Тысячи роз

Проснувшись, Киллуа осознал, что он до сих пор помнит сон. Полностью погрузившись в происходящие в нём события, он и не подозревал о заливающемся сквозь занавески в комнату солнечном свете, мягком одеяле, укрывавшем его, безмятежной тишине, воцарившейся в четырёх стенах. Всё, что тогда имело значение — глаза Гона, нежное прикосновение его мягких губ, удивлённый вздох Киллуа, почувствовавшего, что всем его мечтам наконец-то суждено было сбыться. Но это был лишь сон, и Киллуа понимал, какие ему предстоят усилия, чтобы помнить об этом. Он спустился на кухню и бросил беглый взгляд на часы, — только восемь. Ну да. Измотанный событиями вчерашнего дня, он рано отправился спать, а не остался в компании Гона допоздна, как обычно. Заметив на столе записку, Золдик в момент узнал аккуратный почерк Курапики.

      Киллуа!

Мне пришлось раньше уйти на работу, но я вернусь уже к обеду.

По поводу того, что мы вчера обсуждали:

Дочитав, Киллуа понял, что от него требовалось. На самом деле он не соглашался на исполнение нового замысла Курута, а всего лишь обещал подумать. Сердце Киллуа болезненно сжалось при мысли о том, что значило согласиться с предложением Курапики. Он может бездумно выбросить записку и продолжать бороться с позорными чувствами по-своему. Но отвергать советы Курапики, того, кто хотел хотя бы немного помочь ему справиться с мучениями, было невозможным. Отказаться от хитроумной задумки равносильно утверждению, что Киллуа не нуждается в сострадании доброго друга. Нужно согласиться, чтобы не огорчать Курапику. Думая об этом, Золдик неторопливо выкладывал всё необходимое на сковородку. Если честно, последний раз к ней Киллуа притрагивался в тот день, когда они с Гоном только заселились сюда и потерпели крах, пытаясь приготовить лапшу. Воспоминание об этом невольно заставило улыбнуться: конечно, надо было попросить помочь Курапику. — Доброе утро, Киллуа! Голос Гона, выскользнувшего из-за двери, внезапно потряс установившуюся на кухне тишину, в одну секунду заполнив её новыми красками, чем-то искрящимся и жизнеутверждающим. На мгновение Киллуа застыл в нерешимости. Он уже делал всё, что было подвластно ему в эту секунду, — ощущал в сердце бесконечную теплоту и лёгкость, так стремительно появившуюся, — и ответил Гону не сразу. Вспомнив сон, Киллуа заставил себя устремить взгляд на щипящую сковородку в надежде, что подступивший к щекам румянец останется незамеченным. — Решил приготовить блинчики? Я не знал, что ты это умеешь, — слегка поддразнил его Гон, подступая чуть ближе и заглядывая за плечо. — Теперь будешь в курсе, — решил поддержать дружескую провокацию Киллуа, отмечая про себя, что румянец проявился сильнее. Возможно, из-за физической близости Гона. Фрикс вздохнул, и от этого кончики волос Киллуа немного зашевелились. — Я совсем не мог спать, всё время думал о тебе. Курапика не разрешал тебя будить. — Да не о чем волноваться. На свидании всё было в порядке, — небрежно бросил Киллуа, переворачивая последний блин и перемещая его в тарелку. Гон положил руку на плечо Киллуа, а тот невольно повернулся к нему лицом. Они стояли так близко, что Золдик ощущал тепло, исходящее от тела Гона, и без промедления мог сосчитать все прядки выбившихся, падающих прямо ему на глаза непослушных волос. — Вечно ты говоришь, что всё в порядке, но я-то знаю, что это не так. Мне можно довериться, — глаза Гона засветились такой неподдельной преданностью, что Киллуа почувствовал вину за то, что солгал другу. — Да... ничего особенного, на самом деле... я просто разочарован из-за того, что не всё вышло так, как хотелось бы, — уклончиво парировал он, неосознанно пряча взгляд, сосредотачивая его на покрывающей пол тёмно-красной плитке. Не услышав ответа, он невольно поднял глаза. В конце концов, тишина рядом с Гоном - редкое явление. Гон нахмурился, устремляя на него любопытный взгляд, вскоре сменившийся подбодряющей улыбкой. — Не грусти, — обычно энергичный голос Гона теперь стал намного нежнее и тише. — Леорио говорит, что мы ещё слишком юны для серьёзных отношений. Теперь тишина установилась из-за Киллуа. Пару раз удивлённо моргнув, он переспросил, правда ли это, и получив утвердительный ответ, неожиданно расхохотался. Впрочем, в этом с Гоном они совпали — тот тоже