Мой ненаблядный

Мы отменяем конец света, Его не будет, а будет только… Пиво, пиво, водочка, Плывёт по морю лодочка, Ветер с моря бьёт в лицо Будто тёплой плёточкой.

***

Давайте начнём с того, что Антон пить не умеет. И на этом можно было бы уже закончить, если бы не одно важное уточнение — Арсений не умеет пить тоже. Как итог — у этих двоих за прожитую осень появился один слоган: «Вперёд и спейся». Судя по тому, что в 117-й несколько раз в месяц собиралась половина легендарного общежития номер девять, и десять человек спокойно умещались в комнатке два на два квадратных метра, у этого слогана появилось немало последователей. Впрочем, ни Шастун, ни Попов обычно инициаторами этих гулянок не были, но почему-то всё действо обязательно происходило в их комнате. Может, потому что балкон был через дверь, может, потому что от коменды можно было убежать прямо по лестнице, находящейся у выхода из второго блока, то ли просто потому, что всем студентам нравилось наблюдать за тем, как их «общажные соседи» как только выпьют, начинают выяснять отношения. Наверное, у каждого третьего первокурсника было видео, где Арсений в очередной раз выливает Антону на голову воду, собираясь вмазать ему за то, что тот опять не отметил маркером, чей пакет кокосового молока валялся в общем холодильнике. И конечно, кокосовое молоко в этой богадельне пить мог только уважаемый питерский мальчик, который теперь чётко контролировал процесс выставления пометок, где чья еда, и чётко прописывал «Попов А.С.», а на апельсинах и закусках Шастуна вырисовывал простое «еда хмыря из 117-й». Собственно, к началу зимы уже даже старшаки знали о двух феноменальных идиотах, которые гоняются друг за другом ранним утром с мокрыми полотенцами, чтобы врезать друг другу по лицу, о том самом уникальном тандеме, орущем во время скандалов так, что даже оглохшая на одно ухо Тамара Михайловна вынуждена вставлять беруши. И пятница на прошлой неделе исключением не была. После последних выходных эти двое выдерживали бойкот все последующие рабочие дни, стараясь максимально не пересекаться. На парах только изредка бросали свои негодующие взгляды под уставшие вздохи одногруппников. Дима уже даже не пытался разобраться, что за очередной конфликт произошёл между его соседями по общаге, и когда на балконе каждый из них по очереди подходил с рассказами о том, как его задолбал «воронежский ебанат, чё он вообще сюда приехал» или «питерская заноза, ишь какая цаца», парень только молча кивал, выслушивал всё это, а когда докуривал, просил возвращаться, когда «вы, черти, разберётесь в том, кто из вас больший идиот». Собственно, жизнь мёдом не казалась никому во втором блоке. Ира со Стасом обходили 117-ю стороной после того, как Кузнецова прибежала к единственному выжившему мужику, решившему не пойти на первую пару, чтобы попросить Арсения отдать маленький утюг, который он арендовал у девочек, но так и не отдал. Девушка опасалась слишком громких звуков (даже для неё), доносившихся из этой чёртовой комнаты. Что-то там падало и громыхало, и очаровательная модельерша с такой же очаровательной укладкой теперь думала только о том, какой модели заказывать себе гроб, если она туда лишний раз постучится. Только что проснувшийся «единственный выживший мужик», а если быть конкретнее, единственный мужик, согласившийся встать с кровати в восемь утра, быстро (по мере своих возможностей) натянул на себя свитер, скорчил кислую мину и пошёл разбираться с «очередными дурацкими просьбами». Его вообще последнее время часто доставали общажники со своими вопросами: то соседка просила сходить в магазин за продуктами и чёто сварганить на кухне, то куратор доставал со своей «подготовкой к практике» и постоянным стремлением увести Стаса с кухни в комнату «учиться», то отец звонил в самое неподходящее время, когда приходилось мило беседовать с завхозом, любившим присесть всем на уши. Теперь ещё и Ира не могла самостоятельно выпросить свой утюг обратно. Шеминов понял, в чём заключается проблема, когда услышал номер комнаты, куда они собирались идти, а потом нечаянно толкнул дверь 117-й, и ему в лицо прилетела наволочка. Не каждый день увидишь ранним утром Арсения, стягивающего постельное бельё с кровати Антона под крики «ты больше здесь не живёшь». Утюг, естественно, так никто и не забрал.

