Мой ненаблядный

Он — последний мой вагон, последний мой патрон, Мой трон, мой крест, моя награда. Он — мой крик души, мой стон, мой смысл, мой резон И как мужчина он хорош со всех сторон, И у него IQ что надо. Милый мой, ты только снял бы пиджачок. Эх, рубашка белая, галстук дорогой Я сегодня смелый, ты сегодня мой. Разыгралась музычка на поле чудес, Я танцую в блузочке, а могу и без.

***

Антона разбудил чей-то нервный стук в дверь. Он не то чтобы был очень расстроен проснуться в обед. Но вот ситуация — проснуться в обед не одному — несколько смущала. Хотя и тут было особо нечему расстраиваться. А в дверь продолжали барабанить. — Вы там живые вообще? Открывайте! — женский голосок начинал раздражать, а дёргающаяся туда-сюда ручка своим скрежетанием неплохо так подбешивала. Арсений лишь сильнее укутался в плед, ёжась от холода, и, уткнувшись соседу в плечо, продолжил тихо сопеть, игнорируя шум в коридоре. Ни через пять, ни через десять минут Кузнецова не оставила попытки разбудить 117-ю. — Я знаю, что вы не спите. Да, девушка определённо не собиралась униматься. Антон тяжело выдохнул, перевёл взгляд на мирно дремлющего Попова и на секунду поймал себя на мысли, что он бы не хотел, чтобы это утро, медленно перетекающее в день, вообще заканчивалось. Впервые за последние недели «заноза» нормально отдыхала, не подрываясь в ночи с целью доучить билеты к январским экзаменам. Ресницы Арсения забавно подрагивали во сне, а сбивчивое тёплое дыхание куда-то Шастуну в шею говорило то ли о тревоге, не покидающей своего обладателя даже в «тихий час», то ли о том, что в промёрзшей комнате всё равно уровень тепла зашкаливал. Парня будить не хотелось. Не хотелось, чтобы он снова подскакивал с мыслью о том, что ничего не успевает. Антон уже пустил всё на самотёк и теперь даже не пытался понять, в какой именно момент мерзкий мужик, который брюзжит при любой удобной возможности, перестал казаться мерзким. Он, разумеется, всё ещё брюзжал двадцать четыре на семь, но ещё иногда удавалось застать «мужика» без маски стервы. Тогда Попов оказывался совсем другим: взвинченным, чуть ли не потерянным и каким-то слишком ранимым. Тревоги, действительно, в этом человеке ростом под два метра умещалось более чем достаточно. И Шастун, несмотря на весь свой внешний облик, умел не только в искусствоведение, но ещё и в эмпатию, и Арсения, как-никак, пытался понять. Зачем ему это сдалось — оставалось загадкой. Знал только, что его всегда в людях бесили те черты характера, которые были в нём самом. И сосед бесил, потому что «слишком дёрганый», «слишком стервозный», «слишком придирчивый», да и «чё он тут вообще забыл». Может, и не противоположности притягиваются, а наоборот, слишком похожие. Антон думал бы обо всём этом ещё полчаса, если бы Ира не начала трезвонить на телефон. Вот здесь уже все оказывались бессильными. Как минимум потому, что телефон валялся на комоде в конце комнаты, Арсений валялся практически на Антоне, и тут варианта «встать и выключить пищащий звонок» не предполагалось. — Отъебись! — крикнул Шастун, очень надеясь, что алкоголь из Попова не выветрился полностью и он сейчас не подпрыгнет от звона в ухе. — Нет нас, украли! — Значит, не сдохли. — Девушка наткнулась на продолжительный гудок в трубке, но её и это не остановило. — Пустите блин, я косметичку у вас забыла вчера. Супер, теперь и в дверь стучали, и телефон от пиликанья разрывался. Конечно, за всеми этими открытиями по поводу двух соседей из 117-й, которые она вчера сделала, мысли о том, что стоит забрать свой косметос, благополучно улетели далеко и надолго. А потом Антон умотал на работу, Кузнецова (важное уточнение: ненакрашенная и ещё более злая — на пары), а Арсений вечером, под громкое «блять, Попов, куда ты поехал, дай мне ключ, я без туши завтра никак» сел в такси и направился к единственной подруге: ныть, какое классное общежитие у вышки, и ныть, какие не классные преподы на факультете искусствоведения. Косметичка так и осталась грустно валяться на комоде. Воскресенье — прекрасный выходной день. И в него обычно не входят с ноги, таща на себе полупьяного (или не полу-) соседа. Собственно, так Ира и поняла, что она бесполезно потратила ночь на разговоры со Стасом, пока дожидалась хоть кого-то из 117-й, в которую могла нормально выспаться. Пьянство двух парней на «А» уже стало такой же константой, как и их скандалы, но обычно они шатались оба, бродя по общаге, но тут ситуация разворачивалась несколько иным образом, и лезть в это во всё уже не хотелось. Девушка только молча выглянула из комнаты «общажного товарища», вышла в коридор, где под недовольные разглагольствования Тамары Михайловны Антон, придерживая Попова за талию, шёл к своим «апартаментам». Ну а дальше вместо слов всевозможные маты выразило лицо Антона. — Вы чё, вы откуда такие? — Кузнецова сложила ручки, туже затягивая махровый халат. — А ты чё у Стаса делаешь? — Так я тебе и ответила. Шастун только