Фрэнк, конечно же, знал об этом. — Майлз, не смеши меня, пожалуйста.       Первый раз за всю свою карьеру Айеро опоздал на работу из-за того, что Майлз слишком долго собирался. Ему нужно было показать себя во всей красе, как сыну именитого человека. Белая худи, темно-синие джинсы с потертостями на коленях и, конечно же, черные вэнсы. Возможно, именно это насмешило Фрэнка, когда он увидел его. — Как на свидание собрался, Господи.       Стоило только Айеро переступить порог клиники, как на него тут же накинулся Бирсак с криками, тыкая в него какими-то бумажками. Его разгневанное лицо вещало о неизбежной катастрофе, которую, по всей видимости, Фрэнку предстояло решить. — Да успокойся ты! Объясни нормально, что случилось? — посадив Энди на белый диван, оббитый экокожей, Айеро вырвал из его рук документы и стал вчитываться. — У твоего Уэя ночью была попытка суицида. Его нашел родной брат в ванной с перерезанными венами, — и в этот момент по коже Фрэнка пробежала дрожь. Еще вчера в самолете он заметил в поведении Джерарда нечто странное. Парень всю дорогу молчал и смотрел лишь в одну точку. Он не реагировал ни на свет, ни на тень, даже от воды отказывался, игнорируя любые предложения и просьбы. — Какого хрена мне никто не позвонил? — он прокричал настолько громко, что обернулись даже стоящие у лифта сотрудники больницы, хотя находились они на расстоянии не менее трёхстах метров от входа. — Тебе звонили, Фрэнк, но твой телефон был отключен.       Ударив себя по лбу распечатанным заключением, Айеро тяжело выдохнул и посмотрел на товарища. — Я так понимаю его привезли сюда? — Да, он в двести тридцатой лежит, — не успел Айеро подняться, как Бирсак схватил его за предплечье и шепотом добавил: — Только смотри, Фрэнк, он немного не в себе от того, что его сюда положили. — Так, Майлз, тебе со мной туда нельзя, поэтому я тебя оставляю здесь. Гуляй, смотри, изучай, только не трогай ничего, хорошо? — кивнув, Айеро вальяжно сел на тот же диван, где до этого сидел его отец, но увидев симпатичную медсестру, тут же умчался в ее сторону, позволив Фрэнку уйти по своим делам.       Доктор с особой опаской подходил к заветной двери, где ждала его смерть. Только до сих пор неизвестно, чья. Еще вчера он помогал этому человеку, уже даже были видны проблески здравого смысла, вот только какие-то детали он явно пропустил, раз уже на следующий день произошла попытка суицида. Собравшись с мыслями, Айеро вошел в комнату и прикрыл за собой дверь. Джерард лежал на кровати спиной к двери. Его сутулая спина и выпирающий позвоночник говорили о том, что тело напряжено, а загнанные меж бедер руки — о скованности и отрешенности; и неудивительно, ведь не так давно Фрэнк обещал, что не положит его в клинику. — Джерард? — он медленно подошел к койке и присел на стоящий у окна стул, положив руки на колени. Фрэнк должен был показать всем своим видом, что не представляет никакой угрозы и открыт к разговору. — Здравствуй, Джерард. Как твое самочувствие? — Я так понимаю, что теперь меня оставят здесь ради ваших опытов? Будете на мне всякие лекарства испытывать и сажать на электрический стул? — отрицательно закивав головой, доктор пододвинул стул ближе к кровати и вытащил руки пациента из ножных оков. Перебинтованные запястья нагнетали ужас и тревогу, от которой Фрэнку становилось больно на душе, но профессионализм не позволял ему опускать руки, несмотря на желание пожалеть человека. — Во-первых, никто тебя не будет пытать, а во-вторых, зачем ты это сделал? — довольно тяжело общаться с человеком, к которому испытываешь сострадание и больше ничего. А еще тяжелее говорить на профессиональном языке, когда испытываешь что-то другое, нежели просто сочувствие. — Какая разница? Устал я, — ответить на вопрос «зачем» было невозможно, ведь действительно, еще недавно кричал о том, что он все отпустил и ненавидит свое прошлое. — Джерард, это клеймо на всю жизнь, неужели ты этого не понимаешь? Тебя уволят к чертовой матери, и забудешь ты про карьеру преподавателя, — забыв про субординацию и такт, Айеро все же донес свою мысль, хоть и несколько грубо. — Я уже уволился. Написал заявление по собственному желанию.       Фрэнк и правда не знал, что ему делать и как лучше поступить в этой ситуации. Ему не хотелось давить и еще сильнее травмировать человека, но с другой стороны, он понимал, что это дерьмо нужно было бы выбить из него как можно скорее, иначе случится то, о чем бы они все думать не хотели. — Я уверен, ты знаешь одну великолепную вещь, ведь тебе не раз ее говорили: все можно изменить, кроме смерти. Так вот, если ты умрешь, то больше ничего и никому уже будет не нужно. Из-за одного человека так страдать, как сейчас, это делаешь ты, нельзя. У меня был случай, ставший переломный в моей жизни. Моя супруга умерла пять лет назад. Мы остались одни с сыном. И это тот случай, когда уже ничего изменить нельзя. В общем так, я выписываю тебе аурорикс. Это антидепрессант, который следует принимать по две таблетки в сутки. То есть одну таблетку утром, вторую вечером. Я не хотел лечить тебя препаратами, но вижу, что от наших разговоров ничего не меняется, — Айеро встал со стула и посмотрел в сторону двери, где его ожидал Бирсак, все такой же недовольный, как и ранним утром. — Полежишь два дня здесь, затем отправлю тебя домой. — Спасибо. — Джерард нежно коснулся тыльной стороной ладони доктора, но одёрнул себя и поспешил убрать руку, на что Фрэнк никак не отреагировал, лишь ретировался из палаты, оставив Уэя наедине со своими мыслями.