***

Арсений ввалился в комнату весь раскрасневшийся, с полотенцем на плече. Он хлопнул дверью со всей силы, сообщая соседу о своём присутствии. В свой единственный выходной на неделе Антон привык отсыпаться, а ещё привык не думать о последствиях своих пьянок. Парень не то чтобы любил тусовки и всё, что с ними было связано, да и к алкоголю он относился спокойно, а нетрезвые перепалки не то чтобы ему сильно импонировали, но вот к разозлённому Попову он относился очень даже неспокойно: его смешная моська напоминала ошарашенного суриката. И это был главный аргумент, чтобы случайно (или не очень случайно) подливать масло в зарождающиеся конфликты. Обычно все выходки с желанием «побесить занозу» заканчивались брошенным друг в друга «иди на хуй», а потом спокойным диалогом с компромиссом. Но вот только иногда всё заходило слишком далеко, и всё-таки зашло. Внезапно начавшаяся холодная война стала неожиданностью для обеих сторон. Тут раньше до бойкота доходило крайне редко, так, детские перепалки, но теперь оба готовили план-захват по убийству, почти как Раскольников готовил топор для убийства бабки. И Дима был готов поставить всё на то, что никто из этих сумасшедших не продумывал бы свою теорию, они бы просто называли друг друга тварями, даже не дрожащими, а потом устроили бы «дабл килл». По крайней мере, Арсений был уже не уверен в том, что готов закрывать глаза на Антона, смотрящего на мир через особую призму. Призму-похуизму. А Антон был не уверен, что готов терпеть Арсения, у которого рот — как дверь от «Жигулей» — пока не ёбнешь, не закроется. Собственно, тили-тили, трали-вали, парни из 117-й всех заебали. — Ну куда ты хлопаешь-то. — Шастун перевернулся в кровати, протирая глаза. — Хочу и хлопаю, законом не запрещено. — Тебя запретить законом надо. Парень только ухмыльнулся, подходя к шкафу в поисках пижамных штанов. В общаге, на удивление, в воскресенье стояла тишина. То ли из-за того, что большая часть уехала на студенческий выезд, то ли потому, что все снова спали после субботних тусовок, то ли потому, что писали часами билеты. Арсению несколько раз звонила Катя, предлагая съездить в Пушкин на денёк, но у того не было ни сил, ни желания, но зато была уверенность, что сосед спокойно отправится в свой бар и не будет никого трогать вплоть до полуночи. И вообще не будет трогать. Но планы сильно изменились, когда часы пробили «три», но никто так и не подрывался и не начинал нервно собираться, а значит, никуда и не опаздывал. — Это комплимент был сейчас? Чисто гипотетически, Попов с влажными волосами после душа, полотенцем на бёдрах и голым торсом действительно должен был запрещаться не только законом, но и вообще всеми святыми силами ради безопасности живых и не очень. Судя по молчанию в комнате, Антон либо только что открыл глаза и не мог собрать мысли в кучу, либо снова плюхнулся на подушку, надеясь продолжить спать. Но Арсений долго не рассуждал, чувствуя прикованный к себе взгляд. — Нет, это я тебе говорю, что таких людей, как ты, надо на юридическом уровне запрещать. Шастун потянулся, расправляя одеяло. Он был не очень готов увидеть за дверцей шкафа ехидную моську, по которой продолжали стекать капли воды. Бонусом ко всему был лёгкий румянец на щеках, так странно сочетающийся с недовольным выражением лица. — Боже, это ещё и я душный. — Парень закатил глаза, перебирая вешалки со своими футболками. — Ты — душный, это факт. — А ты сейчас получишь леща, это тоже факт. Арсений не мог не заметить еле виднеющуюся чужую улыбку. Такую, какую он замечал каждое утро, когда они разминались на кухне или в коридоре. Несмотря на все конфликты, сосед ему улыбался, и почему-то от этого становилось так тепло, вне зависимости от того, что буквально через пару минут снова начиналась череда посыланий друг друга далеко и надолго. Попов за последнюю неделю часто думал о том, что он перегибал время от времени, и даже последний скандал, произошедший на прошлой неделе, был скорее недоразумением, таким же, как и все предыдущие, правда, менее крупные. Он злился на то, что Антон мотает пары ради работы в «Дабл Джи», а потом жалуется на количество заданий, материт преподов ночами и ругается на Попова, если он не даёт списать лекции. Пьяная перепалка, возникшая из простых обвинений друг друга в том, что один ради своего чёртового бара запускает обучение, а другой — сука, которая не может помочь по-человечески, перешла на разбор личностей друг друга и потянула за собой все скопленные недовольства. Так и выяснилось, что Шастун — инфантильный ребёнок, который ничего не понимает в этой жизни, не ценит то, что имеет, и вообще потребитель, только и делающий, что пользующийся чужой помощью, не желая ничего отдавать взамен. А Арсений — зануда и душнила, не желающий входить в чужие обстоятельства и хотя бы на минуту попробовать представить, что