Питерский Ситком

Утопленника вроде бы спасли и жизнь вновь заиграла гейскими яркими хрущевскими красками. Все вернулись домой уставшими, но счастливыми, что обошлось без жертв. Глеб вины своей не чувствовал, а только всю дорогу обратно разъяснял, как же хотелось услышать голос Влада, ну, Серафим, брат, ты че, не понимаешь?! Он-то, может, и понимал, но только злился до ужаса. Андрей на Серафима обижался, что он его, мамино сокровище и папину надежду, уронил от удивления. Хоть потом все равно быстро дома оттаял. Особенно, когда хозяин квартиры бегал по ней же в поисках эластичного бинта на поврежденную ногу. В принципе, ведь, все закончилось хорошо, так что обиду вскоре никто не держал. По истечении пары дней все уже и позабыли об этом. — Сера-а-афим, — доносился словно сквозь плотный слой ваты голос Андрея. — Сера-а-афим, будильник свой выруби, блять, у меня же выходной. Проклятый будильник получилось выключить наощупь, скинув случайно с тумбочки арбузную смазку. Серафим разлепил глаза и понял, что что-то явно с его работающим, как трофейные дедовские часы, организмом не так. Глаза слезились, нос отказывался дышать, а голова раскалывалась на мелкие кусочки из остатков мозга. Серафим чихнул, даже поднявшись немного с постели, и рухнул обратно тяжелой тушей. — Ты чего? — Андрей открыл глаза и сонно потер их. — Заболел? Вместо ответа Серафим мотнул головой в непонятном жесте, пока Андрей, убрав от лица прилипшие во сне желтые волосы, поцеловал его в лоб. — Я же не умер еще, нахуй, че ты меня, как покойника? — Да ты горишь весь, покойник! — Ну, вишь, заболел, пока за утопленничком нашим нырял, — Серафим почувствовал, как от своего же слабого голоса в ушах застучало. — О-о-х, бля-я-я. Андрей гладил его по лбу холодной рукой, рассматривая зажмуренное лицо. Голова стала болеть чуть меньше, но тут же приятные касания исчезли. — Ну, куда, Андрюш... — хозяин квартиры с закрытыми глазами попытался нащупать его руку, которая тут же пропала. Андрей ушел, и было слышно, как он хромает по ковру, а Серафим так и остался лежать все больше утопая в болезненной темноте с пульсирующими вискамии. В аптечке ничего, кроме зеленки, пластырей и бинта не нашлось. А, ну еще пустые блюстерки от обезболивающего, которое они выжрали втроем во время похмелья. Андрей чертыхался, но градусник все-таки нашел в ванной. Советский еще. Возможно, им еще бабке его любовника в детстве измеряли температуру.

***

— Серафим, — он потряс его за плечо. — Слышишь меня? Давай температуру померяем. Хозяин квартиры разлепил глаза и дрожащей рукой взял градусник. Андрей сидел возле него, как мамка, все время измерения измеримого и поглаживал по руке. Было так хорошо, будто в детство вернулся, когда мать с работы отпрашивалась и сидела с ним, пока он варился в своей горячке. Градусник неутешительно показывал 37.7, а Андрей нервно бегал глазами от красной полоски на циферблате к лихорадочному Серафиму. — Что ж делать-то, — Андрей качал головой, слышно его было все хуже и хуже. Вскоре басистый голос звучал откуда-то издалека. Слабость и сон взяли свое. — Родной, — это опять был голос Андрея. — Родной, просыпайся, надо поесть. Серафим открыл глаза. Тут же захотелось их закрыть обратно и переспать все дальнейшие процедуры «поешь или умри». Голова превратилась в тяжелый неподъемный груз, но сам хозяин квартиры пока грузом двести не был, и на том спасибо. Судя по часам на стене, проспал он всего-то два часа. На кровати сидел Андрей с перепуганными глазами, а Федя стоял с миской дымящегося, похоже, бульона. — Братан, как ты так умудрился только? — Федя поставил суп на тумбочку и взял Андрееву подушку, чтобы подложить ему под спину. На его плече удерживался когтями Гошик, который тут же заорал, покачивая хохолком: — Жра-а-ать, хозяин пидр-р-р. — Вода холодная была, — сказал Андрей вдруг, смотря, как медленно поднимается на подушки Серафим. — О-ох, Глеб этот нам еще