ПО ТУ СТОРОНУ: ЛОНДОН.

— Ты точно хорошо себя чувствуешь? Я вколол тебе целый шприц, — спросил Маркус, щедро обливая дом керосином. — Как видишь, я в полном порядке, — отмахнулся Демиан, переодеваясь в одежду Дефо, которую нашёл в шкафу хозяйской спальни. Все вещи ожидаемо одного цвета, словно других вообще не существует. Всё кипельно белое. Эта стерильная чистота начинала порядком надоедать. — Слабость, но это скорее после морфирования, так часто бывает. Он как-то иначе стал воспринимать брата. Ненавистного, хитрого, холодного и расчётливого Маркуса сейчас не было. Все эти его качества вдруг стали образовывать совершенно иной портрет, а от самого́ вампира всё чаще веяло душевной теплотой. Демиан почти чувствовал её кожей. «Видимо, он окончательно вжился в роль родственника». Странно ощущать себя с кем-то заодно. Это очень похоже на стайное чувство, единство, когда все думают и реагируют в унисон, продолжая жесты и поступки друг друга, словно старые супруги, прожившие бок о бок не один десяток лет. Но Маркус не просто был на его стороне, он пытался помочь ему, разняв с вампиром, а значит он ему уже не безразличен! Демиан делает вид, что всё в порядке, но душит в себе растущую, как на дрожжах, благодарность. В машине Ван Гарду стало тошно, настолько, что пришлось тормознуть автомобиль и выйти на обочину… отдышаться. Ехать было холодно, ветер нещадно хлестал по щекам, заставляя жмуриться, путал волосы. Мимо проносились улицы, разноцветные искорки огней ночного города, мелькали редкие фигурки людей, торопящиеся в тёплые уютные дома к своим семьям, чтобы встретить очередное Рождество. Демиан не любил праздники. Наверное оттого, что матери было не до этого. Она постоянно работала, чтобы прокормить себя и сына, чтобы тот ни в чём не знал нужды. При любой возможности (хотя бы раз или два в год) она старалась баловать его такими вещами, как набор красок или новая книга. Девственно новая, к которой никто ещё не прикасался, и, как казалось Демиану тогда, он был первооткрывателем, хранителем её знаний, недоступных никому, кроме него. Самым незабываемым подарком была модель парусника. Её он получил в своё десятое Рождество и до сих пор помнил умилённые глаза матери, когда он всего за сутки собрал его, забыв обо всём на свете и не ложась спать. Последующие праздники вспоминались с трудом, потому что каждый из них напоминал предыдущий. Все как один. Все… кроме нынешнего. Это Рождество он не сможет забыть никогда, даже если захочет. Пейзаж сменился серостью надгробных плит и готических склепов, припорошенных снежной позёмкой. Машина миновала решётки ворот и углубилась внутрь, медленно проплывая по дорожкам, где-то между жизнью и смертью. Так символично было встретить Рождественскую ночь не где-нибудь, а на кладбище. Морозная ночь. Дыхание вырывается в воздух белёсыми клубами. Здесь их уже ждали. — Мистер Гронт. «Видимо, его всё же предупредил Кристиан»,— подумал Маркус. — Доброй ночи, уважаемые. Ого, хороший улов, — улыбнулся Патрик, сплёвывая ещё тлевший окурок, осматривая завёрнутый кулёк. — Без проблем. Пошли, я уже знаю, куда его пристроить. Дефо оказался на удивление неподъёмным, словно вместо тела запеленали кирпичи, причём мраморные. Прогибаясь под весом ноши, Демиан покряхтел в сторону, куда уверенно вёл их Патрик. Маркус помогал ему, подхватив Дефо за ноги. Патрик указал им на самый дальний и невзрачный склеп на всём кладбище, располагавшийся в старой западной части, в которой уже давно никого не хоронят. — Вот, здесь ваш друг почит в покое и полной тишине. Никто его здесь не потревожит, уверяю. Этот склеп давно никто не навещает. Сколько себя помню, ни разу не принесли ни цветочка, так что я использую его для особых, так сказать, случаев. Труп Дефо был аккуратно уложен под пол и задвинут затёртой временем каменной глыбой, на которой уже невозможно было разобрать ни единой буквы. — Спи спокойно, неизвестный белый друг, — попытался разрядить обстановку Демиан, кладя на камень прихваченный с чужой могилы подмёрзший цветок, — обрастай ромашками. {?