устало закатил глаза и под неразборчивый бубнёж Арсения принялся искать ключ от комнаты. — Это вы так отмечали план убийства Степаныча? Или что это за субботние попойки? Как вас вообще Тамара Михайловна пустила? — она усиленно пыталась вывести парня на диалог, но тот только переговаривался с Поповым, игнорируя сонную Иру. Антон сразу бросил вещи на стул, аккуратно подтолкнул соседа вперёд, надеясь, что тот найдёт, где кровать, и нырнул в 117-ю, оставляя девушку в непонятках. — А с этим что? — Кузнецова пожала плечиками. — Давай завтра поговорим, щас вообще не до всего. — Он дёрнул дверь на себя, чуть не зажав чужие ноготочки с маникюром. — Антон, подожди! — там должна была последовать ещё какая-то фраза, но захлопнутая дверь объясняла всё лучше, чем слова, — а косметичка? — Ира только озвучила свои мысли шёпотом и вернулась обратно в коридор, раздумывая только над тем, как вообще её угораздило по жизни просрать косметичку у двух мужиков, к которым теперь хер попадёшь. Арсений подтягивал плед всё выше, пытаясь в него завернуться. Игнорировать тот факт, что ещё немного, и эта пьянь проснётся, было уже невозможно. Как и орать шёпотом тоже. Шастун подтянул соседа к себе ближе, перекладывая руку на плечи, и будто даже не заметил, как чужая кисть легла ему на талию. Они лежали на малюсенькой общажной кровати, прижимаясь друг к другу как можно ближе. То ли чтобы согреться, то ли просто потому, что «в 117-й только один тёплый плед». Антон был готов поставить все свои деньги на то, что ночью его сосед определённо по привычке закинул на его бедро ногу, определённо несколько раз сползал с подушки на его грудь и совершенно точно всё утро провёл, уткнувшись носом в чужую шею. Это, конечно, всё казалось замечательным, за исключением того факта, что Антон был трезв и поддался на эту провокацию, а Арсений был не трезв от слова «совсем» и эту провокацию организовал. Но с этим они обещали разобраться себе позже. Или не обещали вообще. Сейчас волновала только одна ситуация, именуемая «пропажей» косметички, и бесконечный стук в дверь, иногда сменяющийся звонком телефона. — Зайди через минут десять, — Шастун пытался сказать это как можно громче, но при этом не разбудив Попова. (Спойлер: Ира так ничего и не услышала, Попов всё-таки разбудился). — Я нихера не поняла, что ты там бубнишь. — Она продолжала стучать в дверь. — Мне всё равно вообще, даже если вы голые, даже если делаете чёто запрещённое, отдайте мне мою косметичку! — Арсений недовольно поёжился, даже не пытаясь разлепить глаза, но чей-то писклявый голос уже упорно пробивался сквозь его сон. — Мне выходить через два часа, я из-за вас с синяками под глазами. — Ир, дефекты мозга тоналкой не замажешь, съеби ради всего святого! — Да чего я там не видела, пусти говорю! — теперь Кузнецова усиленно дёргала скрипящую ручку. — Не выноси мозг, я приду к тебе с твоей ебучей косметичкой через пару минут. Попов, наконец, медленно возвращался из этого странного царства Морфея, где орут какие-то люди, и теперь пытался понять, что вообще происходит и где он находится. — Трудно выносить мозг, когда его не заносили. — Эта дверь держалась на матерном слове, судя по всему. — Ты разочаровательна. — Спасибо за комплимент, дверь открой. Арсений открыл глаза и, наблюдая перед собой уже взбешенного Антона, слегка дёрнулся. Конечно, сейчас он планировал поднять плед и убедиться в наличии трусов на себе, но эти боксеры, впирающиеся везде и всюду, он чувствовал прекрасно и так. Осмотрев место преступления и поняв, что лежит на чужом плече, а рука гордо приобнимает «воронежского ебаната» за талию, Попов сделал для себя вывод, что пить нужно в разы меньше. На него сбоку зыркнули такие же два удивлённых глаза. — Пиздец? — Пиздец. Ёмко и понятно. — Кто там ломится? — парень будто игнорировал всё, что вообще творилось в этом мире. Он молча приподнялся, подтянулся к Антону чуть ближе, убрал свою кисть и недовольно покосился на дверь. — Кузнецова забыла у нас косметичку. — У тебя хватило мозгов вчера найти щеколду? Режим стервы, по-видимому, снова активировался. — У меня хватило мозгов ключ вставить в замочную скважину. — Только ключ? Шастун попытался скрыть улыбку, но получалось у него это плохо, несмотря на максимально серьёзное лицо напротив. Вообще никого не смущало, что они продолжали лежать на крохотной кровати, прижавшись друг к другу под крики соседки. Руки всё-таки были успешно перемещены на безопасную территорию, но ситуация от этого менее абсурдной не казалась. — Да. — А наоборот? — Арсений переплёл свои пальцы, и теперь оба «товарища по общежитию» лежали на спинах, высматривая в белом потолке, вероятно, смысл. Иначе как ещё было объяснить эту сцену, заслуживающую звание «сюр из сюров». Не каждый день два мужика валяются на кровати в абсолютно идентичных позах «солдатика» со скрещёнными руками на поясе и просто смотрят в потолок, пока за дверью орёт их общая знакомая, а дверь ломится от