такое родиться не в Питере, не получать денег от родителей на свои «надо» (и даже не на «хочу»), самостоятельно выгрызать какой-то свой путь и ещё как-то адаптироваться в большом городе без близких и знакомых. Парень ловил себя на мысли, что, несмотря на отвратительное поведение Антона, тот оставался вполне себе нормальным человеком, способным на разговор. Но исключительно с другими людьми. И Попов иногда ощущал какое-то странное чувство, больше похожее на ревность, когда его вечно огрызающийся сосед мило беседовал с Димой на балконе, потягивая одну сигаретку за другой. Когда Ира показывала ему, как варить кофе в турке, и тот даже не пытался наехать на неё за то, что в первый раз он успешно сбежал. Когда Стас вежливо благодарил за сырную тарелку из бара, обещая достать любые конспекты у третьекурсников, если у него выгорит с девушкой романтический вечер. Арсений плохо понимал, что происходило, но он точно знал, что Антон, существующий в 117-й, резко отличался от Антона, выходящего за пределы этой комнаты. — Хочешь сказать, у меня тяжёлый характер? — Попов выглянул из-за дверцы, переводя взгляд на будильник на прикроватной тумбочке. Сосед уже встал, чтобы приоткрыть окно на проветривание, и попутно подвязывал шторы. — Ну, ничего такого не хочу сказать, но если бы ты был принцессой, запертой в замке с драконом, то рыцари шли бы в замок спасать дракона. — А меня спасать и не надо! — наконец, футболка нашлась, а вместе с ней и скуксившееся лицо мальчика в пижамных штанишках. — Не обижайся только. — Шастун, как ни в чём не бывало, повесил плед на изголовье кровати, достал свой душевой набор под названием «трахарь две тысячи десять с запахом морского бриза» и подошёл к шкафу, облокачиваясь на дверцу. Попов аж слегка дёрнулся, продолжая судорожно поправлять вешалки. — Я и не обижаюсь. — Нет, обижаешься. — Ладно, совсем немного обидно. Антон ещё около минуты молча смотрел на то, как Арсений равнял всю одежду: пиджаки с пиджаками, рубашки с рубашками, футболки с футболками в рядок, и плевать, что там теперь было непонятно, где чей гардероб, но зато внутреннее, прости Господи, убранство шкафа теперь представляло собой рай перфекциониста. — Не хотел задеть, — Попов даже на секунду удивился, мысленно спрашивая у себя «Неужели этот человек умеет извиняться?», — случайно просто повезло. И здесь наёбка для уёбка. «Ебанат» только посмеялся, вставая чуть ближе к соседу, чтобы отыскать на своей полке полотенце. — То есть после такого ты мне ещё говоришь, что это у меня характер тяжёлый? — парень скрестил руки на груди, наблюдая перед собой скорчившегося в три погибели Антона. — И подвинься, рассосредоточься как-то, мне тоже вообще-то с полки надо взять вещи! — А я и не скрываю, что у меня характер тяжёлый, — Шастун взглянул снизу вверх на соседа, ловя его смирившийся взгляд, — тяжёлый, потому что золотой, — он усмехнулся, возвращаясь к поиску чистых трусов и махрового полотенца, привезённого из дома. — Ты тут уже всё, что можно перерыл, оставь своё желание убирать всё, что убирается, для своей будущей карьеры. На него в очередной раз взглянули два удивлённых голубых глаза. — Для какой ещё? — Пойдёшь в клининг, тебе форма очень пойдёт. — Попов только закатил глаза, хлопая своей дверцей шкафчика, которая заехала Шастуну прямо по рёбрам. — Ай, сука! — тот пнул это «недоразумение» ногой, игнорируя чужое тяжелое дыхание. — Обломал мне шутку про костюм горничной в секс-шопе. Ужасный ты человек, Арсений. Парень только ухмыльнулся, подходя ближе к зеркалу, чтобы найти на комоде фен, расчёску и хоть что-то сделать с растрепавшейся чёлкой. — Зато я людей люблю, в отличие от тебя, и даю им возможность сто часов искать своё долбанное, что ты там ищешь! А мне надо толстовку найти, я околею тут, — Арсений повернулся, бегло осматривая полку соседа, которая медленно превращалась в кавардак, — окна пооткрывал, аж шторы разлетаются. — Это ты-то людей любишь? У тебя что, есть и такое потаённое умение? — Попов как-то неоднозначно оторопел, оставшись стоять с расчёской в руках. — Тебе напомнить, что ты меня только что ёбнул дверцей? Антон попытался перевести эту фразу в шутку, но отражение поникших глаз в зеркале говорило о том, что и шутками здесь не пахло. Шастун не сразу понял, что цепанул что-то больное. — По себе людей не судят, дорогуша. Но этот мальчик в футболке из коллекции «я с папой на шашлыках был, стащил» чертовски уверенно себя вёл даже в таких ситуациях. — А я встаю в такую рань не чтобы людей любить. — Три часа дня, Антон. — Бе-бе-бе. — Парень закинул полотенце на плечи, схватил свой душевой набор и направился в коридор, по ходу обдумывая этот первый разговор после недели бойкота. — Беспроигрышный аргумент. Как говорится, главное в жизни — не терять людей, с которыми у вас в голове тараканы одного вида. Ну и загоны в том числе.