}[ Идиома англ. — «крышка тебе»]. — Аминь, — хмыкнул Патрик и растащил пыль башмаком так, чтоб не осталось никаких следов их пребывания здесь. — Что ж, вот и всё. — Спасибо вам за помощь, мистер Гронт, я ваш должник. — Маркус был более чем щедр, заплатив ему цену, которую Гронт обычно получал с пяти, а то и с шести пышных похорон. — О, благодарю, сэр. Вам ещё что-то нужно? — Нет. Можете идти. — Доброй ночи! Если что, я всегда к вашим услугам, мистер Бёрн. Они с братом остались вдвоём. Демиан молча смотрел в сторону огоньков города и о чём-то думал, кутаясь в чужое пальто. Маркусу непривычно было видеть его таким… задумчивым, тихим. Бёрн молча наблюдал, а потом набрал в лёгкие побольше воздуха, подошёл. — Послушай, Демиан. Тот обернулся на голос. — М? — После того, что сегодня случилось, ты наверняка желаешь уйти и больше не знать меня, — голос его был ровным и тихим, подстать мрачноватой спокойной обстановке кладбища. Демиан внимательно посмотрел на него. Да, вечер вышел не самый хороший, и вместо семейного ужина получился настоящий ужас. Он молчал. — Что бы сегодня ни произошло, как бы нелепо всё не получилось — ты помог мне. — Слова путались в голове Маркуса, он не мог их подобрать или выразить правильно чувства. — Я благодарен. — Бёрн не мог долго смотреть в эти васильковые глаза и старался говорить в сторону, смотря в жухлый, смешанный с землёй снег под ногами, иногда посматривая на Гарда, а потом вдруг добавил: — И могу дать тебе власть, деньги… «ведь именно это интересует всех без исключения?» защиту и, может, даже смог бы… дать то, чего лишил тебя наш отец. Семью. Как-то неловко вырывалось у него из уст такое. Съёжившись внутри, он ждал отказа и всё же надеялся на согласие. «Ну же, согласись. Скажи, что ты рад такому раскладу! Я всё равно не смогу тебя отпустить». Демиан понимал его волнение и неловкость разговора передалась и ему, но винить Маркуса было по большому счёту не за что. Гард зябко поёжился. В том, что сегодня произошло, виноват не Маркус. Он сам втянул брата в крайне большие неприятности, и было совершенно неясно, чем всё это может обернуться для обоих в будущем. Неизвестность пугала. — Мы братья, Маркус. Этот факт уже ничто не изменит. И хотя т-ты совершенно не умеешь выбирать себе друзей, это не повод отказываться от семейного родства. А вот денег мне т-твоих не надо. Я уже говорил и повторяю в последний раз — мне от тебя ничего не надо. Тем более твоей власти. О какой власти ты говоришь?! Г-где я и где власть. Почему-то от порывов ветра ему стало совсем зябко, настолько, что начали стучать зубы. Вот уж никогда бы не подумал, что когда-нибудь узнает, что такое холод, пробирающий до костей. Он продрог, хотя мороз не был таким крепким, как в пригородах Лондона, где порой непогодилось до -15, здесь было от силы -5. Демиан дрожал как осиновый лист. Рослый, крепкий парень стоял дыша на окоченевшие ладони и растирая негнущиеся пальцы. — Маркус. Я всего лишь б-безродный оборотень, у которого есть влиятельный брат. Ни одно общество, в к-котором так трепетно относятся к линии крови и чистоте родства, меня не примет. Тем более твои круги, связанные с политикой. — Согласен, мы не лучшим образом познакомились и, может, не очень ладим, но я видел другие семьи, в них братья тоже порой дрались и ругались. Наверно, я не лучший брат на всём свете, но другого у тебя нет. Мне нужен помощник, которому я смогу всецело доверять. Маркус подошёл ближе. «Запах... он пахнет, как еда». Ноздри невольно втянули аромат Демиана. Маркус даже сглотнул, признаться, за время всей этой суеты он уже