кулаков. — А я был слишком трезвый, чтобы быть снизу. На него недовольно зыркнули. — Так мы того-этого или нет? — Ты вчера вырубился сразу после того, как мы в комнату зашли, — Шастун на пробу дотронулся пальцами до чужой кисти, от чего Попов резко дёрнулся, — сделай вдох и успокойся, всё равно уже пиздец. Антон встал, кинул Попову свою рубашку и, пытаясь понять, насколько плохо выглядит только одна расстеленная кровать, направился к комоду за косметичкой. — Куда собрался? — парень отчаянно пытался застегнуть пуговицы и скрыть свою голую шею на случай обнаружения отпечатков прошлого вечера и судорожно поправлял чёлку, делая вид, что внешний вид — это первое, что его вообще заботит. — Отдать Ире косметичку, например? — Шастун настолько саркастично плюнул эту фразу и развёл руками, что Арсений на секунду почувствовал себя некомфортно. — Я слышу, как вы там перешёптываетесь, тональник хотя бы верните, черти! Парни были уверены, что если эта дверь выдержит атаку женских острых ноготочков, то она выдержит атомную войну. — Да блять, ты вообще видел обстановочку? — Бурного секса и нестихающих оргазмов? — Антон поржал, глядя на выпавшего из диалога Арсения. Надевать на своё почти голое тело хоть что-то казалось ему прекрасной инициативой. Остаться только в пижамных штанах? Ну почему бы и да. Сейчас в этой комнате всё балансировало на тонкой грани между «бережёного Бог бережёт» и «сгорел сарай — гори и хата», иначе объяснить действия кипишующего Арсения и пофигистичного Шастуна было нельзя. — Ты меня доведёшь своими выходками, и я сойду с ума. — Сходят с ума только те, у кого он есть. — Да пошёл ты. — Попов осёкся, глядя на угорающего соседа. Почему-то резко захотелось открыть окно. — Вот, правильно, иди подыши полной грудью, остудись, тебе полезно. «Воронежский ебанат» взял косметичку, откопал ключ в стопке одежды, валяющейся на стуле, и направился к двери. — Трудно дышать полной грудью в полной жопе. — Жизнь одна — нехуй стесняться. — Именно под эти слова Антон распахнул врата прекрасной 117-й комнаты, моментально попадая под канонаду из матов. Ира вроде ещё пыталась ругаться, а потом слегка замолкла, облокачиваясь на дверной косяк. Выглядела она и правда не очень, но слегка обеспокоенный Арсений выглядел ещё хуже. — Ой, а кто это у нас тут такой никакой? — девушка заглянула за плечо соседа, игнорируя тот факт, что оба выглядели так, словно их будили двадцать минут. Ах точно. Их же и будили двадцать минут. — Забирай свои побрякушки и сваливай. Шастун сунул Кузнецовой косметичку в руки и отвернулся, поглядывая на Попова. Тот молча стоял у окна, игнорируя происходящее за его спиной. Ира перешла на шёпот, придерживая дверь рукой, чтобы ею её не приложили нечаянно. — Если ты решишь продавать курсы, как уломать мужика, который тебе нравится, дай знать. — Она хихикнула и убежала в свою комнату, оставляя Антона молча охуевать. Так начался первый день осознания тотального «пиздеца».

***

Легче не стало ни через неделю, ни через две. Никто не отрицал бесспорного желания где-то между скандалами и препираниями коснуться губами щеки, зачем-то переплести пальцы, приобнять и всю эту ересь, но почему-то Антон хоть и был уверен, что мог бы обнять соседа, но не беспочвенно боялся, что переобнимет и выебет. Собственно, никто никого не трахал. Оба пытались зачать разум. Получалось плохо. Легендарное общежитие номер девять теперь уставало не только от вечных скандалов, но теперь ещё и от постоянных разборок, кто прав, кто виноват. Ира тихо посмеивалась, глядя на то, как Шастун носился за Арсением с поварёшкой, обещая, что выльет ему бульон на голову, если ещё раз увидит подброшенный сельдерей в супе. Никто ничего не понимал, но Кузнецова понимала всё и уже привыкла каждые три дня выключать «Россию 1» и выходить в коридор, чтобы посмотреть, как Попов снова выкидывает вещи Антона, убеждая того в том, что наступило время переезда. Потом в программе «лучших российских сериалов» стояли конфликты на балконе, которые старшекурсники обозвали «дымящимися» (как и жопы двух соседей), потому что каждый раз все ожидали, что чья-то сигарета определённо однажды отправится не в рот, а вместе с её обладателем в снег. Последний такой диалог закончился аплодисментами и улюлюканьем старшаков под поповское «от меня не уходят, от меня идут нахуй». И пусть Шастун просто ушёл посреди разговора, хлопнув балконной дверью, победителя тут получила любимая всеми (или не очень любимая) «заноза». После сдачи всех экзаменов и очередных каникул перед февралём даже Дима стал реже высовываться в коридор, лишь бы не видеть эти два красных лица, которые с дымом из ушей бежали решать, кто прав, а кто снова в дураках. Так Позов на пару с заебавшимся Сашей успели нарешать, что они люди тонкой душевной организации и таких идиотов понять не смогут. А Антон и Арсений решили, что у Димы очень доброе сердце, но, блять, очень злой язык. Ира им даже запретила бегать к