должен будет за такое, придурок. А ты отсюда лети вообще, ну-ка, кыш-кыш! Гошик улетел в свою клетку и пидр-р-ром стал теперь Андрей. Говорить Серафиму не хотелось, и он лишь улыбался. Горло болело нещадно, но пара ложек горячего бульона облегчили эту пытку, как и лекарства. Соображалось плохо. Таблетки выпивались на автомате. Самолечение – мать лечения, да-да. Андрей что-то говорил и говорил, но он опять почувствовал, как засыпает. Проснулся Серафим вновь под вечер. Лекарства немного подействовали, и стало, в принципе, легче. В комнате было приоткрыто окно на проветривание, и он жадно вдохнул свежий воздух. Он лежал, чувствуя себя, как кусок использованного фильтра из сигареты. Слышно было, как в ванной плещется вода и как на кухне кто-то что-то кашеварит. Внезапно раздался звонок, телефон на прикроватной тумбе, что теперь была уставлена банками-хуянками, начал вибрировать. На экране красовалась надпись "Бабушка". На Серафима из трубки посыпался шквал стандартных вопросов. "Поел, пописал, поспал? Ага, ага, ага. Что-то голос у тебя хриплый, Фимочка. Приехать?!" Серафим отвечал на все вопросы по стандарту "да, да, да, бабуль, нет, бабуль" и на последний успел тоже ответить "да", прежде чем осознать фатальную ошибку. Бабушка ничего не сказала, а только отключилась. Андрей в полотенце вошел в комнату и спросил: — Кто звонил? До Серафима вдруг дошло, на что он согласился. Второе пришествие его матери только более старой версии. Андрей, наверное, не выдержит. Бедняга... Тот, не получив ответ на вопрос, нырнул к нему под цветастое одеяло и вспотевший от температуры Серафим вдруг отодвинулся. Что за любитель подцепить заразу? То ему секс без гондона подавай, то теперь это. — Я ж заразный. Бля, иди в гостиной поспи, ты че? — Я хочу с тобой, — возмутился Андрей и придвинулся ближе, а потом, словно оправдываясь, добавил: — Вдруг тебе хуже станет, а я рядом буду. Так они лежали молча. Андрей с поцелуями не лез, но видно было, что хотел. Федя тарабанил посудой, а Серафим все думал за что ему такое счастье-несчастье в виде этого метросексуала, который начал бороду отращивать, привалило. — Андрюш, — он прохрипел его имя и тот молча мотнул головой, мол, что? — У нас, походу, завтра очередные гости, блять, будут. Только не злись, я случайно. Андрей только засмеялся и прижался носом к его плечу. — Господи, ситком какой-то, — сказал он. — Не говори кто. Подержи интригу, родной. — Ну вы будете жрать или нет?! — раздался с кухни наигранно злой голос Феди. — Лежи, я тебе все принесу. Еще таблетки надо один раз принять после еды, — сказал Андрей и, напялив свой розовый халат, ушел.

***

Утро наступило, как обычно, никого не обрадовав. Андрей тихонько посапывал на груди у своего больного. Всю ночь каждые несколько часов просыпался, чтобы проверить, все ли нормально. Он за эту ночь побыл и мамкой, и папкой, и медсестричкой. Жаль только, что не в сексуальных халатике игриво лепетал «дышите – не дышите», а вполне реально прислушивался, дышит ли его любовник. Но утром его разбудило другое. Утром его разбудили удары рукой в дверь. Захотелось эту дверь снести нахуй и залить дыру от нее бетоном, чтобы никто сюда не шастал. — Блять, твои гости могут в такую рань не заявляться? — пропыхтел Андрей, смотря на часы, на которых было девять утра. Серафим ничего не ответил – крепко спал под таблетками – и только перевернулся на другой бок, когда его парень перелез через него и, хромая, пошел открывать прямо так. В трусах и мятой футболке. Потому что некогда было в костюмы наряжаться. — Здравствуйте, молодой человек, вы кто таков? — сказала немолодая женщина в прелестной красной панамке. — Почему вы перед женщиной являетесь в негляже? — Я... эм, проходите, пожалуйста. Женщина в красной шляпе, с красными губами и голубыми тенями на веках, двинулась по коридору с гордо поднятой головой. На ней красовалось простенькое летнее платье, но шла она, как графиня