успел немного проголодаться. — А как же твои соклановцы? А этот напыщенный граф? — Он мой близкий друг. Но даже ему я не могу доверять все свои секреты. Но я хочу безгранично доверять тебе, как своему брату. Демиан промолчал. Желание было обоюдным. Но возможно ли это? — Знаешь… За несколько дней до того, как мы с тобой встретились тогда, в аллее... я только очнулся, вот на этом самом кладбище. Без памяти, почти без шансов. Меня обескровили, пытались убить. Аида… — Леди Арманди? — изумился Демиан. Эту женщину он видел на балу в сопровождении министра Солсбери. — Она самая. Я был главой большого клана, хотел союза, но оказался только жертвой. — Губы Маркуса дрогнули от воспоминаний, взгляд загорелся в ночи отсветом, словно у кошки. Два зеленовато-белёсых зеркала в расширенных зрачках. Голос шелестел негромко, словно вампир боялся, что их кто-то мог услышать. — Когда я всё вспомнил, всё, о чём я мог думать и желать, — это месть. Жгучая, сладкая месть. — Бёрн стоял так близко к брату, что чувствовал, как воздух вырывался из его лёгких. — И я не мог иначе. Может, ты этого не поймёшь. Я долго жил интересами клана, делал всё ради его благополучия, ради благополучия своего отечества. Да чего уж там, я был исполнен надежд, планов, был влюблён. А она коварством всё это отобрала у меня. Ты и представить не можешь, каково это. Демиан сочувственно кивнул. Такого с ним не происходило, но что такое тяготы жизни и предательство тех, на кого ты рассчитываешь, он знал очень хорошо. Маркус вновь ненароком втянул его запах, продолжая почти в забытьи шептать, подойдя вплотную. Клыки удлиннились, он смаковал запах его волос, шум бьющейся артерии у мочки уха, забывая о том, насколько странно выглядят двое мужчин, стоя́щих так близко ночью посреди пустого кладбища. Демиан слушал его внимательно, хотя мысли путались, ускользая куда-то далеко, но всё же он запоминал всё до мельчайших деталей. Услышанное его потрясло, он был впечатлён, и многое теперь стало ему более понятным. Даже где-то логичным, но... всё опять упиралось в Маркуса и в то, что они в любом случае из разных, противоборствующих кланов. Их семья уже из-за одного этого не может быть полноценной, потому что ни в клане Маркуса, ни в клане Демиана такое просто не поймут. Не станут терпеть, а значит кому-то придётся выбирать между родством крови и кланом. В том, что Маркус вполне мог и соврать, чтобы, например, заручиться его поддержкой, переманить на свою сторону и потом, выведав «по-семейному» тайны хранителей стаи, ударить в самое сердце «семьи» оборотней, Демиан сомневался. Но всегда был и такой вариант. Искренность Маркуса была под большим вопросом. Да, они друг другу не чужие, но родство крови не даёт иммунитет к расчётливости и жадности. Против этого вируса нет лекарства, власть извечно косила народ похлеще любого принудительного вакцинирования. — Т-ты же понимаешь, что у нас с тобой не может быть совместных дел. Даже то, что мы родня, я не хотел бы афишировать, и, к-как я понял, ты тоже. Ты не сказал с-своим соклановц-цам обо мне. Ты мне брат, но я не пошёл бы против с-своих, даже п-после эфемерного обещания б-быть мне защитой и опорой. Да дело даже не в-в этом. Для тебя это больше прихоть, порыв. Т-ты собственник до мозга костей, Маркус, н-но я не домашний питомец, не од-дна из твоих дорогих породистых шлюх, не итальянская вилла… Отойди, ты меня нап-прягаешь. Он упёрся Маркусу в грудь ладонью, пытаясь отпихнуть его от себя, слишком близко тот встал. Но Маркус не шелохнулся. «Да что с ним такое?! И что со мной?» Демиан попытался прислушаться к себе и... ничего. Все врождённые инстинкты словно исчезли. Он не слышал того, что было доступно его слуху раньше: шелест жухлой листвы, гонимой ветром по земле, трепет раскидистых ветвей, отголоски рождественских песен, тянущихся