парням, лишь бы только не разгорались новые скандалы. В общем-то, в легендарном общежитии номер девять почти три недели подряд происходила какая-то стабильная печалька, но, заметьте, не смертелька. Вот и теперь курящий на балконе Арсений определённо пытался оправиться от своей «печальки» — очередных пререканий с соседом, который в этот раз не хотел отдавать ноутбук, чтобы они вместе посмотрели «Букиных», и ещё почему-то возмущался, что добавлять сахар в какао с молоком, зефирками и корицей — кощунственно. Так этот какао всё-таки оказался у Антона на лице (и ему повезло, что он прилично остыл, пока приходилось спорить, что такое сочетание слишком сладкое и вообще, жопа слипнется. А потом доказывать, что никому не нужна жопа Арсения, и никого не волнует, слипшаяся она или нет). Всё смешалось в доме Облонских. Не только кони и люди, а судя по всему, ещё и здравый смысл. Потому что с того единственного вечера странных полупьяных поцелуев никто спать вместе не прекратил. Так и сдвинули кровати под маты друг на друга, что «это вообще жесть какая глупая идея», а потом под такие же аргументы «зато заправлять удобнее, один день — ты, один день — я». И как-то Антон привык к странным вкусовым пристрастиям соседа и его повёрнутости на правильном питании. До последней стадии принятия, где после брокколи идёт сельдерей, они так и не дошли, но вот цветную капусту теперь никто не причислял к «еде для неадыкватышей». А Арсений больше не вылезал из чужих рубашек. Крики — криками, скандалы — скандалами, но засыпали под одним пледом. Пусть и нехотя после конфликтов, но матрасы никто на пол не утаскивал. И почему-то, несмотря ни на что, в глубокой ночи обнаруживали, что спят в обнимку. Так и вставай водички попить. А ещё экзаменационные дни выдавались на редкость тяжёлыми, и после пересдачи зачёта у Степаныча, после писанины у преподов по истории и этике, соседи молча ехали в кино смотреть какие-то русские комедии. Просто покупали билеты на что попало, а потом весь сеанс под неодобрительное шиканье бабушек смеялись в голос с абсурда на экране. Смеялись, сталкиваясь коленями. А Антон не стеснялся своей привычки во время приступа смеха складываться пополам, облокачиваясь на чужое плечо рядом. И как-то между всеми этими конфликтами удавалось друг друга поддерживать, пусть и часто без слов, скорее невербально. Когда Шастун притаскивал с работы неотданные гостям салаты в упаковке, то молча сбагривал их Попову, зная, что тот за «айсберг» душу продаст. Иногда просто подсовывал контейнер с ягодами, вспоминая тот злосчастный вечер в баре, о котором уже третью неделю ходили рассказы. А Арсений? Что Арсений. Притаскивался в «Дабл Джи» под конец чужой смены и чаще всего оправдывал это тем, что неплохо сконнектился с Аней и Серёжей, да и вообще, чай с мятой здесь самый вкусный. На этих двоих уже никто не смотрел с удивлением. Просто Аня молча давала Антону перерыв, как только знакомая чёлка появлялась на пороге, а официантки всегда оставляли столик на выходные, если вдруг кто-то из сотрудников решит культурно выпить. И оба научились различать, когда конфликт действительно перерастал в крупную ссору, как было последний раз из-за простого неумения слышать, а когда просто недосказанность выливалась в напряжёнку с целью «побесить друг друга». — Ты тут чего? — Позов достал сигареты, укутался в свитер, чувствуя, как морозный ветер неприятно обжигает щёки, и облокотился на холодную стену, осматривая пустой балкон. Арсений уже точно выкуривал не первую, теперь застёгивая свою лёгкую куртку. — Что и ты. — Я-то понятно, у меня завтра сдача проекта, я до рассвета с этой хернёй сидеть буду, а ты нахрен выперся в час ночи, завтра же у студсовета эта встреча утром в концертном зале. — Дима не то чтобы очень заботился об «общажном соседе», но чужое жалостливое лицо всё-таки нагоняло желание посострадать. Парень прикрыл рукой зажигалку, надеясь, что огонёк не пропадёт тут же. — Да плевать, не пойду я на неё. — Не дури, — Позов слегка ударил его кулаком в плечо, — все поедут. Это же открытие второго семестра, и награждение будет. Списки выступающих мы все видели, так что не надо тут. — Ну ничего страшного, всё равно есть Оксана, которая скажет от группы что-нибудь, ректор опять расскажет про планы на будущие полгода, поздравят хер знает откуда взявшиеся таланты, и мы разойдёмся. Дима определённо теперь ещё сильнее закатывал глаза. Ему пришлось подойти ближе, чтобы взглянуть на раздосадованную моську парня из 117-й. — Не сваливай всю ответственность на эту девочку. — Он потёр глаза, пытаясь сделать вид, что ему вообще нормально от того, что ветер дым несёт прямо в коридор, ещё и заставляя выступать слёзы. — Ты со всем своим потоком нормально общаешься, расскажешь там, чё как вам на первом курсе, про горизонты и открытия потрясёшь, и все захотят на искусствоведов перевестись. Сам же вызвался. — Паша заставил, скорее. Я эту речь за ночь нихера не выучу. — Ну