Рефлексия / LA PAURA DEL BUIO

В момент страдания морального — всё физическое кажется чушью. В момент осознания разрушения привычной картины мира кажется, что лучше бы тебя триста раз переехал асфальтоукладчик, чем испытывать ноющее чувство фантомной боли во всех конечностях. Понятие селф-харма* появилось именно благодаря желанию сместить боль моральную на тягучую физическую, потому что кажется, что проще наклеить вскоре пластырь на кровоточащую рану на коже, чем придумывать «пластырь» на изнывающую душу. Люди максимально странные — причиняя боль себе преднамеренно, пытаются уйти от боли, которую им подарили другие. Дамиано не резал рук до рытвин, не ломал конечности и не рвал на себе волосы. Он просто, уже несколько часов не двигаясь, сидел на водительском сидении своей машины у родного дома, дожидаясь утра. Глаза не смыкались ни на секунду и ему показалось логичным сидеть здесь, пока рассвет не озарит улицы города. Потому что всё-таки посетить маму среди ночи — было бы ужасно. Женщина бы до смерти испугалась обезумевшего сына с лопнувшими капиллярами в глазах и злым оскалом на губах. Он не выглядел как человек. Дами не мог допустить, чтобы мама увидела его таким злым и беззащитным одновременно. Крис работает сутки через двое и ждать его раньше десяти утра всё равно бессмысленно. Мерзкие мыслишки всё так же не давали покоя и не желали формироваться во что-то вразумительное. Надоедливым битом в голове бились строчки с татуировки Дель и стальное выражение лица отчима, когда он проговаривал их, сидя с Дами на кухне. Перед глазами Дамиано мелькало лицо Витторио, когда он вскочил на ноги и покинул бар. Эмоций не прочесть, но равнодушием там и не пахло. Бегущие глаза говорят о многом, а неловкие грустные заминки в ответах на вопросы добавляют масла в огонь. Шатен видел, что Витто знает намного больше. Знает, но молчит. Почему? Вера в то, что истина не может быть к нему так жестока — иссякает с каждым вздохом. Мозг ещё, будто с цепи сорвавшись, рисовал воспоминания о Аделин. Живые, светлые и искренние. Моменты, касания, их встречи, поцелуи и бесконечно нежные близости. Она всегда тянулась к нему как к свету тянется всё живое. Его любимая девушка — фразами, объятиями и бесконечным доверием льнула к нему даже тогда, когда он представлял скорее самую мрачную тьму, не то что желанный свет. Сколько всего замечательного он познал и увидел вместе с ней. Все кровавые рассветы, все темные горячие закаты были дарованы именно им. Обещания и клятвы — глупые и детские, но сказанные с таким трепетом и наивностью — давали надежду на «долго и счастливо». Её улыбка могла зажечь в нём все самые яркие лампочки, а голос отзывался где-то глубоко на дне сердечка. Если, конечно, у его глупого сердечка есть дно. Со временем Дамиано понял, что да. Дно есть у всего. И он находится на нём прямо сейчас. На дне своих самых потаенных страхов и тревог. Совсем один. Будильник пиликнул оповещением: ровно восемь утра. Шатен вздрогнул от неожиданного звука и вскинулся выровнять осанку. Тупая боль в спине, от долгой несменяемости положения тела, отдала в голову глухим стуком. Мама уже проснулась и предположительно варила свой любимый кофе в турке на тихой кухне. Человек-расписание. Человек-порядок. Её всегда было легко просчитать и сын любил эту постоянность. Никаких тебе неопределенностей. Никаких неожиданностей. Только музыка, льющаяся из старого радиоприёмника, и чётко выверенный план на всё. Медленно выползая из машины, Дамиано начал разминать затекшие мышцы и вдыхать сухой тёплый воздух. Солнце во всю грело землю и рано проснувшихся жителей на узенькой улице. Горячий ветер оседал пылью на льняной рубашке и черных джинсах. Мама встретила сына с яркой удивленной улыбкой и тут же открыла руки в объятиях. Да, мама, это то, что нужно. — А кто это у нас тут такой соня? — голос Лауры нежно окутывал уютом сына, что позволило ему на секунду другую забыть о первоначальной причине визита, — Сынок, ты что решил по очереди нас с отцом навещать? — женщина хихикнула, и жестом руки приказала разуваться и проходить на кухню. Сама же быстро скрылась в коридоре, заведомо делая музыку тише. От упоминания Криса по спине побежали мелкие холодные мурашки. Господи, как же отвратительно от самого себя! За повседневной болтовней пролетали секунды, сменяясь минутами. Жуткая головная боль не помогала рту выговаривать ответы на, волнующие маму, вопросы, а глупые предложения крутились надоедливой песней в голове. Нужно было разузнать у матери хотя бы что-то. Только вот что можно спросить у сияющей любовью женщины? Подсознание, надоедливым жужжанием в черепной коробке, заставало врасплох.  — Мам, слушай… А тебе папа никогда не изменял? — предположительный вопрос в голове звучит донельзя глупо! Просто блеск, Дамиано! Восхитительный вопрос собственной матери. А тактичный то какой! Всё это не подходит! — Сыночек, тебя что-то тревожит? Или заболел? — Мама разрывает застывшую тишину и привычным движением дотрагивается до лба, садясь за стол напротив сына. Буковки безнадежно не хотят складываться в слова, а те в нужные предложения. Дамиано принимает стратегически важное решение — отключение мозга и ответственности за дальнейшее развитие диалога. Он, правда, пытался подобрать нужное, но выпалил первое, что пришло в голову: — Ты когда-нибудь прощала человеку что-то поистине ужасное? — слова вываливаются на поверхность воздуха хриплым, сухим сгустком. Шатен заходится в приступе нервного кашля. Лаура временно теряет себя в пространстве. Вопрос ставит в тупик женщину и это видно невооруженным глазом. Она смахивает с рукава блузки несуществующие пылинки и странно смотрит на сына. — Прощала. Это смертельно тяжело, но, наверное, того стоит. — Наверное? — голос, видимо, переходит на писк и Дами зажмуривается, считая в голове до десяти. Главное сейчас попытаться восстановить дыхание и впитывать по слогам то, зачем пришёл. Напрямую задать вопрос нет никаких сил. Может, внезапно проснувшаяся, совесть давит горло. Может страх потерять любовь матери за такие храбрые предположения. Пусть лучше завуалированными шарадами, но не в лоб. Слишком страшно и мерзко. — Прощение — это выбор, Дамиано, — женщина тупит взор в пол и не поднимает головы, — и когда ты его принимаешь, то никогда не знаешь стоит ли игра свеч. Когда-то я была уверена, что стоит. Хотя, возможно, уже… — Мам! — буквально перекрикивая словесный поток матери, Дами решает, что не может слушать всё это. Только не от неё. Он не знает, что таится в самом сердце этой гнилой истории и догадывается, что мать в курсе. Парень просто не хочет слышать это именно от неё. Мучить зрелую, усталую женщину видится для Дамиано мукой. Лучше уж выведать правду из уст правообладателя, чем так. Женщина недоуменно смотрит в ответ на зов сына и не продолжает свою речь, — А свари мне тоже кофе, пожалуйста. Ты слышала же наш новый трек? — мгновенная смена темы — приз молодому человеку! Лаура ещё несколько секунд тупит взгляд и хлопает ресницами в немом вопросе, но после нервно улыбается чему-то в своей голове и кивает на просьбу сына. — Конечно, слышала. Только, разве что, пару раз. По радио эти сволочи не хотят, по моему требованию, крутить её ежесекундно, — женщина насыпает перемолотые зёрна в железную турку и тихо посмеивается со своей же реплики. Дамиано выдыхает и старается переключить своё внимание на повседневность, хотя бы ненадолго. Он просовывает пальцы в дырку на джинсах, вырисовывая на коленях незамысловатые узоры. Так всегда делала Дель, когда о чём-то тихо беседовала с ним. Чёрт! Руки были положены на стол, а взгляд прикован к спине мамы. На ней красивая блуза небесно-голубого цвета и легкие льняные брюки в тон. Даже дома эта потрясающая женщина выглядела безупречно. — Мамуль, я же учил тебя находить мои песни в интернете. Я для чего тебе последнюю модель айфона дарил, чтобы лежало? — насмешливо, но не зло, поинтересовался шатен. — Сынок, — голос матери на мгновение просквозил строгостью, — я же тысячу раз тебе объясняла. Мы с отцом далеки от прогресса. Нам это совсем неинтересно, — уставшей интонацией, словно надоедливому ребенку, объяснила женщина, — лучше скачай мне вашу песню на флешку, как всегда это делал. Буду в машине слушать. Дамиано привычно улыбнулся на уже выученные слова. Предков, хоть они и не были стариками, не убедить в том, что музыка на флешках — прошлый век. Дами — послушный мальчик. Попросила мама — встал и сделал! — Ноутбук в моей комнате? — Конечно, там его место, — женщина улыбнулась робко в ответ и принялась доставать продукты из холодильника, намериваясь накормить сына яичницей.