Кембриджская, разодетая в злато-серебро. — Где мой внук, молодой человек? — В спальне, он спит, — Андрей зябко перетаптывался с ноги на ногу в коридоре. Господи, интрига такая себе вышла. — Хотите чаю? — Да, но после того, как вы прикроете весь этот срам, — женщина сняла свою шляпу и отставила сумку на комод, бросив на Андрея негодующий взгляд серых глаз. Чай все остывал, а разговор не получался. Женщина с той же осанкой учительницы попивала кипяток с дешевой заваркой. Даже от сахара отказалась, вот ведь... Андрей вздохнул. Мария Витальевна выглядела весьма похожей на свою дочь, которая еще пару недель назад исследовала эту квартиру. Или это дочь была похожа на нее, хоть и выкрашена в черный цвет и с повадками зечки. — Бабуль, ты все-таки приехала? — лохматый после сна и запухший Серафим так и застыл в проеме двери. Шел, называется, отлить за каждую стену хватаясь. — Ох, дорогой мой, здравствуй, — женщина поднялась и подошла к нему. Как оказалось, она была достаточно высокой – почти ровня своему внуку. — Как же я могла не приехать, когда ты так страшно заболел?! — Обычная простуда, ба, ну че ты... — засмущался хозяин квартиры опустив глаза в пол. — Да-да, я сразу услышала твой голос и все стало ясно, кто же о тебе здесь позаботится, дорогой? — она обняла своего внука, продолжая причитать: — Прости, что так рано утром приехала, как немцы — электрички другой не было без пересадок. — Да ничего, главное, что доехала, — Серафим выглядел правда счастливым. Даже материться перестал, а это бывало крайне редко. Без матов говорить было задачей невыполнимой для него. Андрей умилился. Видно было, что старшую родственницу он любит куда более нежно, чем свою мать. — Я тебе всего-всего привезла, даже дедушка твой свою вишневку передал, — женщина потрогала лоб Серафима, блеснув бордовыми ногтями. — Иди ляг, я завтрак приготовлю. А вы, Андрей, останьтесь. Нужно еще сумки разгрузить. Первое, что услышал Серафим после получаса залипаний в телефоне, несмотря на воспаленные глаза, тарахтение тарелок и смущенный ропот Андрея. К нему в комнату зашла бабушка с подносом, на котором стояли тоненькие блинчики и дымилось, как оказалось позже, молоко в клетчатой чашке. — Ну, и кто этот Андрей? — задала спустя время Мария Витальевна вопрос, который ее волновал больше всего. Незнакомец показался ей достаточно милым молодым человеком, хоть и вызывал некоторые сомнения. Со своими-то желтыми волосами. Серафим сделал глоток горячего молока, скривившись. В детстве эту жижу в себя вливать вообще не хотелось, но принцип "либо ты пьешь либо ты выпиваешь" работал всегда, особенно, когда за дело бралась бабушка. Откусил блинчик с клубничным вареньем и как-то тут же сник молча жуя. — Ба, давай позже об этом. Ты не готова к этому разговору. — Нет. Это дело не терпит отлагательств. Я как твоя бабушка, не знаю, с кем ты живешь здесь. Когда такое было? — она поправила свою высокую светлую прическу и морщинистой рукой убрала кудряшки от его лица. — Будь откровенным, пожалуйста. Он еще раз вздохнул, но более тяжко. — Только не ненавидь меня. — Как я могу ненавидеть своего единственного внука, что за вздор?! Из своего логова на бубнеж за стеной выполз Федя. Андрей тут же замахал руками, стоя под дверью своей спальни, мол, не спрашивай, просто иди. Федя выразил все свое удивление на сонном лице, но показал пальцами добро и свалил в ванную, потягиваясь. — Ну, короче... — Серафим прикрыл глаза. Сердце трепетало, как тогда в коридоре, когда Андрей за «пистолетом» полез. — Я сдавал эту квартиру Андрею и его другу... — Это хорошо, что ты пользуешься своей недвижимостью правильно, продолжай, дорогой. —...