так набросай сейчас, подготовься, завтра просто прочитаешь. По коридору почти никто не ходил, а большая часть студентов так и не вернулась с новогодних праздников домой, благодаря вселенную за то, что часть сессии пришлось сдавать дистанционно. Они стояли вдвоём на балконе, но Позов ощущал какое-то максимальное напряжение, будто понимая, что дело совсем не в дурацкой речи на мероприятие. — Не могу я сейчас у себя готовиться, а с кухни Тамара Михайловна попрёт. — Арсений затянулся ещё раз, тихо наблюдая за тем, как дымок растворяется в воздухе. — Вы опять посрались или что? — Дима уже даже не уточнял, с кем, всё и так было понятно. — Если снова из-за того, что вы не определились, кому можно доверять новую сковородку, а кому нет, и можно ли её оставлять в общей раковине, то я даже не удивлюсь. Попова аж передёрнуло от той недавней ситуации, где половина общаги наблюдала за тем, как парни из 117-й чуть ли не на ножах скандалили друг с другом из-за того, что их новая сковородка из Икеи пошла по рукам. — Да снова глупая причина, но как-то… — он не договорил, Дима его перебил. — Но как-то проблема не в этом, судя по всему. — Парень ухмыльнулся, подходя ближе к Арсению и протягивая ему ещё одну сигарету. — Что изменилось с того момента, когда вы просто материли друг друга и угорали с этого, а теперь оба грузитесь по поводу и без? — В смысле? — В здравом, блять. — Прикипели, видимо. Вот вам и «здравствуйте, открытие». Не то чтобы Позов был очень удивлён, но Арсения таким будто опущенным в воду он видел довольно редко, а Антона ещё реже, но эти хмурые лица при каких-то жёстких конфликтах, которые оставались без публичного внимания, он всё-таки время от времени замечал. И смекнул он, в чём на самом деле проблема, довольно давно. Или Ира прибежала трепаться с девочками, а Дима просто решил потрепаться с ней между делом. — Вот я смотрю и понять не могу: у вас вроде всё достаточно пиздато, но всё равно какая-то хуйня, — Позов потёр виски, — говорить не пробовали? То с половниками носитесь, то орёте просто так, что у вас происходит вообще? Твои пафосные словечки — не объяснение. Не то чтобы Арсений сомневался в толерантности общажного соседа, но его всё же напрягала вся эта тусовка и русло разговора, в которое тот вытекал. — Да не знаю я. — Жесть ты загруженный. — Парень поднёс зажигалку ко рту Попова и стал нервно постукивать пальцами по железной перекладине, наблюдая в окне в коридор шастающего туда-сюда Сашу, который показывал на часы и, видимо, просил возвращаться. — Да мне просто ответить нечего. — Зато у меня есть, что спросить. — Дима приоткрыл окно, чтобы сообщить соседу, что скоро будет, и вернулся обратно к Арсению: — Вы так и не сошлись, да? — Чего? Супер, теперь можно было и не пересматривать «Ворониных» или «Универ». Ну вот то же самое. Все вокруг всё знают, все вокруг обо всём говорят. И не то чтобы Попов смущался чего-то, но вот такие вбросы в час ночи от человека, который вряд ли знал ситуацию в подробностях, несколько напрягали. Сразу создавалось ощущение, что в общаге даже у стен есть глаза и уши, и все обсуждают только то, с кем спит Арсений из 117-й. Говорить о происходящем не очень хотелось как минимум потому, что это касалось репутации ещё одного человека. Вот тут осознание начинало неприятно давить. Переживание за человека рядом с собой — уже постфактум не возникает на ровном месте. Дима продолжал настойчиво разглядывать парня напротив и так же настойчиво дожидаться ответа. — Хорошо, я переформулирую. — Он усмехнулся, потирая руки, чтобы согреться. — Почему вы всё ещё не того-этого? Ну, не вместе. — Не сходимся выебонами. Опрометчиво. — Но тебя это жесть как грузит. — Не грузит. — Нет, грузит, ты своё лицо вообще видел? — Позов улыбнулся, бросая бычок в пепельницу и нервно поглядывая на злющего Сашу в коридоре. — Ладно, грузит. Арсений медленно докуривал сигарету, теперь пытаясь максимально лояльно слезть с темы. — Так и тогда в чём проблема? Вот какого хрена ты в час ночи со мной разговариваешь, а не с кем-то другим? — Дима в очередной раз закатил глаза, подходя ближе к двери. — В конце концов хоть бы попросил человека речь помочь подготовить. — Да не знаю я, жду чего-то. Попов пожал плечами, ёжась от холода. В коридор вышел Шастун, удивлённо поглядывая на Сашу, который через мат вставлял имя Позова. — Знаешь, что приходит к тем, кто ждёт? — Что? — Нихера, так и ждут. — Да ну тебя. Долгополов повернулся к Антону и, размахивая руками, стал указывать ему в сторону балкона. Дима только повернулся на секунду, помахал и жестами попытался объяснить, что скоро выходит. — В конце концов, всё проебать тоже талант. Позов вышел в коридор, усиленно пытаясь игнорировать маты Саши, и слегка прикрыл дверцу на балкон, оставляя Попова в полном непонимании ситуации. — Напишите речь, в конце концов. — Позов обратился к мимо проходящему Антону и свернул в 112-ю. Так закончился второй день осознания «пиздеца».