засмеялся по неизвестной для самого себя причине. Всего лишь на мгновение Киллуа забыл обо всём, что ему приходилось чувствовать. Слёзы ночью из-за невозможности исправить ситуацию (хотя, казалось бы, выход есть!), непрямое признание самому себе в запретной, неправильной любви к лучшему другу, — всего этого будто и не бывало. Всего лишь на мгновение, в моменты которого Киллуа только и думал, что о присутствии Гона рядом и их внезапном синхронизированном приступе смеха. Почему до сих пор не отодвинулся? Разве такая физическая близость не была чем-то запретным для него? Разве не об этом мечтал он, и не это было во сне? Золдик отодвинулся первым. Пробуя блин, Гон не смог сдержать восторженного восклицания о том, насколько он вкусный. Слушая увещевания Фрикса касательно того, кому теперь придётся готовить, Киллуа сначала был настроен довольно скептически, но, ощутив во рту приятную сладость, перемежающуюся с нежностью Нутеллы, понял: Курапика действительно проявлял способности к готовке и при желании мог заткнуть за пояс любой местный ресторан. Выскажи Киллуа ему это напрямик, он, без сомнений, поделился бы с ним ещё рецептами. — Рад, что тебе понравилось. Я специально встал пораньше, чтобы приготовить их. Я ведь знаю, как ты любишь Нутеллу. Ложь. Курапика попросил его сказать это. Киллуа внимательно изучал реакцию Гона: тот расплылся в довольной и нежной улыбке, искренне благодаря Золдика за старания. Окрылённый этим, Киллуа решил рискнуть ещё. — Я забыл сказать тебе кое-что, — накалывая на вилку ещё один блин, Гон насторожился, приготовился слушать. Он был всё такой же — добрая улыбка ни на секунду не сходила с губ. — Я вчера впервые поцеловался. Киллуа ещё пристальнее вперился в лицо друга. Реакция Гона на это интересовала его больше, чем на болтовню о блинчиках. Фрикс насупился, видимо, тщательно что-то обдумывая. — Честно говоря, я об этом никогда и не думал: казалось, всё произойдёт само, когда подрасту. И как тебе? — Даже несмотря на небольшую неувязку в конце, мне всё понравилось. Словно камень с плеч. Чего он ожидал? Конечно, Гон не будет ревновать, он ведь не Золдик. И в подобных ситуациях чувствует себя, как все обычные мальчики. Но как Киллуа мог быть в этом уверен? Как не ожидать ревности от того, кто постоянно снабжал его длительными, тёплыми улыбками, баловал озабоченно-дружескими взглядами, преданностью и близостью, в то же время проявляя полное безразличие к его первым романтическим шагам? Неужели всё это, казавшееся таким существенным, на деле ничего не значит? Погружаясь в неожиданный поток размышлений, от которых он не мог избавиться, всё больше и больше, Киллуа пытался решить, нужно ли делать что-то дальше — открыться Гону, рассказать ему всё, тем самым развеять непроницаемый туман загадочных чувств, появляющийся каждый раз, когда он думал о лучшем друге? Мановение руки прямо перед глазами. — Ты снова задумался и уставился в одну точку, — невинно хихикнул Гон. — Ну, что ж, — Киллуа пытался говорить невозмутимо, — а ты снова испачкался, — кивнул он на левую, измазанную Нутеллой, щеку Гона. Готовый временно замещать Курапику в роли старшего, Киллуа схватил салфетку и принялся тщательно вытирать лицо Фрикса. Не успев закончить, он внезапно осознал, насколько сокровенным был этот жест и вздрогнул, будто его ударило током. Время словно замедлилось, секунды походили на часы. Золдик позволил себе прикоснуться к гладкой, загорелой коже Гона, страстно желал провести пальцами по его непослушным волосам, которые, ввиду раннего утреннего часа, ещё предстояло уложить. Золотые глаза Гона встретились с глазами Киллуа. Могло ли это что-то значить? Или они встретились взглядами лишь из-за того, что Гон ответил на его нетерпеливый взгляд? Может быть, Киллуа смотрел слишком пристально? На этот раз выведенный из размышлений скрипом двери, Золдик стремительно прыгнул на своё кресло, наполняя маленькую кухню громким шумом перемещения. — Оба встали? — посмотрев на Леорио, можно подумать, что он, как и всегда, готов к насыщенному трудовому дню: идеально уложенная прическа, неизменный деловой костюм и галстук. — Отлично! Реальность снова предстала перед Киллуа, и он почувствовал себя ещё более замершим. Обращение Леорио несильно помогло выйти из транса. — Киллуа! Я хотел