и когда вернулся с десантуры, то мать выгнала меня сюда. Не мог же я их выселить, а потом... — А мне твоя мать сказала, что ты самостоятельной жизни захотел. Ох и получит она у меня, отдыхает там сейчас с турками, пока тут ее сын болеет! Серафим выслушал, какой он весь добрый и как он не похож на свою мать. Какая Вероника росла и что из этого вышло, бедный отец Серафима – с такой женщиной жить. Мария Витальевна качала головой, ругая дочь, но вдруг одернула себя и кивнула, разрешая без слов продолжить рассказ в голубых тонах. — И, короче, мы как-то притерлись, вот и... — почти закончил он. — Ты его любишь? — женщина улыбалась так по-нежному, будто ей рассказывают историю из сериалов по ТНТ. Блин стал комом в горле. Молоко запахло страхом. Он взглотнул и выдавил тихое: — Наверное, да, бабуль, ну ты не расстраивайся там по поводу мелких этих, правнуков, туда-сюда, а то щас начнешь, это самое, — бубнил Серафим, пряча глаза и не замечая, как женщина улыбается. Андрей стоял за дверью и сам давил улыбку, кусая внутреннюю часть губ. Ему напрямую хозяин квартиры и не признавался, а тут прямо без раздумий почти. Как назло к нему подошла Немезида до этого мирно дремлющая в кресле. Стала мурчать, тереться о босые ноги, ведь ее хозяин только нефритовому жезлу чужака последнее время уделяет внимание, а ей почти ничего. Корм и то, его друг насыпает, а раньше ведь хозяин спал с ней в одной кровати. Теперь возле него спит это огромное животное, которое его со всех сторон обнимает и временами мурчит на всю комнату. Точнее, храпит. — Немезида, уйди, фу, фу, уйди! — шептал как можно тише Андрей, отпихивая белобрысую кошку ногами, которая еще усерднее в ответ начинала тереться и путать ноги. — Мужчина определяется делом, а не словом, — изрекла мудро Мария Витальевна за дверью. — Ты всегда был хорошим мальчиком, Серафим, а по поводу внуков, то вовсе необязательно иметь женщину, чтобы иметь ребенка, но вы еще молоды, чтобы говорить о правнуках. На этой милой ноте, когда Серафим не успел благородно поблагодарить за понимание, в комнату буквально ввалился Андрей. Натянул дежурную улыбку и пропел басом: — Ты как, Серафим? — Ох, оставлю вас наедине. Пойду посуду помою, — сказала Мария Витальевна и поднялась, забирая древний поднос с колен своего внука. Андрей и Немезида пропустили ее в двери и следом вбежали, как в спасительную шлюпку, в комнату. — Тебе мама не говорила в детстве, что подслушивать не хорошо, Андрюш? — усмехнулся Серафим, поглаживая кошку, которая тут же запрыгнула к нему на живот. В ответ лишь фыркнули и смутились.

***

По истечению двух дней Серафим уже не бредил по ночам из-за температуры и не называл во сне всех "суки". Андрей успокоился и, увидев, что главное дитя квартиры под присмотром своей же родственницы, пошел на работу. Во время его восьми часового отсутствия, Федя успел покорить сердце бабушки Серафима. Он использовал все эпитеты, метафоры и словесные конструкции как можно краше вплетая их в свою речь. Мария Витальевна сначала с подозрением относилась к такому, но потом поняла, что перед ней весьма образованный молодой человек. Федя бы сказал, что он просто ссал в уши и выебывался теми словами, которыми мельком слышал на парах или в книжках видел. Только и то, и другое, он посещал редко. Страницы книг и пары - скука. Реп и телки - вот это да-а-а. А еще друг гей и хозяин квартиры с бисексуальными вайбами. И ебля этих двоих 24/7. Эх, романтика типичного батолрепера. Ключи звякнули в стеклянной вазочке. Андрей устало вздохнул, снимая черную джинсовку и следом стащил пыльные кеды. Ох и денечек, - подумал он. Клиентки набросились на него, как на последнего мастера шугаринга во Вселенной, а ведь он не работал три дня всего-то. У кого-то из клиенток свидание, кто-то летит в очередную страну с папиком, а у кого-то прощальный секс с мужем. Всех надо отодрать. Пастой для шугаринга, конечно. Весь день бедняга слушал истории о женихе, козле-муже и папике на мэрсе, чтобы прийти домой и тупо лечь спать без суда и следствия. Смыв в ванной красоту, которую наводил с самого утра, он поплелся на кухню. Съесть бы хоть чего-то и лечь спать, но на кухне его ждало весьма странное зрелище. —...