***

— Нам надо поговорить. Ворвавшийся в комнату Арсений заставил бедного Антона чуть не подпрыгнуть на кровати и отбросить учебник по этике далеко и надолго. Он даже снял очки, которые надевал только для чтения. В воскресный вечер (а если быть точнее — ночь) после смены уже не хотелось не то что разговаривать, даже жить не хотелось. Шастуну повезло, и ему наконец-то стали давать утренние смены в выходные, поэтому он упахивался до семи-восьми часов с самого утра, а потом прибегал Серёжа, который функцию старшего бармена благополучно перенёс на своего подопечного. Учиться времени почти не было, и резко закончившиеся напряжённые каникулы оставляли свой неприятный отпечаток. Антону пришлось смотаться в Воронеж к родителям, заставив Попова уехать к маме из общаги на время. Совсем не хотелось проводить время в пустом, пусть и легендарном общежитии номер девять, когда почти никого из соседей не осталось, и все скопом решили уехать то под Питер отдохнуть, то к маме и папе, то в Финляндию на пару дней, то ещё что-нибудь. И перспектива «проебать всё» перестала быть просто перспективой. Конфликтов после тех странных разборок «занозы» и Димы на балконе стало в два раза меньше, и парень усиленно пытался понять, что там наговорил Позов петербургской интеллигенции, что она свой пыл остудила ровно так, как остужается чай на морозе. Дофига, короче. По возвращении из «отпуска» вопросов стало ещё больше, а вот учёбы меньше не стало. Ритм жизни становился каким-то бешеным, строясь по принципу «работа-универ-домашка-работа», и Арсений никак не мог выловить Антона, чтобы хотя бы просто посмотреть сериал вместе. Оба убивались, чтобы получать нормальную стипендию, а Попов ещё и убивался, чтобы выбить оплачиваемую практику в музее (и это на первом курсе!). Паша им однозначно гордился и гордился собой, что он — прекрасный куратор, который через знакомых может устроить кого-нибудь куда-нибудь за хуеву тучу часов работы и за сумму, на которую жить нереально. А что? Зато практика. Однако общий плед всё ещё оставался общим. И Ира, забегающая вечером в 117-ю после вечерней смены Антона, чтобы своровать какую-нибудь тарелку сыров, которую в «Дабл Джи» распаковали, но так и не выдали, уже даже не обращала внимание на то, что кровати всегда были сдвинуты. В последний раз она зашла ближе к полуночи, когда оба соседа уже были в отрубе, но Шастун обещал оставить для неё списанные сухарики и гренки, поэтому официально разрешил будить в случае чего. Она тихо нажала на дверную ручку, надеясь, что эти двое не додумались закрыться на замок, и, шурша тапочками, поспешила к мирно сопящим искусствоведам. Девушка на секунду застыла, наблюдая за тем, как аккуратно, словно боясь сделать лишнее движение, Антон обнимал Арсения со спины, упираясь носом ему прямо в шею. Тот только спокойно дышал, крепко держа руку соседа. — Эй, — Кузнецова наклонилась к уху Шастуна, боясь разбудить и Попова, который точно не был готов к лишним глазам в его комнате, — спишь? — она потрясла парня за плечо и присела на корточки у кровати. Антон еле разлепил глаза, наблюдая за действиями девушки, а потом нервно повернул голову в сторону Попова, чтобы проверить, не разбудили ли его эти шаркающие тапки. Учёба с утра до вечера вырубала любого. — Чего тебе? — а руки с талии соседа так и не убрал, искренне надеясь, что Ира не заметит, как под пледом Арсений крепко сжимает чужую кисть. — В каком пакете гренки? У вас тут с ночником нихера не видно. Она стала переставлять бумажные пакеты с недавними покупками из «Перекрёстка» и коробки, в которых с недавних пор хранились вещи на продажу, которые никто уже давно не носил. Шум от этих всех махинаций поднимался жуткий. — Да не шурши ты, блин. — Попов подтянулся чуть выше, устраиваясь поудобнее, и в эту секунду Антон пообещал себе убить Кузнецову, если из-за её чёртовых сухариков проснётся человек, который нормально не спал двое суток. — Белый такой пакет, стоит на комоде. — Спасибо, спокойной ночи. — Она подошла к комоду, с таким же адским шуршанием всё забрала и поспешила удалиться. — Только дверь прикрой, пожалуйста, до конца. Антон был уверен, что соседка так и не заметит, как он в полусонном состоянии целует Арсения куда-то в загривок, чувствуя, как тот прижимается ближе. Но Ира только молча улыбнулась, зная, что увидела то, чего видеть была не должна. Шастун взглянул на переполошенного Попова, убрал книгу и снял очки, чувствуя, как голова уже гудит от недосыпа и информации, которую в неё пытаются засунуть. — Хорошо, о чём? — О нас. Да, от парня определённо нехило несло сигаретами и, видимо, не стандартным Чапманом с шоколадным послевкусием, а чем-то таким терпким. Курил он на балконе точно не один. — С кем? — Да ты придурок, что ли?! — Арсений кинул в него подушкой, глядя на эту улыбающуюся мордочку. — Я серьёзно. Шастун забрался с ногами на постель, подтягивая плед к себе ближе. Теперь Попов нервно стучал своими тапочками с акулами, подаренными «воронежским ебанатом» на Новый год, и ходил из угла в угол, зачем-то по ходу постоянно проверяя, закрыта ли дверь на щеколду. — Давай серьёзно, но как-нибудь быстрее, я спать хочу — обосрёшься. — Это ты сейчас обосрёшься, если не дашь мне сказать. Ладно, он определённо нервничал. И не то чтобы напрягал Антона, скорее вызывал у него неловкое смятение и какой-то тёплый смех. — Ну, рожай. — Да не угорай! — Не угораю. Только вот Шастун и правда смеялся. Он просто обожал взвинченного Арсения, который терялся в своих мыслях и не мог ничего сказать. Так же он выглядел, когда просыпался в чужих объятиях и понимал, что против природы