шлейфом с лондонских улиц. Тишина и холод сковали его, нюх перестал сообщать о том, что происходит вокруг, он не понимал, что происходит с Маркусом. Его запах тоже исчез! Остался лишь холод, пронизывающий тело до ломоты. — Отойди! — требовательнее повторил он и пихнул Маркуса со всей силой, но и такого толчка не хватило, чтобы тот сделал хотя бы шаг назад. — Что со мной?! Из лёгких Демиана вырвался клокочущий кашель. Он охнул, когда в глазах вдруг потемнело и стало казаться, что из-под ног ушла земля, разверзаясь зияющим адом, и он летит, летит куда-то, не в силах пошевелиться, не имея возможности сопротивляться напасти. Лёгкие перестали вбирать кислород, а тело сковала дикая слабость. У него подкосились колени. Слыша глухой обеспокоенный зов, Демиан упал на руки Маркуса. *** Очнулся Демиан уже на кровати, заботливо укрытый пледом, под бордовым тяжёлым балдахином. Кровать Маркуса, сразу узнал он. Демиан поморщился, застонал и попытался сесть. Тело ломило, но зато он был в тепле, озноб прошёл. — Что случилось? — спросил он словно сам себя, хотя Маркус тоже был здесь, стоял у окна, за которым всё ещё была глубокая ночь. Голос был хриплым и чужим. — Ты упал в обморок, — произнёс Бёрн, не оборачиваясь к брату. Казалось, эта ночь уже не могла быть хуже. Но нет, стала. — Деми. У нас проблема… — Какая? Ужели Дефо воскрес? — Нет. — Маркус искал нужные слова, что раздражало Демиана ещё больше, чем ноющие виски. — Говори уже. — Ты человек, — сказал Маркус так, словно это само собой разумеется. На самом деле, он буквально был вне себя от переживания и запаха, что источал его брат. «Так бы и сожрал, не будь он Демианом...».Он даже обнял себя за плечи, словно неосознанно пытался себя сдержать. — Что? — не сразу понял Демиан. — Человек? Я? Да ты что, с ума сошёл?! — Смешок скорее похожий на истерический. Он встал, отметив про себя, что Маркус не поленился его раздеть и облачить в своё ночное бельё. — Нет, — наконец обернулся Бёрн, — но я близок к безумию от всех перипетий этой прокля́той ночи. — Этого не может быть. Я не мог стать человеком. — Ты как себя чувствуешь? — Маркус уже давно вслушался и в его пульс, и в хриплое дыхание. — Твои лёгкие... — Не очень, — признался Демиан, снова заходясь от кашля. Казалось, лёгкие превратились в один липкий тяжёлый ком, который никак не желал набирать воздух в грудь. Дышалось с трудом и с неприятным свистом. А когда он начал волноваться, всё стало только хуже. Он отказывался верить в слова Маркуса. Даже в самом страшном сне он не представлял себе, что станет человеком. «Как человек? Он что, совсем того?! Что за ерунда?!» Но всё говорило о том, что Маркус сказал правду. Новорождённый. Пожалуй, так можно было охарактеризовать его состояние сейчас. Его привычный мир вдруг умер, стёрся, исчез куда-то, как дымка лондонского тумана, что всегда рассеивается к полудню. Тело словно из ваты, утомлённое вознёй и напряжением, во рту пересохло. Он будто слепой и глухой сейчас, все звуки для него слились в один гул. Его собственный пульс — стук незнакомого, чужого ему сердца. Он осмотрел свои дрожащие, как у алкоголика, ладони и исполненным недоумения взглядом уставился на Маркуса. Большие голубые, как небо, глазищи пытались угадать ответ и словно спрашивали его: «Почему? За что?!» — Мне надо домой, — прохрипел он, пошатываясь обходя Маркуса и замирая на лестнице. — Тебе нельзя домой. Останься, мы же не знаем, что ожидать от этой сыворотки. Ты человек, и ты болен! Дефо говорил, что... Маркус вышел за ним, но не прикоснулся, чтобы остановить. Ему, почему-то казалось, что прикоснись он сейчас к брату, тот от образовавшейся хрупкости может сломаться как фарфоровая куколка. Мало ли. Второй мыслью было то, как сложно было сдерживаться и не испить его. Как странно, ведь голод далеко не так силён, да и выдержки