CLANN — I HOLD YOU

Напряжение в комнате можно было резать ножницами и Дамиано не мог ответить себе на вопрос о его возникновении. Когда он пересёк границу гостиной и вошёл в свою детскую комнату, на кухне послышалось чертыханье мамы, а после куриные яйца с характерным звуком разбились о плитку пола. Нервозность — это семейное. Дамиано оглядывал своё старое жилище и медленно погружался в ностальгию. Желто-серые стены пахли пылью, хотя были чисты, как и тогда, в далёком детстве. Покосившийся деревянный стол с грудой классической литературы и стопками ежедневников с текстами будущих песен, старые акустические гитары в ряд и с десяток фоторамок с воспоминаниями внутри. В ребрах что-то предательски кольнуло и Дами решил, что очередного эмоционального потока просто не вынесет, поэтому отодвинул компьютерное кресло и сел за ноутбук. Он ещё никогда так сильно не ошибался. Вставленная голубая флешка сигнализирует о нехватке места. «Надо было покупать с большей памятью», — отстраненно думает Дами, копаясь в ящике стола. Ведь по-любому же есть ещё одна. Он точно помнит красно-чёрную пустую флешку с большим количеством гигов. Если ей никто не пользовался, то можно все треки перенести на неё, скачав и новый тоже. Безуспешно роясь в пыльном отсеке, шатен уже думает позвать на помощь мать, но вовремя осекается, почувствовав пальцами нужный предмет. Пальцы всё так же мелко подрагивают, но он уже настолько свыкся со своей тревожностью, что не замечает этого вовсе. Голубая флешка сменяется новой и оповещение на экране говорит о том, что она почти пуста. Почти. Единственный видеофайл заполняет место. Видео с датой четырехлетней давности. Ком в горле образуется сам по себе и Дами вздрагивает от внезапного холода. Чувство тошноты поглощает слишком быстро, когда он кликает правой кнопкой мыши, открывая видеопроигрыватель. Что он там говорил про асфальтоукладчик? Этого катастрофически мало для него. Лучше бы он разбился на машине, превращая своё тело на раздробленные куски мяса, чем увидел то, что видит сейчас. Лучше бы он потерял голос и вся его карьера рокера канула бы в лету, но не это. Дыхание замирает, слыша оборванный звук собственного имени из уст любимой. А характерные пошлые шлепки ударяют по воспаленному разуму. Темно-синее покрывало на диване, воспоминанием из подросткового возраста, родная уютная гостиная с полуночным освещением и распластанное голое женское тело под грузным мужчиной. Под хрипящим от стонов Крисом. Под его отцом. Глаза Дами припечатываются к увиденному. Он не дышит. Он впитывает по кусочкам фрагменты, не смахивая, из ниоткуда взявшиеся, слёзы. Золотая бляшка ремня в свете лампы. Грубый, совсем никак в детстве, голос и нечеловеческие крики Дель. Быстрые ритмичные движения внутри хрупкого тела, причиняющие боль. Сердце не стучит. Оно ебашит по грудной клетке так сильно, что риск того, что оно сейчас вылетит наружу — улыбается мерзкой улыбкой. Слова с татуировки сменяются в голове на строки с украденного листа. Они всё же не о нём: …Так паршиво, но ты трогай, трогай. Так паршиво, Я знаю, что это запомню. Мужчина в видеофайле громко рычит и падает с глухим воем на свою жертву. У шатена падает