***

Арсений дописывал свой конспект по философии, и если под «дописывал» понимать две страницы вместо десяти, то да, дописывал. Его сжирали мысли, и как-то не особенно думалось о Степане Михайловиче, который завтра ждал от всех рассказов про Канта, и как-то не особо хотелось проводить этот вечер за книжками. Впрочем, севший на уши Паша Добровольский, усиленно просящий забежать во второй блок сегодня под ночь, как-то развеивал всю эту атмосферу загруженности. По крайней мере, этот третьекурсник — искусствовед, поставленный в чёрт пойми какую должность студенческим советом, взял на себя обязательство показывать зелёным «первошам» вуз (он сам придумал это слово, но чаще упоминал «первощам», вспоминая рекордное количество попоек для первокурсников) и теперь почему-то считал, что доёбываться до несчастных ребят прямо в общаге, которые уже вовсю готовились к зачётной неделе, очень мудро, а самое главное, входит в систему знакомства с институтом. Не то чтобы Попов был сильно против, но чужой умоляющий голос играл ему не на руку, и Паша несколько раз переспрашивал, чем он может так сильно помешать, если просто занесёт буклетики о происходящем в профкоме и студсовете. Арсений несколько раз проклинал себя за свои мысли, но он на полном серьёзе сейчас думал о том, что Антон в этой ситуации нашёл бы что сказать и как сбагрить нерадивого «хуй пойми кого по должности, но вроде как нормального парня». Он думал о том, что Антон сейчас был бы очень кстати. И вот это вот совсем уже напрягало. Шастун сначала засел у Димы с Сашей в 112-й, а потом просто зашёл в комнату, взял куртку и прямо в тапках почапал куда-то в сторону выхода, прямо в минусовую температуру, под едкие фразочки Попова и его охуевшие глаза. Это была бы грустная история про то, как из легендарного общежития номер девять пропал студент, а потом его нашли замёрзшим в снегу, но Арсений всё ещё не потерял зрение, хотя ему казалось, что глаза просто иссохнут после пятичасового сидения за ноутбуком и не менее удручающей писанины, потому увидеть соседа, шагающего с каким-то пакетом по двору, у него всё-таки получилось. Случайно правда, во время разговора с Пашей и хождения туда-сюда по комнате, но это ничего не меняло, а бдительность Шерлока Холмса не отменяло. В комнату постучали, и Дима, даже не дожидаясь ответа, занёс мокрое полотенце и знакомую футболку, пахнущую стиральным порошком. — Короче, давай всё-таки завтра вечером, сегодня точно никак. — Добровольский что-то ещё щебетал на другом конце трубки, а Попов перешёл на шёпот, удивлённо оглядывая постиранную футболку с логотипом «Друзей», которую он точно ещё ни разу не надевал. — Это ты откуда притащил? — Поз вышел обратно в коридор, облокачиваясь на дверной косяк. — Так там просто мы забрасывали стирку, Антон к нам свои вещи подкинул, а на сушилке места не хватило, забирайте. Охуевшие глаза Арсения теперь видел во всей красе не только «воронежский ебанат». — Да-да, я слушаю. — Голос в телефоне что-то ещё продолжал говорить, а парень только непонимающе кивнул Диме, как бы переспрашивая, а что это значит? И что на это сказать? Хуй? — Чё вы там стираете, что места на сушилке не хватает? — Мы