спросить у тебя кое-что, подойди. Киллуа поднялся, ощущая: ноги словно превратились в вату. Комната, в которой они находились, постепенно исчезла из поля зрения. Киллуа не здесь, он в поместье Золдик. Он вновь услышал плеск фонтанной воды, увидел, как летят потревоженные малейшим дуновением ветерка лепестки сакуры. Киллуа снова восемь, он притаился за фонтаном, наблюдая за красивым дворецким, смахивающим те же лепестки на другом конце двора. Джулиан — его симпатия. Первая симпатия. Первая девятнадцатилетняя симпатия, которая ни за что не посмотрит в его сторону. Тем не менее, это не заставляло Киллуа прекратить подсматривать. Он замечал всё: тёмные шёлковые волосы, струившиеся у лба, сияющие жизнью глубокие глаза, то, как мило он улыбался восьмилетнему малышу и его родным каждый раз, как получал новый приказ. Киллуа наблюдал за ним украдкой, не подозревая, что и сам сейчас является объектом наблюдения. Кто-то произнёс его имя, что заставило вздрогнуть и машинально поднять голову к источнику звука. Он встретился со знакомым, ничего не выражающим взглядом и замер. — Уже третий раз ты на него так бесстыдно пялишься. Забыл, что случилось, когда я рассказал об этом отцу? Какая горькая усмешка, Иллуми. Хоть это и было несколько месяцев назад, а забыть невозможно: никто бы не забыл проникающий в тело электрический ток. Самое худшее в той ситуации – реакция отца. Он был так огорчён, что и словом не обмолвился о случившемся ни матери, ни дедушке Киллуа. Собрать мужество для ответа Иллуми оказалось невозможным. Возможно только слушать его низкие, монотонные наставления. — Пообещай мне сейчас же, что, как только ты о нём подумаешь, сразу же забудешь, что чувствуешь. Забыть чувства? А это возможно? — Отталкивай чувства, пока они не усугубились и не превратились во что-то похуже. Эти слова часто появлялись в памяти восьмилетнего Киллуа, да и до сих пор от фразы и воспоминания было трудно избавиться. Выходя из кухни вместе с Леорио, Киллуа всё ещё думал об этом. — Киллуа, — во взгляде Леорио промелькнуло беспокойство, — мне кажется, ты не в порядке. — Всё нормально, — нет. Он действительно не в порядке. Лицо напряжено, голос дрожит. — О чём хотел поговорить? Золдик насторожился, ожидая ответа. Наверняка Леорио заметил, как он смотрел на Гона. Оглушительное биение сердца мешало вдохнуть полной грудью. — Я услышал ваш вчерашний разговор с Курапикой, — Паладинайт завершил реплику на какой-то неопределённой ноте. — О чём ты? — вымолвил Киллуа, затаив дыхание, не в состоянии контролировать мелкую, еле заметную дрожь, настойчиво сотрясающую всё его тело. — Я знаю, что ты относишься к Гону... не совсем как к другу. Любой бы понял, если бы понаблюдал за тобой, когда вы рядом, — сказал он с осторожной добротой, пронизывающей каждое слово. — Я хотел бы помочь, — Киллуа не ответил, и он начал снова. — Ты уверен, что всё хорошо? — Всё нормально! Я не... извини, но я не понимаю... о чём ты говоришь, — Киллуа прижал ладонь ко лбу. Очертания комнаты начали расплываться. — Ты мой друг. Я не хочу, чтобы ты отрицал это, — обычно беззаботное лицо Леорио стало значительно серьёзнее; таким его Киллуа ещё никогда не видел. — Я хочу, чтобы ты принял себя и был счастлив. Ровный голос Паладинайта поддерживал Киллуа и предотвращал надвигающуюся паническую атаку. — Ты не должен был узнать, — голос Золдика сорвался, однако, он почувствовал прилив воздуха в лёгких. — Я не хотел, чтобы кто-то ещё знал об этом. — Всё в порядке, Киллуа. Чем я могу помочь тебе? Яростная решимость, сосредоточенная во взгляде Леорио, напомнила Киллуа и о Гоне, и о Курапике. Сердцебиение замедлилось. У него такие... хорошие друзья. Этого недостаточно. Как бы друзья ни старались, ничто не убедит его. То, кем он является, то, кем он всегда будет... это ненормально. Киллуа покачал головой, ощущая, как скорбь и пустота наполняют сердце. — Я больше не хочу, чтобы мне кто-то помогал. Вы с Курапикой только делаете хуже. Взгляд Леорио поменялся. Теперь он смотрел на Золдика словно после звонкой пощёчины. Киллуа развернулся к другу спиной, преодолевая эмоции, которые не мог понять полностью, и убежал наверх. Он закрыл дверь, отгорожая себя от Гона, Леорио и любых обстоятельств, которые могли заставить его столкнуться с унижением.