всё внутри. Девушка всхлипывает по-щенячьи и пытается выбраться изо всех сил. Крису плевать. Дамиано стекает со стула и его рвёт на пол. Он блюёт водой, потому что больше нечем. Практически буквально выплевывает органы на ламинат. Захлебывается, пытаясь дышать носом и задаёт себе, на автомате, вопрос «зачем?». Сдохнуть сейчас хочется так же сильно, как и стереть себе память навсегда. Перед глазами картины плавают и застывает болезненное выражение лица его девочки. Её крутило и резало от боли. Она ничего не могла сделать ибо, была чем-то накачена. Дель в наркотическом бреду кричала о помощи и скандировала имя любимого, думая что именно он вытворяет с ней этот ужас. Общие фотографии в рамках приветливо машут ручкой и Дами вскакивает на ноги не с первого раза, смахивая предметы воспоминаний рукой со стола. Он воет волком во всё горло и запоздало видит, что видео не закончилось. — Ребби, это для тебя. — говорит грубый, но уже потерявший былой запал, голос Криса и съемка заканчивается. Последнее, что выхватывает Дамиано глазами — мертвый, стеклянный взгляд Аделин. Девушка больше не кричала, просто смотрела в камеру и лежала на этом чёртовом диване, морозя голое тело. Дами поворачивает голову к двери и видит застывшую мать. Рядом с ней валяются осколки чашки и струится пар по полу, от разлитого на него горячего кофе. Её лицо выражает такую пустоту, что она может посоревноваться с вакуумом. — Она знает, что это был не я? — холодным, ледяным тоном спрашивает и смотрит в упор на мать. — Узнала сразу как очнулась. Короткая заминка и улыбка символизирующая психически-нездоровый оскал. — Ты же понимаешь, что я его убью? — Отчётливо, — голос мамы казался таким же холодным, но дрожь выдавала скорбь. Как она смогла простить этого ублюдка? Как смогла принять это решение? Каких свеч стоила эта игра? Вопрос казался таким же глупым для произношения, как и всё существование Дами в настоящий момент. Наспех преодолевая расстояние до ванной комнаты, он плещет в лицо ледяную воду из крана и промывает рот. Зрачки бегают в глазницах и рассматривают обезумевшее, осунувшееся лицо в отражении зеркала. Мыслей в голове больше нет. Звенящая ненависть и острая боль во всём теле. Он забегает в комнату, заставая мать в гостиной, на том самом диване, с таким же потупившимся взглядом и слезами на опалых щеках. Выдирая злосчастную флешку из ноутбука, он оглядывает комнату в последний раз.

***

Антон Шварц - Вокализ.

Бессонница хуже кошмаров. Вереница непрошенных воспоминаний жрёт Аделин изнутри. На часах давно уже не ночь, а ей так и не удалось сомкнуть глаз ни на секунду. За окном привычный пейзаж, на который давно уже наплевать. Будто кто-то припечатал к стеклу снимок выцветшего полароидного снимка. Мерзкими флешбеками прошлое врывается в сознание, не давая нормально глотать воздух. Эти картинки травмирующего прошлого давят на виски, заставляя корчится от приступов мигрени. Тяжелыми лапами, острыми когтями царапают грудь изнутри и рисуют в воображении всё новые и новые пережитые сюжеты. Больно? Катастрофически. Максимально. Остро. Прошло целых четыре года, а воспоминания так живы, что хочется блевать, выкуривая пятую подряд.