Маркусу не занимать. Но этот его запах манил так, как манит людей аромат свежей выпечки в булочной по утрам. — Ты можешь умереть, Деми. Позволь, я позабочусь. Вызову врача. Пусть он тебя осмотрит. — Какой врач, Маркус?! — Ноги подгибались, но он всё же смог спуститься по лестнице в холл ни разу не запнувшись. — Ночь на дворе, даже если послать за ним, он приедет лишь утром. А поспать я могу и у себя дома. Он особенно сделал упор на это. Пусть Маркус не обольщается, что он теперь будет всё своё время проводить здесь, в этом чёртовом доме! Снова кашель. Приступ был так силён, что Демиану показалось, что сейчас ему в ладони выпрыгнут собственные лёгкие. Голова кружилась, лицо пылало, но он считал, что это от гнева. Маркус не отставал. — Что это была за вакцина? Простая? То есть, со временем я снова стану собой, так? Демиан закидывал Маркуса вопросами, на которые тот не знал ответов. Так хотелось услышать, что всё это лишь временно. Понадобится месяц, может два, а может полгода, прежде чем эффект вакцинации пройдёт и природные свойства организма снова возобладают над искусственной блокадой. Демиан всю свою жизнь пытался примириться с тем, что он «не такой» и ему дано нечто большее, чем большинству окружающих. Это было одновременно благословением и проклятьем, но он привык быть про́клятым! Это была его сущность, его жизнь, его наследие, переданное и впитанное с кровью и молоком матери. Он наотрез отказался прививаться сразу, как появилась возможность стать таким же, как подавляющее большинство, решив идти вразрез с обществом, лишь бы остаться самим собой. «Мёртвый лев лучше живой собаки» — так говорила ему матушка, и именно по этому принципу он предпочитал жить. И вот он вдруг стал этой самой живой собакой. Бессильной, беспомощной, никчёмной, зависящей всецело от чьей-то воли и ждущей либо пули, либо насиженного тёплого места у ног очередного хозяина, ждущая поощрения за принесённую газету или тапки. — Что, прям так пойдёшь? В пижаме? Не глупи, Деми, — всё же задержал его за локоть подоспевший Маркус. «Какая горячая кожа...» Бёрн приложил ладонь к его лбу. «Он весь горит... 39? 40? Это пневмония! Так быстро?!» Тут и вовсе стало не до уговоров. — Не трогай меня! — капризно отдёрнул Демиан свою руку. — Со мной всё в порядке, я просто простыл. — Дефо говорил о побочке. Твой иммунитет исчерпал себя, Демиан, доверься мне. Я на войне немного врачевал, я видел людей, умиравших от пневмонии, но совсем не так скоро у них развивались симптомы. Немедля возвращайся в кровать, я сварю тебе бульон и найду врача к утру. Моего влияния хватит для этого! Сейчас ты не можешь спорить со мной. И... Я старший! — Последний довод, был коронным. Демиан так и закрыл рот. Что тут скажешь? Ничего. Он прав. Сейчас надо было уступить. И он уступил. Правда, сделал вид, что очень недоволен, хотя даже при таком хреновом раскладе ему приятно ощутить на себе чью-то заботу. — Хорошо. — Взгляд его остановился на чём-то над головой Маркуса. Омела. Он улыбнулся. — Целоваться не будем. — Нашёл время для своих шуток! Сам поднимешься или тебя донести? — Дойду. — Хорошо, я на кухню. Приготовлю всё необходимое и вернусь в комнату. Чтоб лежал к тому времени в кровати! Без лишних слов Бёрн поспешил на кухню. Слава богу, миссис Картрайт сварила к праздничному ужину и свой великолепный куриный суп, потому бульон оставалось только немного подогреть и добавить в него чуть больше лука. Маркус был отменным поваром, сборник рецептов всех блюд, подаваемых в «Виктории», был в большинстве своём его заслугой. И хотя вкусы он чувствовал далеко не так, как обычный человек или оборотень, он с лёгкостью умел комбинировать те тонкие нити ароматов, которые ощущал. Но сейчас требовался дар врача, коим он обладал весьма посредственно. Весь опыт сводился к бинтованию открытых ран да извлечению картечи... всё, что особенно требовалось на полях сражений. О лечении таких недугов, как пневмония, он почти ничего не знал. Врачи готовили немыслимые порошки, поили своих пациентов пахучими и мерзкими отварами, приготовленными не пойми из чего... обтирали... «О, ну конечно! Обтирания! Нужно сбить температуру!»