стираем Сашины рубашки, которые места занимают больше, чем у нас есть сушилок, а Шаст обещал забрать ваше шмотьё ещё днём. — Общажный сосед закатил глаза, высунул пачку сигарет, указывая головой в сторону балкона. — С кем ты там болтаешь сто часов подряд? — Я понял, найдёшь меня в ВК, давай. — Он, наконец, положил трубку, устало потирая виски и убирая телефон в карман. — Паша этот наш, со студсовета, полчаса говорил и говорил, напрашивался сегодня прийти. Позов только вскинул бровь, не совсем понимая, как Паша оказался в списках контактов Попова. О Добровольском он уже слышал, но звонить пока никто ему не собирался, и обратного ответа тоже не ждал. — Я боюсь поинтересоваться, зачем? — С брошюрками всякими. — Так дай номер старосты, как у вас там зовут девочку эту в группе, — парень пытался вспомнить лицо Сурковой, которую несколько раз видел в вузе, когда всеми факультетами ребята собирались на большой перерыв в актовом зале на какое-то очередное мероприятие. — Оксана вроде. И от тебя отцепятся. Арсений держал в руках мокрую футболку, в очередной раз кивая Диме в знак благодарности. (Не за мокрую футболку, за совет). — Мы, может, всё-таки пойдём покурим? — Ну и хочется, и колется, я лекцию нихера не успеваю дописать. — Позов удивлённо взглянул на своего общажного соседа, не совсем догоняя, что происходит. — А завтра этот ебучий Степан Михалыч начнёт трепать нервы, заставляя одно эссе Канта наизусть читать. По коридору послышались размеренные шаги, шуршание пуховика, а вместе с тем — звон скляночек. Скляночек интересного характера. — А, философия. — Он только задумчиво потёр подбородок, поправляя очки. — Б — блять, мы в буквы играем? — Арсений нервно бросил футболку на изголовье кровати и сам уткнулся лбом в стену, заставляя Позова сострадальчески улыбнуться. — Не кипятись, раздели с кем-нибудь эту парашу, мы так с социологией в группе делаем. Антон чинно вышагивал по коридору, по пути расстёгивая куртку. Разговаривающие в дверях Дима и «заноза» вызывали если не недоумение, то как минимум один с тысячью вопросов. — Ты меня слушал? У нас завтра семинар. — Попов закрыл лицо руками, игнорируя нарастающую головную боль. — Кто под ночь согласится это делать вместе? — То есть ты постфактум игнорируешь наличие в твоей же комнате твоего же одногруппника? — Его не-наличие, если ты заметил. Позов повернул голову в коридор, наблюдая слегка удивлённое лицо Антона. — Вы меня заебали, — вбросил только что подошедший парень. — Ты нас тоже. — Арсений не заметил Шастуна, выглянувшего из-за угла. — У нас коллективный разум или чё это моё мнение уже не учитываешь? — сосед ошарашенно взглянул на Димино скептичное выражение лица. — И не учитывал. Попов фыркнул, проходя в комнату. Позов хмыкнул, отходя подальше и позволяя соседям спокойно зайти в свою 117-ю. — Ребят, хватит ссориться, давайте сразу драться. — Иди ты. — Эта парочка искусствоведов была хороша не только постоянными скандалами, но ещё и удивительным умением посылать людей синхронно и слаженно. — Чтобы я ещё раз согласился стирать твои шмотки, Антон… — Позов развернулся и пошёл в 112-ю, попутно вызванивая Сашу из прачечной. — Это вообще моя футболка!