***

— З-зачем вы сделали это?.. Почему я? — откашливаясь и пытаясь восстановить голосовые связки, спрашивает кудрявая — человека, которому доверяла ещё десять часов назад. Почему Дамиано уехал на встречу с друзьями без неё, он ведь звал с собой? Почему ей показалось нормальным прийти к Крису одной вечером? Почему его предложение выпить домашнего виноградного сока не показалось странным? Потому что у неё не было поводов не доверять этому человеку. — Скажи спасибо своей матери. Если бы не она, я бы не даровал тебе эту потрясающую ночь, — с мерзкой сияющей улыбкой проговорил Крис и спрятал её кудрявый локон за ушко. Он сидел на полу прямо напротив неё и смотрел так проникновенно, как псих, не иначе. Девушка отшатнулась от него, как от удара током. Впечатала спину в стену, тем самым загоняя себя в ещё большую ловушку. Сидя на этом холодном полу, у неё бесконтрольно лились горячие слезы по щекам, а голос дрожал так же сильно, как ветви деревьев под осенним ветром. Липкое и острое чувство боли пронзило внутренности малого таза. Всё ещё долго будет заживать. — Что вы несёте? — из ниоткуда появилась смелость. — Я любил твою маму, моя девочка. Так сильно любил, — мужчина пальцем водил вверх-вниз по щеке Дель и отстранённым голосом, словно проговаривая мантру, рассказывал о своём прошлом. У Аделин холодело всё внутри от этого тона, — Наверное, так же как Дами тебя, — робкая дерганая улыбка и нервное хихиканье, — Мы были так счастливы с Ребби… Ребби, — словно перекатывая на языке каждую буковку имени матери Аделин, он смаковал его, — Она единственная была, кто смог меня принять и понять со всеми моими заморочками. А потом она забеременела, представляешь? Так внезапно. Тобой забеременела, маленькая. Не от меня, — выражение лица Криса скорчилось в мерзкую гармошку и он схватил девушку за волосы, притягивая к себе, — Ты можешь представить как мне было больно? — громко выплевывая слова в лицо брюнетки, прокричал мужчина и зло сверкнул потемневшими глазами, — Ни черта ты не представляешь! Я жил с мыслью, что не достоин счастья, не достоин любви, а потом… — голос, перешедший на крик, в секунду утихает, переходя на шёпот, — Потом появилась ты! Я, поговорив с тобой пару раз, сразу узнал в тебе Реббеку. Удостоверившись, что ты её дочь — план мести «для любимой женщины» тут же появился в моей голове. Взрыв вселенной в одной точке столкнул судьбой нас, не иначе, и подарил мне шанс отмстить за ту боль, что принесла мне твоя мать, — сумасшедший оскал на лице Криса сигнализировал о страшной форме психического расстройства. К горлу девушки подкатывали рвотные позывы. — И в-вам стало легче теперь? — не своим голосом прошептала Дель, шмыгнув носом. Крис заливисто засмеялся, запрокинув голову и всё так же держа «жертву» за волосы пятерней пальцев. — Конечно, милая. Видео нашего соития уже у неё на почте. Жаль файл ещё не прочитан, но ладно — это временно. Пусть посмотрит как её шлюшка-дочь кричит от боли подо мной! — В-вы не посмеете! Зачем? Я всё расскажу Дами! — девушка, захлебываясь потоками слёз, бессвязной речью пыталась докричаться до разума обезумевшего собеседника. — А вот тут, заткнись, — он потряс девушку за плечи, пытаясь остановить поток умоляющего крика, но безуспешно, — Я сказал заткнись, сука! — остервенелый крик испугал Аделин и она боязливо уставилась в тёмно-карие, — Ты ни слова не скажешь Дами. Поняла? Иначе билет до Испании будет куплен очень быстро, а тело Реббеки вряд ли, после моего визита, уже найдут, — стальным твёрдым голосом осведомил Крис. — Нет. Вы не сделаете этого. Нет-нет-нет…- девушка качала головой из стороны в сторону и упрямо зажмуривала глаза. Крис твёрдо и уверено провозгласил последнее утверждение: — Аделин, я втёрся к тебе в доверие, накачал наркотой и трахнул без смазки на этом диване! Ты думаешь, у меня не хватит храбрости убить твою мать? Убить эту мерзкую шлюху? Расставание с Дамиано было единственным