— осенило Бёрна. Расшвыряв все бутылки на полках, он нашёл уксус, наспех разбавил его с водой и поспешил к Демиану. Поднос с растиранием и чашкой горячего бульона тихо и осторожно был поставлен возле кровати. Демиан уже ждал его. Уснуть он так и не смог, но послушно лежал на кровати среди дюжины подушек, чувствуя себя крайне неловко и некомфортно. Во-первых, так о нём ещё никто, кроме матушки, не заботился прежде, да и повода такого не было. Оборотни не хворают, не считая, конечно, физических увечий и ран. Во-вторых, было странно ощущать себя зависимым от кого-то. А ещё эта шёлковая пижама была слишком хороша для него и истошно пахла жасмином. — Как ты тут? — Пока жив. И зачем тебе нужна была такая дорогущая пижама, если вампиры не спят? — вдруг поинтересовался Демиан. — Не знаю, иногда люблю поваляться в постели и притворяться, что умею спать... — мрачно ухмыльнулся вампир. — Мне её, кажется, подарили когда-то. — Он снова приложил ладонь ко лбу брата. — Горишь пуще прежнего. Нужно сбить температуру, ну-ка. — Маркус принялся стягивать с Демиана одежду, не принимая его возражений. Дальше в ход пошло смоченное в растворе уксуса полотенце на лоб. — Не дёргайся! Лежи спокойно, расслабься. Как тут было расслабиться? Особенно, когда он нежно и легонько принялся обтирать брату ступни, потом ноги, колени, добрался до бёдер... — Маркус, не надо. — Надо. Когда он делал подобное с кем-либо? Никогда. Ни с кем. Не было случая. Деликатно минуя пах, Маркус поднялся вновь смоченной материей к животу Демиана. Уксус помогал сбить, по крайней мере, жутко аппетитный запах брата. Даже тяжелобольной, он наводил на мысли о еде. «Будь он изначально человеком, я бы не сдержался ещё в тот вечер, когда мы познакомились...». Горячий, покрытый испариной от температуры... Бёрн вновь словил себя на том, что с наслаждением рассматривает изгибы тела Демиана, а теперь ещё и прикасается. Обводит влажной тряпкой длинные изящные мышцы живота, рельефную грудь, плечи, шею, на которой так соблазнительно бьётся утомлённая болезнью жилка. Губы. Сам того не понимая, он ласково, едва касаясь, провёл тряпкой по пересохшим губам брата и замер, смотря на них как завороженный. Демиан тоже затих. Ухаживания за больным давно превратились в откровенные ласки, и это было уже чересчур. Немного. Было приятно, и если бы не болезнь, то тело непременно отозвалось, выдав Демиана с головой. Он перехватил затуманенный взор Маркуса и сглотнул, видя в его глазах не желание, а жажду. Он хорошо знал этот взгляд. На миг ему стало по-настоящему страшно, ибо сейчас он не сможет дать отпор этому совершенному хищнику. Он не в том положении, чтобы противостоять, ведь Маркус справится с ним одной левой. — Маркус... — позвал он хрипло, стараясь привлечь его внимание, но тот как будто не слышал. Тогда он позвал снова. И опять ничего. — Ты что, меня хочешь? — сорвалось с языка. — Что? — рассеянно, будто только очнулся от забытья, произнёс Бёрн. — Ты так на меня смотришь... мне неловко. — Что ты такое несёшь?! Это самая глупая вещь, что я от тебя слышал. Ешь давай. — Уже откровенно возмущённо Маркус убрал руку от его щеки. И тут же принялся вливать в Демиана приготовленный бульон. — Ещё, вот так, должно помочь. — Но из головы не выходи́л этот вопрос: «Что он имел в виду? Хочу ли я его... Странный, говорить такое брату! Хочу ли. Я просто... просто... Любовался его телом. Чего уж там». — Да ладно тебе. — Демиана было трудно обмануть, в таких делах он знал толк. Значит его