***

— Арсений, вот сейчас ничего не говори. — Шастун аккуратно поставил пакет с каким-то безумно увлекательным содержимым на пол, а сам пошёл переодеваться. Определенно спёртый воздух в комнате и не менее спёртое настроение портили всю атмосферу воронежского веселья. Спёрто настроение, судя по всему, было у Попова каким-то не совсем очаровательным преподом по философии. И воронежское веселье никак не сочеталось с кучей листочков, рассыпанных по полу с конспектами и цитатами Канта. Попов молча закрыл ноутбук и положил его на подоконник, утыкаясь носом в подушку и ощущая весь груз усталости. Его будто пришибло к кровати. Уже не особо интересовало, как завтра придётся ухищряться, чтобы Стёпа (этот ебучий недотёпа и ещё куча кличек, которые успел сочинить юный-хуюный искусствовед, пока проклинал весь мир, лёжа жопой кверху) не отправил сразу далеко и надолго и не наградил докладом с презентацией. — Я и не собирался, — парень пробубнил какие-то ругательства и перевернулся на спину, закрывая глаза руками от яркого света, — у меня уже сил нет что-то говорить. — Ты пьёшь? — Антон, наконец, вышел из-за дверцы шкафа в своих блядских плюшевых серых штанах, на которые безбожно залипал Попов, потому что не знал, где на свой рост найти подобные. Но, признаться, Шастун выглядел в них очаровательно, и даже эта слегка растянутая белая майка вид не портила. Даже наоборот. В майках сосед почти не ходил, всё ругаясь на холод, а в непроветренном помещении сейчас было самое оно. Почти тропики. Вот и у Арсения в голове сейчас, походу, расцветали тропики, иначе ничем другим он не мог объяснить свои мысли. — Если это вопрос, то мне стоит ответить «нет», но если это предложение, то «да». — Мне даже уламывать тебя не придётся, мистер «всёвыполняющийкдедлайну»? Парень улыбнулся, и Арсений даже не смутился, чувствуя на себе излишне долгий взгляд. Антон молча достал бутылку вина и побрёл на кухню, чтобы найти бокалы, впихнутые на какую-то полку шкафчика. Он остановился прямо у выхода как-то слишком расслабленно, откидывая кучерявую чёлку назад и сменяя своё типичное угрюмое выражение лица на какое-то совершенно поплывшее блаженство. Обычно так же выглядели дети, когда их мамы разрешили им взять мармеладки в магазине. Шастун так выглядел, когда его душный сосед соглашался пить без отлагательств. Парня будто и не волновал завтрашний сложный день. — Ну, какие-то другие конструктивные предложения у тебя имеются? Шастун на секунду задумался и, ловя настрой соседа, только заманчиво ухмыльнулся. Выглядел он, мягко говоря, блядушно. — Может, пошло оно всё нахуй? — Принято единогласно. Арсений собрал листки, валяющиеся на полу, притащил пакет, кинул его на кровать Антона, многозначно определяясь с тем, где сегодня они будут сидеть, а потом так же многозначно послал себя туда же, куда сейчас они оба решили послать Степаныча вместе с его Кантом. Нет, Попов ни разу не думал о чёрти пойми каких плюшевых серых штанах на соседе. И о жопе соседа. Вообще ни разу не думал о том, что после того неловкого случая с порнушкой к этой теме они не возвращались ни разу, а вот Шастун с Ирой возвращался стабильно хрен пойми откуда вместе, но прямиком в общагу и по разным комнатам. Нет, Арсению было предельно всё равно. Именно поэтому он подошёл к зеркалу, чтобы причесаться, и потом именно поэтому нацепил свою объёмную клетчатую рубашку на голое тело, так и объясняя себе, что так провокаций от себя пьяного он может не ожидать. Ну, правильно, то есть оверсайз-футболка не устраивала, а рубашка, оголяющая ключицы, грудь и совсем немного придающая гигантский уровень уюта в секунду, устраивала очень даже. Антон, вернувшийся с кухни с двумя бокалами в руках, еле отжатых у девочки с пятого этажа, собирающейся в одиночку пить мартини, подумал о том же самом, ошарашенно останавливаясь в проходе, чтобы проверить, не показалось ли ему. У соседа в гардеробе действительно существовали рубашки или, по крайней мере, хотя бы одна, которую он успешно скрывал. А Шастун успешно скрывал, что клетчатые рубашки — его слабость. Ну, или мужики-искусствоведы, которые ведут себя как последние занозы. Но это ещё уточнялось. Уточнялось вином, да. — Мое сердце за мерло! — Антон протёр бокалы салфеткой и повернулся к Арсению, который так и застыл с бутылкой в руке. — Чего? Нет, это определённо