выходом. Шансом — не слететь с катушек окончательно, хотя в этом Лин сомневается. Скомканный эмоционально-губительный диалог о непрочности отношений с любимым до боли человеком, билет на самолёт к маме и месяц в клинике после смертельно-сильного нервного срыва. Она думала, что смогла это пережить. Думала, что больше никогда не заговорит с матерью на эту тему и вычеркнет из головы мерзкие образы из прошлого. Но, видимо, у судьбы были свои планы на глупенькую Аделин. Дамиано не вышел из четырехкамерного сердца, хлопнув напоследок дверью. Он жил там всё время, не выходя даже покурить. Поселился как дополнительный орган, не вытесняя другие внутренности. Врос под кожу со всеми тёплыми воспоминаниями, как родной. Аделин отмахивалась, как могла. Ни психологи, ни мать, скандирующая поддерживающие речи, не смогли вытравить этого человека из головы девушки. Через время она поняла, что любить его — это её осознанный выбор. Любить, несмотря на кровоточащие раны. Любить безусловно и всепрощающе. Любить, как никого и никогда. Держаться вдали, зная какую боль ему причинит правда. Этому мальчику всегда не хватало семьи. Полноценной и счастливой семьи. Крис оказался психом, но Дель не могла позволить себе эту крепость сломать. Она была не в праве рушить мир Дамиано, пусть и ложный, но устоявшийся. Ей было, до хрипа в горле, страшно, что этот ублюдок когда-нибудь исполнит обещанное. Мать не достойна получить такое наказание. Она ведь ни в чём не виновата. Жизнь та ещё сука и её переплетения судьбы наносят вполне очевидные физические увечья. Аделин курит шестую и думает о том, что сегодня всё изменится в корне. Склизкое предчувствие скользит в воздухе вместе с клубами сигаретного дыма. Вместо тревоги и напряжения — чистейшее принятие. Она смертельно устала бежать и искать выходы. Открывать и закрывать всё новые и новые двери, заколачивая себя на дно старыми досками со ржавыми гвоздями. Главное, чтобы никто не тронул маму. На остальное уже давно похуй. Счастья не случится — герои не в романтической комедии, но мотор всё еще идет.

***

Дамиано пересёк порог Аделин через несколько часов после того как покинул родительскую квартиру. Изначально он хотел дождаться Криса и выбить из него всё живое и неживое, но стратегическое мышление подсказывало, что план дерьмо. И он не остановится просто на избиении, а убивать этого выродка в буквальном смысле слова — не хотелось на глазах у плачущей матери. Поэтому он сел за руль и выведав адрес у Витторио поехал к Дель. Странным фактом казалось то, что старый друг не задал ни одного вопроса. Просто проговорил название улицы, номер дома и квартиры и почти шепотом попросил беречь девушку. Дамиано прислушался к этой просьбе и растоптал флешку с видеофайлом, выйдя из машины. Этого больше никто и никогда не увидит. Аделин открыла после первого же громкого стука, про дверной звонок Дами даже не подумал. Девушка словно ждала у порога. В прочем шатен ни капли не удивлен. Эта девочка перестала его удивлять тем, что чувствует его за версту уже давно. Красной нитью приобретенная ими связь была нерушима. И тут не справились бы ни одни ножницы. Чтобы не происходило в их жизнях, сколько бы лет не прошло — гулкое, рьяно бьющееся сердце будет искать оклик в другом. И ведь всегда находило. Дель смотрит жалостливо, красными от слёз и недосыпа, глазами и с размаху врезается грудью в тело шатена. Всхлипывает тихо и цепляется руками за ткань рубашки на спине, так яростно, что кажется, если бы ткани этой не было — она бы разодрала кожу до крови, как испугавшийся котёнок, выпуская когти. Дами крепко прижимает дрожащее тело и трогает руками везде, где достает. Пытается своими касаниями перебить те, калечащие и причиняющие нестерпимую боль. Словно то, что происходило на видео — состоялось сейчас, а не четыре года назад. Будто он как настоящий супергерой прибежал на помощь к ней и спас от этой беды. Слёзы девушки, непрекращающимся