чувства всё же нашли отклик! Портило всё то, что он теперь человек и как надолго — неизвестно, а значит сейчас для Маркуса он прежде всего кусок сладкого пирога. — Не напрягайся, братец. — Ты слишком красив для человека. Это обескураживает, знаешь ли, — попытался пошутить Бёрн. Но с шутками у него было ещё хуже, чем с медициной. — Шучу. — Угу. — Я немного голоден, а ты так пахнешь... То есть, буквально разишь аппетитной едой! — Надо же. Приму за комплимент. Мне такого ещё никто не говорил. — Но не переживай, я как никто умею держать себя в руках в этом плане. Крис говорит обычно, что я бесчувственное холодное изваяние, которое ничто не прошибёт, ежели оно что-то решило. Ему это нравится. Опять Кристиан. Выбранная Маркусом тема Демиану не понравилась. Бульон горчил, настроение вновь стало мерзким. Лицо больного стало суровым и непроницаемым, он перестал смотреть на Маркуса. — Где твой врач? Ты отправил за ним посыльного? — холодно спросил он. — Сейчас позвоню Кристиану, распоряжусь, ты лежи. Маркус осторожно накрыл Демиана. Вот так гораздо лучше. Он ушёл в кабинет, где на его столе стоял телефон. Дорогая вещь, которая меж всем была обязательной при его положении в министерстве. Как он не любил этот раздирающий тонкий слух звон. Однако именно сейчас изобретение Белла оказалось как никогда кстати. Его слишком долго соединяли с домом Уоррингтона, после чего на звонок ответила его экономка, которая сообщила, что её господин ещё не возвращался с прогулки. Так он называл охоту... «Как я мог забыть. Террлоу...» — Не могли бы тогда вы вызвать ко мне врача? Я знаю, что у Кристиана есть среди знакомых такой человек. Только как можно скорее, на Нью-Кент, в мой дом. Это срочно, дело жизни и смерти. — Конечно, сейчас же найду его, сэр! Не беспокойтесь, мистер Бёрн. — Жду. *** Мистера Картера разбудили посреди ночи. Ему передали, что его срочно ждут на Нью-Кент 43, и это просьба самого́ Маркуса Бёрна. Конечно он тут же засобирался! Жена ещё спала, когда он, минуя комнату спящих детей, вышел вон из дома, прихватив свой чемоданчик. Его уже ждал кэб. Такие вызовы для него были не в новинку, и часто по ночам, а днём ещё работа в клинике. Но он не сетовал, ему слишком хорошо платили. Он был в доме Бёрна через два часа, почти утром, когда на горизонте уже начинало розоветь. Его сразу отвели к больному. Одного взгляда на состояние молодого мужчины, лежащего в испарине на кровати, было понятно, что ситуация критическая. Он бледный, как мел, и жадно ловил ртом воздух. Четверть часа назад Демиану стало хуже, он буквально сгорал на глазах. Пульс едва прощупывался, он балансировал на грани сознания, то ища мутным взором Маркуса, то погружаясь в забытье. Каждый новый вздох давался ему с таким трудом, что он совершенно выбился из сил. — Мистер Бёрн. Картер осмотрел Демиана, поджал губы, отвёл Маркуса под локоток подальше от постели, чтобы не пугать больного. — Простите великодушно, мистер Бёрн, — тихо заговорил он, — но боюсь, что тут я ничем не могу помочь. У него действительно пневмония, причём на той стадии, когда... когда ничем нельзя помочь, разве что облегчить страдания. Он умирает. — Вы уверены? — Маркус в этот момент словно опустел. Он прекрасно понимал доктора, и его слова совпадали с тем, что он наблюдал. Бёрн едва слышал биение сердца брата. — К сожалению, да. Мне очень жаль. Счёт пошёл на часы. Даже на минуты. В голове мучительно вертелся целый рой мыслей, но доктору он лишь тихонько кивнул, щедро поблагодарил за осмотр и отпустил. Когда дверь закрылась за спиной врача, Маркус уже знал, что следует делать. Это было единственным выходом, да и, чего греха таить, желанным донельзя для самого́ Бёрна. «Я могу его обратить, и всё пройдёт. А если обращение не получится? Я же не знаю, что за дрянь ему вколол! А если я его убью?! Но он и