был либо сдвиг по фазе, либо сосед сейчас на полном серьёзе повёл бровью, продолжая натирать бокалы. — Штопор найди, чтобы мерло открыть. — А, ты об этом. Шастун решил не переспрашивать, что вообще расслышал в этом вопросе Арсений. Арсений решил сделать вид, что Антон просто процитировал строчку группы «Сплин». Попов удалился в коридор, и по звукам из 112-й, сразу стало понятно куда. — Это вы так решили к вашей философии готовиться? — Дима поржал, прося Сашу поискать в ящике со столовыми приборами нечто, похожее на штопор, ну или хотя бы что-нибудь, чем можно было протолкнуть пробку. — Меня, между прочим, спаивают, я в этом никак не участвую. Парень что-то ещё пытался объяснить Позову, но тот только ехидно улыбался, изредка поглядывая на заинтересованного Шастуна, высунувшего голову из комнаты, спустя пять минут попыток Долгополова найти инструмент немыслимой значимости. Ирочка прошла по коридору в халате и с полотенцем на голове, игнорируя происходящее на этаже. Она молча выглянула из-за угла, кинула что-то по типу «коменда минут через двадцать разгонит вас и попросит не шуметь», а потом удалилась в сторону душа, бросая вслед: «Бухать с воскресенья на понедельник — глупо», но на самом деле, эта мадам так не считала, просто была слегка расстроена, что её не позвали на праздник жизни. Тамара Михайловна уже выясняла с каким-то запоздавшим в общагу, какого чёрта он не смотрит на время, а в этот момент Позов отчаянно сдерживал смех, глядя на Антона, маячащего в другом конце коридора и готового давать знак, когда либо шухер, либо сдох. А что? Общажные будни. — Чё там возишься? — Арсений перевесился через руку Димы, преграждающую вход посторонним в 112-ю, и Саша, не ожидающий такой подставы, быстренько ринулся к рабочему столу, надеясь хотя бы там найти предмет первой необходимости (читать как штопор) и отвадить двух сумасшедших отсюда подальше. — Если вы сегодня нажрётесь, к нам не приходите. — Вообще не приходите. — Долгополов только злостно фырчал, шарясь по ящикам. — Фу, как некультурно! — Антон, уже наблюдающий Тамару Михайловну на своём посту, поспешил к ребятам, прося их быть чуть быстрее. Штопор нашёлся в какой-то коробке с надписью «хлам», и вот двое из 117-й уже могли бы сто пятьсот раз оскорбиться, что такую святую вещь назвали хламом. — Мужчина, я дико извиняюсь, — Шастун облокотился Арсению на плечо, беря его под руку, — вы не подскажете, что я делаю сегодня вечером? Если Попову раньше казалось, что он не испытывал замешательства, то вот это была именно эта эмоция. Если Попову казалось, что его сосед с утречка выглядел блядушно, то нет, прямо сейчас вся ситуация походила на анекдот из серии «однажды в борделе». — Боже, вы мерзкие. — Позов снова как-то двусмысленно ухмыльнулся, протягивая штопор общажным товарищам. Он определённо как-то странновато поглядывал на двоих братьев из ларца, но о братьях он предпочитал не думать. Ну так, на всякий случай. — Мы не подарки, но и праздник, извините, не каждый день. — Антон в очередной раз улыбнулся так, словно он на смотринах невест. Невест-искусствоведов. Если Арсений ещё не совсем ослеп после конспектов и не совсем заглушил свои чувства и эмоции каждодневной долбёжкой билетов, то да, его сосед с ним определённо флиртовал. И всё нехорошее под вино казалось ещё более нехорошим. — У тебя с собой сборник «как ответить остроумно» или что? — Саша улёгся на кровать с книжкой, всем своим видом показывая, что Позову желательно зайти обратно и как можно поскорее. — Иди спи, от тебя так вреда меньше. — Арсений знал, что ребята из 112-й злиться долго не умеют, но если их задолбать, то Долгополов во главе планеты всей выскажет всё, что думает. И его терпение определённо кончалось. — Валите уже. — Дима вручил штопор парням и хлопнул дверью. Так они под ручку летящей походкой и ушли к себе. Антон бросил по дороге что-то по типу «не бери в голову», и Попов сначала чуть не добавил «правильно, не бери в голову — бери в рот», а потом слегка охренел от себя, вспоминая лишний раз, что в его руке так-то штопор и бутылка вина. И как вариант, можно долбануть себе по голове бутылкой, а штопор воткнуть в глаз. Не вижу проблемы, значит, её нет. Правильно? Правильно. Нет глаз — нет проблем. Ну да, и когда Антон Шастун стал проблемой не только белых перепачканных кроссовок, но и всея жизни?