ливнем, мочат рубашку парня, но ему всё равно. Он буквально прямо сейчас чувствует всю ту палитру ужаснейших событий и эмоций, будто забирает часть урона на себя. Защищает, блокируя в своём теле эти разряды тока. Дами перемещает свои трясущиеся руки на скулы брюнетки и, немного отстраняя её от себя, смотрит в синие омуты перед собой. Океан плещется бурей, затапливая всех жителей волнами. Зрачки такие большие и черные, что почти вылезают за радужку. Он легким прикосновением больших пальцев смахивает тяжелые капли с щек и притягивает лицо ближе. Аделин срывается на скулеж, когда чувствует прикосновение сухих дрожащих губ к своим. Поцелуй болезненный, рванный. Со всей горечью утраты, со всей остервенелостью и болью пережитых в одиночестве лет. Губы сминаются быстро и рьяно, языки медленно вплетаются друг в друга, не оставляя возможности вдыхать воздух. Тоска в сердце набатом бьет по вискам, ускоряя пульс. Изнывающие, кровоточащие ушибы сердца — нужно лечить заботой и любовью. Поэтому Дамиано быстро сходит на медленный темп, целуя желанные губы уже более трогательно и нежно, чувствуя на языке соленый привкус слёз. Он гладит по кудрявым завиткам рукой, в успокаивающих движениях и пытается утихомирить бурю внутри у себя же. Нехотя отрываясь от губ, Дами берёт в руку тонкое запястье Дель и ведёт её из коридора в комнату, усаживая к себе на колени и облокотясь о стену сзади. Кровать поскрипывает под весом и тишину разрывает лишь этот звук и ещё не восстановившееся дыхание пары. Они смотрят друг на друга, кажется вечность, всё жмутся ближе, будто не верят в происходящее. Пытаются вздохнуть сразу дважды, периодически всхлипывая. После долгих минут молчания Дами просит всё рассказать и Дель больше не видит смысла скрывать правду. Слова льются изо рта так просто и быстро, что кажется, будто они говорят о погоде. Девушка рассказывает от начала до конца историю и прерывается лишь в самых трудно переживаемых фрагментах. Дамиано впитывает как губка все эти реплики и успевает лишь выпучивать глаза в немом удивлении и глотать вязкий воздух. Вся эта чертовщина забрала у них шанс на счастье в том далёком прошлом. Эта история не могла закончиться хорошо. Трагикомедия не иначе. Мерное дыхание в макушку успокаивает, а сцеловывать родинки на теле Аделин всё так же замечательно. Но глухую боль в теле — не успокоит уже ничто.

***

Крис задумчиво тянет коньяк из старого фужера и тупо смотрит в стену, когда Лаура меряет комнату шагами. Всё случившееся больше не кажется бредом, а принятое решение — является единственно верным шагом в пропасть. — Всё кончено, Крис? — голос холодной водой, окатывает мужчину и он смотрит на женщину с затуманенным взором. Больше нет никакого смысла оставаться здесь. — Иди спать, Лаура. Уже давно за полночь, — привычным тоном советует мужчина и не замечает нервного смешка в свою сторону. Женщина по началу вскидывается и пытается достучаться до собеседника, но вскоре запал пропадает, когда в глазах любимого мужчины сквозит тёмное (читай: мёртвое) спокойствие и голос, ни на секунду ни дрогнувший говорит: — У тебя и у Дами всё будет хорошо. Спокойной ночи, милая. Уже через несколько часов Лаура вскинется на кровати, проснувшись от громкого шума из гостиной и увидит то, что ещё очень долго будет ей сниться. Та самая бляшка ремня переливается в свете луны из открытого окна, пока сам ремень очерчивает морщинистую шею его обладателя. Тело мужчины ещё теплое, но уже не подающее признаки жизни, лежит в неестественной позе на полу, рядом, с корнем вырванной, люстрой. Гримаса боли застыла на изнывающем лице, а глаза навыкате слепо уставились в сторону. Картина смерти отпечатывается на обратной стороне века женщины. Он принял верное решение, но успел причинить слишком много боли людям его искренне любящим. Одна из этих людей, смотрела на его тело, не моргая. — Какой же ты трус. Тело было тут же накрыто старым темно-синим покрывалом.