так умирает». Противоречия рвали вампиру сердце на колючие комки. Когда он вошёл в спальню, было пугающе тихо. Демиан не двигался. — Деми, — испуганно позвал Маркус. — Демиан! Он молниеносно подбежал к кровати. Судорожное неглубокое дыхание. «Он жив... слава богу! Я должен это прекратить или... дать ему иную, новую и ненавистную ему жизнь. Он не простит, точно не простит! Не питай иллюзий! Он же сказал, что лучше умрёт, чем... Да что он может знать? Вспыльчивое, несмышлёное дитя в шкуре взрослого мужчины. Отлично, ты ведь старший, так? А он согласился всё-таки, что вы теперь семья, стало быть, тебе и решать. Верно, да». Маркус ещё немного терзался противоречиями. Видел бог, как нелегко ему было сейчас и каково будет потом, однако нужно было принять это решение. Вампир провёл подушечкой пальца по лицу Демиана. — Ты должен меня простить, я ведь просто не хочу тебя отпускать. Я должен о тебе заботиться, — шепнул он Демиану в ухо. Противоречия ещё громче орали внутри. Одно говорило, что иного пути нет, что это благо, ведь ты сохраняешь ему жизнь. Другое кричало о том, что он эгоист, и сохранение жизни — лишь неумелая отговорка, прикрывающая корыстные цели, его истинное желание сделать брата таким же, как он сам. Стереть всякую грань социального и расового различия между ними. Он запнулся, замер, не решаясь сделать то, что должен. — Нет, я не смогу, просто не смогу вот так отпустить. Не сейчас. Он вновь приблизился к уже слабо бьющейся жилке на шее Демиана. Руки вампира оплели его тело, словно дитя, чуть приподнимая с кровати. Он посмотрел в лицо брата, полагая, что больше этого сделать не сможет, даже если тот выживет, а после его клыки с неприятным хлюпающим звуком вошли в податливую плоть. Маркус делал глоток за глотком, но каждый становился в горле каким-то вязким комом, он прикрыл глаза и крепче сжал трепыхающееся тело брата. Боль была настолько резкой и нестерпимой, что Демиан пришёл в себя, его как будто выхватили из забытья и бросили в огонь, и он кряхтел, стонал и извивался угрём в агонии, сводившей каждую мышцу. Головокружение, напряжение стали уходить, отпускать, уступая место холоду и покою, растекавшимся по немеющим кончикам пальцев рук и ног. Что-то ледяное, совсем как руки Маркуса, сомкнулось тугим кольцом вокруг его сердца. — Маркус... нет! Ах, ты... козёл! Нет! Дёргался он недолго, последние крупицы силы стремительно покидали тело, скоро он обмяк на руках у брата, успев расцарапать ему все руки и спину, даже так, через рубашку. Кошачьи замашки никуда не делись. Последними сдались руки, пытающиеся разомкнуть железные объятия вампира, повиснув плетьми. Губы опять что-то пытались сказать, но уже безмолвно открываясь и смыкаясь вновь, как у рыбы, а его помутневший взгляд устремился в потолок. Ему даже показалось, что он, наконец, умер, отмучился и теперь парит на небесах, в мягком облаке, а на руках его держит белокрылый ангел, раскрывший ему свои объятия. Маркус с трудом оторвался от кровоточащей раны, и вскоре было бы и впрямь поздно — Демиан уже не просто терял сознание, а практически умирал. Руки Маркуса впервые в жизни тряслись не от голода, он уложил брата на подушку и наскоро вспорол себе запястье, поднося его к губам Демиана, словно тот был жаждущим путником. — Прости... Пей! Пей, иначе умрёшь! — Он буквально заставил его разомкнуть уста, и кровь вампира легко скользнула горьковатым ядом по языку Демиана прямо в горло. Бёрн поглаживал его по волосам, как любящая мать, тихо что-то говорил, успокаивая, но большего сейчас сделать не мог. Оставалось только ждать. Маркус отнял запястье и утёр бережно губы Демиана. «Что делать, если он не очнётся?»— об этом Маркусу как раз-таки не хотелось думать. Он лёг рядом, ожидая с неподдельным страхом того, что будет дальше, смотря на правильные черты лица Демиана.