знаете, Федор, я прошла Афганскую войну, — заканчивала какую-то мысль Мария Витальевна, накладывая фарш на кругляшек теста. — И я советую всем мужчинам пройти ее. — Да, мы по истории тоже ее проходили когда-то, — согласился Федя. — Возможно, мы ее не изучали так глубоко, как вы на историческом факультете, но все же. — Андрей, добрый вечер, — кивнула женщина вдруг в сторону новоприбывшего. Федя повторил ее жест, замирая с кружком теста в руках. — Приветствую, Мария Витальевна, — отсалютовал Андрей с улыбкой и взглянул на зрелище на столе. Повсюду была мука, в миске стоял розовый фарш с черным перцем, а Федя прилежно залепливал пельмень. — Можете идти отдыхать, Серафим вас там заждался. Ваш друг, Федор, составил мне отличную компанию и прекрасно справляется с тестом, как для мужчины. Тот от похвалы прямо расцвел и чуть ли цветочек из теста не начал лепить. Андрей ретировался в спальню, ощущая небывалую усталость во все еще поврежденной конечности с добрым словом вспоминая Глеба. Серафим лежал, держа горизонтально телефон и было слышно, как он гонит по траектории машину в гоночках. — Привет, че как? — не отрывая глаз от телефона, спросил он, наклонив девайс чуть влево. — Устал, — вздохнул Андрей и мимолетно поцеловал его в лоб. Тот сразу же сморщился и отодвинулся. — Да харе уже, весь лоб в ваших слюнях. Я же здоров, как бык, — и отложил телефон. — Иди сюда, медсестричка. Он легко перекинул Андрея через себя на кровать, будто бы убеждая в своем физическом здоровье. Тот потянулся, вытягиваясь на боку рядом. Хозяин квартиры подкатился к нему поближе, улыбаясь. — Серафим... Тот игриво пошевелил бровями. — А почему ты никогда не говоришь, что любишь меня? — Андрей сказал это как можно мягче, поглаживая его щеку большим пальцем. Об этом разговоре он думал достаточно давно, но все никак не мог его начать. — Ох, ну, че ты начинаешь, все ж хорошо было, блять, — Серафим тут же ощетинился, видимо, болезненная тема была. — Ну, правда, мы хоть и недавно вместе, но я ж вижу, как ты смотришь на меня, как ты яйца эти по утрам жаришь и кофе варишь, да даже сеточку после мытья посуды вытряхиваешь... подарки эти еще. И еще много чего делаешь, но не говоришь. Серафим тяжело выдохнул. Прикрыл глаза, а потом резко поднялся и сел, поставив ноги на пол. Андрей встрепенулся, смотря как он натягивает носки и разочаровано шмыгнул носом. — Ладно, я понял, — выходя из комнаты сказал он, стараясь скрыть нелепость всех своих эмоций. — Нет, Андрей, — сказал Серафим вдруг повышая голос и продолжил: — Ты пиздецки как много не понял! Андрей застыл в дверном проеме, развернулся на здоровой ноге и вздернул подбородок в немом вопросе. — Сядь, — уже тихо сказал Серафим. — Что, будешь оправдываться, что ты просто не сможешь чувствовать к парню того же, что и к девушкам? — сказал он, все-таки присев рядом и стараясь не показывать то, что дрожит. Серафим отрицательно мотнул головой и посмотрел куда-то в стену. — А что тогда? — Ох... я... блять, — прошипел он и закрыл лицо руками, резко потер его и начал рассказ. Серафиму всегда не доставало любви матери. Она была, словно фантом и, похоже, во многом была лишь частью детского воображения. Свою клиентуру Вероника любила куда больше - так казалось ее сыну - чем его самого. Они-то ведь деньги приносили, а он-то что? Оценки и рисунки карандашами со счастливыми мамой, папой и ним самим? — Моя мать никогда не говорила мне, что любит меня. А все пыталась выкупить эту блядскую задолженность подарками. У меня в классе все было самое лучше, но без слов любви и без всего такого. Если другим детям больше говорили ласковых слов, то Серафим едва ли урывал у матери сухую похвалу за идеальные оценки или новые достижения в каких-то олимпиадах, на которые шлялся от скуки. Так ведь случается, что дети рожают детей. И здесь так же. Непонятно было, кто кого воспитывает. — Прямо ни разу не сказала, родной? — спросил грустно