как бы не попрёшь, а пижамные штаны нисколько не скрывают вставшую проблему. Так же выглядел, когда случайно зашёл в душ, когда Антон переодевался и не успел натянуть трусы. Так же выглядел, когда порезался о выступающий гвоздь в дверном косяке, а Шастун предложил обработать эту рану на спине, предварительно стянув (самостоятельно!) чужую футболку. Ничего нового. А что новое — значит хорошо забытое старое. Почти четыре с половиной месяца странной взвинченной неловкости теперь вызывали у Антона только смех вместо такого же смущения. — Короче, ты мне нравишься. — Арсений продолжал ходить туда-сюда под дикий ржач соседа. — Моё дело предупредить. Он упорно пытался перестать смеяться, но это покрасневшее от напряжения лицо вызывало только хохот. Шастун облокотился на стену, наблюдая за нервными шагами соседа из стороны в сторону. — Хорошо, предупреждение принято. Арсений никак не ожидал вместо какой-то бурной реакции просто улыбку. Чёртову ехидную улыбку. Ну как бы и драмы не получилось, а Попов не любил, когда всё шло не по плану. Обычно всё происходило случайно, как и планировалось. А не случайно, как не планировалось. — Да ты не понял! — теперь парень усиленно размахивал руками. — Да ты! Да я! Да я влюбился в тебя! Это просто какое-то влюбийство! Как вообще это всё? Чё это вообще такое? Как это вообще получилось? — количество вздохов и причитаний походило на типичную сценку признания в любви с канала «Россия 1». А Антон усиленно сдерживал смех, глядя на то, как ему здесь чуть ли не Америку открывают. Не случайно в слове «влюбляться» проглядывает отчаянное «блять». У соседа аж испарина на лбу от напряжения выступила. — Зря ты так себя не бережёшь. — Не смешно. Попов уселся на край кровати и взглянул этими глазами кота из Шрека, всё ещё надеясь, что драма прокатит. Но судя по истошному ржачу человека напротив — драма не прокатила. — Так, подожди, не угорай, давай разберёмся. — Он скрестил руки на груди и напялил очки Шастуна. — Ну давайте, господин судья. — А чё это я судья? — Ну можешь быть медсестрой, официанткой, какие у тебя там ещё есть фантазии, я не знаю. — Антон скатился на подушки, сдерживая истерический хохот. Арсений сел ещё ближе, надеясь на серьёзный разговор. — Не хочу я быть судьёй и медсестрой не хочу. — Ладно, хочешь быть присяжным? — Я хочу разобраться! Попов снова всплеснул руками и неожиданно для себя скинул тапки и уселся на бёдра Шастуна, останавливая его смех в секунду. — Вот теперь серьёзно и поговорим. Окей, у Антона пересохло в горле. Он много чего себе там нафантазировал, но Попов (сидящий, к слову, в сантиметрах от причинного места!), расположившийся чуть выше колен и теперь расставивший руки по бокам, заставлял не просто говорить, а, ну, сразу стонать, чё терять-то. — Я понял, что я там тыры-пыры очаровал тебя своей харизмой, обаянием, невероятными коктейлями и всякое такое. — Арсений продолжал наклоняться, стремительно сокращая расстояние. — Если тебе нужно, чтобы я переспросил, любишь ли ты меня, я переспрошу, только слезь ради всего святого, что в тебе ещё осталось. — Так переспроси, сука, и ответь мне что-нибудь нормальное, я тут испереживался весь. Попов почти коснулся носом чужого подбородка, чувствуя, как знакомые руки заинтересованно обхватили его плечи. — Окей, ещё раз, — Антон тяжело вздохнул. — Ты меня любишь? — Да, а ты? — И я себя люблю. Арсений был готов убить своего соседа. Прямо тут. Прямо на этой кровати. И эти беспардонно перемещающиеся руки по спине вообще никак не напрягали. — Я тебе сейчас на пальцах всё объясню, — Попов игнорировал чужие попытки стянуть с него майку, — видишь средний? — Вижу, но не очень бы хотелось видеть. — Я сейчас тебе его в жопу засуну, если ты мне не ответишь, воронежский ты ебанторий! — Арсений самостоятельно вылез из футболки, откинув её куда-то на стул, и вот вообще без капли стеснения теперь восседал на чужих бёдрах в одних пижамных штанах, глядя в охуевшие глаза соседа. Антон не впервые видел полуголую петербургскую интеллигенцию, но раньше она как-то спокойно переодевалась, в душ там ходила, спала рядом. Петербургская интеллигенция обретала слегка иной облик, когда дёргалась туда-сюда, задевая своей элитной жопой резинку боксёров. — Можно и в жопу. — Тебя послать, да. Ты фразу-то продолжай. Этот разговор приобретал совсем сомнительный характер. — Короче, задаю тебе вопрос последний раз. — Последний раз уже пидорас. — Тебе пиздец точно. Арсений закипал, глядя на ехидную моську соседа. — Так ты любишь меня или чё мы тут играем в крестики-нолики, кто кого переговорит? — Попов наклонился ближе, принимаясь расстёгивать чужую рубашку. Ладно, Шастун в этот вечер убедился, что, когда на тебе сидит парень, от которого ты без ума, расстёгивает своими пальцами пуговицы на твоей же рубашке и попутно возмущается тебе прямо в ухо — это не просто пиздец, это кромешная тьма. — Да. И этот ужасно слюнявый поцелуй в шею уже не просто тьма — темнота в квадрате. — А как? — Арсений прогнулся в спине, а руки соседа сами потянулись к его ягодицам, которые так отвратительно обтягивали пижамные штаны. Вот последнее, чего ожидал Антон сегодня вечером, так это наблюдать перед собой крутящегося Попова, который проходится своими горячими губами вверх-вниз по шее и ещё зачем-то устанавливает какой-то ритм в своих покачиваниях, то и дело прижимаясь своими бёдрами всё ближе и задевая чужую кромку трусов. — А как ни странно. — Поцелуй где-то около ключицы уже вообще не настраивал на смехуёчки, вызывая только сбивчивое дыхание и усиленное желание вырубить телефон на ближайшие сто лет. — Мой сарказм