***

Арсений понял, что пить они вместе больше не будут никогда. Сосед выглядел «очень пошло и красиво», как говорили классики, а вино почему-то сменило ориентир мыслей на: «Ну а чё, воронежские гопники-искусствоведы тоже люди» и изменило вкус на «Интересно, а что если нечаянно пролить вино на его майку». Да, они выдули почти две бутылки, уже успели поиграть во всевозможные игры на сближение, проматерить всех преподов, сбегать за Ирой, подождать её из душа, перепугать, вернуться обратно, упасть на одну кровать и теперь молча втыкать в потолок, думая о том, как завтра вставать к Степанычу. И нужно ли вообще куда-то вставать. Всё-таки три часа ночи — это вам не хухры-мухры. — Надо дописать конспект. Почему-то именно эта мысль ударила в голову Арсению, благородно валяющемуся на подушке. Его даже не смущал тот факт, что о личном пространстве сейчас вообще не шла речь. Два сумашедших из 117-й лежали в одной кровати, раскинув руки каким-то ужасным образом и каждые пару минут задевая то уши, то глаза друг друга, то проходясь пальцами по носам. В общем и целом, они ютились на маленьком матрасе. Двое мужиков под два метра ростом на одной скрипучей кровати. Счастье. — Есть такое прекрасное выражение «души прекрасные порывы», так вот, «души» — это глагол. — Попов, смеясь с этой абсолютно тупой шутки, уткнулся носом в плечо Антона и даже не заметил, что у того с лица в секунду пропала улыбка. От Арсения пахло вином, шоколадными сигаретами и каким-то очень приятным шампунем для волос, который он искал в специальных линейках для кудряшечных людей. Шастун непроизвольно закинул руку чуть выше, давая соседу возможность устроиться поудобнее. Тот был совсем уже разморенный, и речь как-то не складывалась, но оба понимали, что уже никто никуда не встанет. — У меня сейчас рука отнимется. — Ну положи, как тебе удобно, уже всё равно я не поднимусь. Ну Антон и положил. Пальцы в те самые кудряшки засунул и принялся перебирать эти коричневые локоны. Ну зато удобно. — Не могу определиться, что мне сейчас нужно больше: винтовка, чтобы убить тебя, или массаж головы? — Арсений поднял глаза и встретился с таким же податливым взглядом. Дверь была не закрыта на щеколду, и любой, кто вошёл бы сейчас, слегка бы охуел от происходящего. — Не притрахивайся ко мне. Попов смеялся, и этот смех больше не казался каким-то слишком громким, но ради блага жителей легендарного общежития номер девять Антон всё-таки прикрыл ему рот рукой, и теперь это выглядело совсем из ряда вон выходяще. Арсений что-то промычал, но сосед уже не слышал, пододвигаясь чуть ближе. Он знал, что жизнь в одной комнате станет невыносимой, если сейчас что-то пойдёт не так или доза алкоголя в крови не снизится до нуля. Как от ненавидящих друг друга людей они за три месяца пришли к тюленьим валяниям на кровати «занозы», оставалось загадкой. — Что ты там говорил? — Шастун убрал руку с чужого рта, но кисть так и оставил на щеке, касаясь подушечками пальцев контура пухлых губ. Последнее, чего ожидали оба, что Антон проведет большим пальцем по скуле, слегка приподнимая чужой подбородок, и сам поднимется на локте, чтобы взглянуть на соседа сверху вниз. Арсений знал, что алкогольный мозг, может, и мало что соображал, но понять свои эмоции всё ещё удавалось. По крайней мере, тёплое дыхание соседа и его то ли от вина, то ли от усталости такой бесконечно приторный взгляд заставлял Попова плавиться как желе. Он не знал, какого хуя происходило, и разобраться с этим обещал себе как-нибудь потом. — Может, поцелуешь меня в знак примирения? Парень даже не дёрнулся, хотя судя по испуганному выражению лица Антона, тот ожидал именно этого после того, как осознал, что ляпнул. Но Арсений вперёд не подался, всё ещё чувствуя это непрямое переложение ответственности. Если бы Шастун решился сам, то 117-ю комнату расселили бы завтра. Без объяснения причин. — Я вот и не знаю, спросить у тебя «где этот знак у тебя находится» или спросить «какого хуя»? Теперь они оба ввязывались в какую-то отвратительную игру, не на жизнь, а на бутылку вина. И походу, жизнь агрессивно хотела этих двоих на неё посадить. Арсений даже не стеснялся своего сучьего поведения, а Антон не стеснялся этому поддакивать. Они стоили друг друга. Шастун коснулся носом щеки, и в этот момент Попов понял, что пора хотя бы поправить рубашку, ну так, чисто на всякий случай. Мало ли что. Антон быстро дотронулся губами до выступающей ключицы и тут же отпрянул. — Ты сдурел? — Нет, не сдурел, я вообще такой. Оба выдохнули и наконец отцепились друг от друга. Антон взял сигареты с подоконника и подал руку Попову, поднимая его почти безжизненное тело на перекур по расписанию. — В защиту алкоголя я скажу, что я хуйню и трезвым творил. У них был уникальный талант. Как бы всё плохо ни было, они умудрялись сделать ещё хуже, чтобы запутаться окончательно.