Андрей, вспоминая, как его мама каждый день целовала его в голову и напоминала, как сильно она его любит и какой он замечательный мальчик. Даже после каминг-аута первое, что сказала мама, было: "я тебя люблю таким, какой ты есть, сыночек". — Ну, я не помню, чтоб такое было, блять, да даже бабуля это больше раз сказала за летние каникулы, чем она за всю жизнь. Мама всегда была главным человеком в жизни Серафима, как не крути. Она подавляла всячески отца и даже пыталась подавить его самого, возможно, неосознанно, но ее сын во многом был отражением ее самой. Каково - это пытаться отхуярить зеркало? Ну, такая себе идея. Ничего, конечно же, не получилось и в подростком возрасте все ухудшилось донельзя. К пятнадцати годам, Серафим перестал выпрашивать любовь и стал независимым и более агрессивным. Огрызался, пытался выстроить высокие стены вокруг своей тонкой душевной организации. Начал рано пить, не появлялся дома и даже сбегал из дома, а еще матерился при матери и нередко посылал ее. — А отец что? — Андрей коснулся холодными пальцами его горячей руки. — Ха, бля, батя, ну, хули, не удивлюсь если он до сих пор не ебет, что у него сын есть, — Серафим грустно смотрел в пол и кусал нижнюю губу. Мама не особо-то и пыталась пробить эту серафимскую стену. Она выстроила у себя свою и словами неприязнь стало выражать куда легче, чем любовь. В конечном итоге, Серафим не умел проявлять свою любовь словесно. Его первая любовь сама организовала первый поцелуй, свидание и все остальное. Прямо как Андрей. Фактически сам на хуй полез, бестия. — Я не могу тебе сказать, что я чувствую. Я показываю, Андрей. Пойми, что вся эта романтичная хуемотина не про меня совсем и вряд ли я буду на трезвую пиздеть, какой же ты у меня охуенный. — А я у тебя такой охуенный? — спросил Андрей, сдерживая слезы от того, что переживал Серафим. Тот кивнул и повернул к нему голову, они взялись за руки. — Ты меня все-таки любишь? Серафим повторил однозначное движение головой и сжал крепче ладонь Андрея. — Пиздец, да? Я ж говорил, что не пидор, ну, блять, спиздел, получается. Ему не ответили. Андрей в ответ приобнял его за плечи и поцеловал в ухо, улыбаясь. — Я тебя тоже люблю, Серафим, — прошептал он, смотря, как щеки Серафима поднимаются в улыбке. По щеке прокатилась одинокая слезинка.

***

— Ну что, Серафим, долгие проводы - лишние слезы, так что не провожайте меня, — сказала Мария Витальевна, стоя у двери с сумками. Вечером за пельменным ужином она объявила всем, что ее внук "в надежных руках" и что ей пора возвращаться в свое село. — Я буду скучать, ба, — сказал Серафим, обнимая ее и укладывая голову на худое плечо в цветастом платье. — О, с таким другом и парнем скучать тебе не придется, — улыбнулась женщина своему внуку, переводя одобряющий взгляд на Андрея. — Приезжайте к нам летом, Андрей, будем вас ждать. Вам еще предстоит знакомство с моим мужем. — Неприменно, — улыбнулся тот уже начиная готовится к этому "прекрасному" событию. — И вы, Федор, для вас у меня есть прекрасная домашняя библиотека, которой я с вами могу поделится. — Позвольте вам помочь, Мария Витальевна, — парень благодарно кивнул и подхватил клетчатые сумки. — А то Серафиму и Андрею пора на работу, а у меня, как у творческого человека, графика ведь нет, сами понимаете. — Позволяю, Федор, — она надела свою красную панамку. — До свидания. Андрей с Серафимом в унисон попрощались. Бабушка со своим личным швейцаром ушла, а хозяин квартиры толкнул своего любовника в плечо и спросил: — Ну че, как тебе моя бабушка? — Такая же, как ты, — улыбчиво хмыкнул тот в ответ. — То есть охуенная? — Андрей посмеялся и кивнул. Да уж, самолюбия его парню не занимать. Потом пошел одеваться на работу. — Это ты еще деда не видел. Эту фразу Серафим прошептал будто бы больше себе. Деда он тоже обожал, хотя бы за его молодую душу. Хозяин квартиры улыбнулся и пошел готовить завтрак. Андрей не любит опаздывать.