достиг того уровня, когда даже я не знаю, шучу я или нет. — Это мы сейчас проверим. — И рука, медленно проходящаяся от груди по линии пресса, заставляла выгнуться сильнее, отчего у Шастуна терялась вообще хоть какая-то координация. — Предложение есть. Арсений знал, на что давил. Арсений знал, что творил. — Надеюсь, руки и сердца, — на касаниях чёртового пресса стоило было бы закончить, потому что слова начинали кончаться ровно в тот момент, когда улыбка на лице Попова скрылась, да и он сам скрылся, принимаясь выцеловывать шею, кадык, ключицы и спускаясь всё ниже и ниже, — потому что если ты сейчас предложишь переспать, я не смогу отказаться. — Я предлагал тебе подёргать струну моей души, но это тоже как вариант. — Так член в моей жизни ещё никто не называл. — Ни капли романтики в тебе. Когда Антон думал о том, что его ничего не может заводить сильнее, чем стервозное начало в Арсении, — он ошибался. Потому что смотреть на то, как с тебя голубоглазое чудо зубами стягивает тёплые штанишки вместе с трусами — это уже не просто тьма. Тут лучше глаза закрыть и не видеть этого блядства. — Я тебя люблю. Попов улёгся между ног, чинно протягивая свои мягкие руки соседу и как будто проверяя, можно ли, прошёлся языком по внутренней стороне бедра, вызывая у Шастуна хрипловатый стон. — И правильно делаешь. Антон, плохо понимая, за что ему в жизни такие награды и как благодарить вообще судьбу, аккуратно запустил пальцы в каштановые волосы, будто боясь, что сделает лишнего. На него взглянули два заинтересованных голубых глаза. Нет, он, конечно, знал, что в порно всё несколько приукрашено, но после того, как ему прямым намёком дали понять, что либо в его жизни сейчас будет лучший отсос, либо проигрыш в игре «кончи за пару минут», Антон убедился, что ему могут позавидовать все режиссёры в порноиндустрии, потому что приукрасить настолько было бы просто нереально. — Можно? Шастун слегка обомлел, глядя на то, как эта стерва, не дающая нормально жить половине общаги, сейчас ехидно кивала, невербально прося потянуть за волосы сильнее и (пиздец) направлять. Он знал, что переспать они всегда успеют, не сомневался и в том, что увидеть стонущего Попова под ним — это не что-то из загаданного на Новый год, что никогда не сбудется, знал, что эти тёплые касания и максимально резкие поглаживания «струны души», которые моментально загоняли дыхание, ещё будут, а вот поцелуи, простые поцелуи смогут ли стать константой в этих отношениях (отношениях ведь?) — оставалось под вопросом. Антон аккуратно прогладил пальцами за ушком, заставляя соседа чуть ли не замурчать, и мягко перевёл руку к подбородку, подтягивая Арсения чуть ближе к себе. Тот не совсем понимая, что происходит, всё равно поддавался, беспардонно ведя носом по контуру пресса к соскам, заставляя Шастуна учащённо дышать просто от этого зрелища. — Хочу поцеловать тебя. — Попов нависал над ним. И несмотря на то, что с первого взгляда всеми действиями управлял Антон, он прекрасно понимал, что сегодня он безоружен. Задать этот вопрос парень был обязан, и очень хотелось, чтобы резкое желание петербургской интеллигенции вытрахать не только мозг, сейчас не оказалось таким же спонтанным, как и те пьяные поцелуи в «Дабл Джи». — Не спрашивай, просто делай. Парень на пробу опустил руки соседу на задницу, сжимая ягодицы сильнее, и коснулся губами впадинки у ключицы. Тот факт, что Попов продолжал совершенно по-блядски вилять жопой, время от времени дотрагиваясь всем своим телом в пушистых домашних штанишках до чужого члена, заставлял Шастуна скулить и думать только о том, как бы стянуть их к херам. В прямом и переносном смысле. Арсения хотелось ближе. Его хотелось ещё больше. Растворить в себе и больше никогда не отпускать. Он извивался с каждым разом всё сильнее, стоило Антону только дотронуться до поясничной ямки и просунуть руку под резинку боксеров. Сжимая мягкие ягодицы, парень уже не мог ни о чём думать, слыша тихие, но такие отчётливые постанывания где-то возле уха. Изучать ответные реакции того, кого любишь, — удивительный опыт. Если бы Антон мог представить, что этот человечек напротив млеет просто от нежных слов и лёгких прикосновений, он бы уже давно просто бы выцеловывал каждый сантиметр тела, не отпуская больше никогда. — Для меня это важно. — Да, солнце, мне хочется только трёх вещей: тебя, сейчас и очень, так что целуй, блять, быстрее. Как эта «заноза» умудрялась использовать в одном предложении мат и такое неожиданно ласковое обращение — «солнце», оставалось под вопросом. Шастун чувствовал, как Арсений упирается задницей в его стояк, и только от этой мысли тело загоралось с какой-то неимоверной скоростью. Перемещая руки на шею, изучая пальцами взбухшие венки, Шастун всё ещё пытался поверить, всерьёз ли это вообще происходит. Но это происходило более чем всерьёз. Попов чувствовал, как Антон метался, но обещал себе, что пока тот не сделает шаг, продолжить они не смогут. Сдерживаться было невозможно. Но не хотелось отпускать ситуацию на самотёк. Они столкнулись носами, задерживая взгляд друг на друге. Арсений обхватил кисти соседа на своей шее и теперь изучал чужое поплывшее выражение лица. — Я загадал тебя на Новый год. — И это было последнее, что сказал Шастун, прежде чем тяжело дыша дотронуться губами до тёплых губ Попова. Это странное новое ощущение заставляло только сбивчиво дышать, перехватывая дыхание между новыми касаниями и скользящим языком по дёснам. Они целовались не по пьяни. Не потому что просто хотели тепла. Они целовались не потому, что от ненависти до любви один перепихон. Целовались, потому что полюбили.