A string of paper cranes (Вереница бумажных журавликов)

Ещё одна жизнь ушла, утонула в озере. Разве у этого человека не было никого, о ком он заботился? Никого, кто заботился о нём? Или деньги действительно единственное, что делало его преданным? Ни один из них не может понять этого до конца. Но вскоре Ван Чжи встречает человека, за которого многие готовы умереть. Дин Жун слегка раздражён тем, что его командующий откладывает вопрос о чашке, чтобы спросить о Тан Фане, хотя знает, что у него нет причин для этого. К счастью, Император не наказал Ван Чжи. А дело в Юньхэ становится всё более актуальным. (Они так давно не ели лапшу вместе.) — Наши люди доложили, что в последнее время он сблизился с Ма Линем, первым богачом в Юньхэ, — он делает паузу, наблюдая, как Ван Чжи ест. — Что, если Тан Фань изменился? Было бы это хорошо? Конечно, не для Его Величества, и Дин Жун стыдится этой мысли. Но если бы Ван Чжи не был так… Увлечён. Заинтересован. Больше ничего. — Люди — удивительные существа, — отвечает Ван Чжи. — Утверждает, что чего-то не любит, но на самом деле всё может быть наоборот. Он просто не встречал ничего подобного, поэтому и не знает, любит или нет. (Кисть, смоченная красной краской, и оборванная красная нить. Доверяет ли Ван Чжи Тан Фаню? В Юньхэ, после долгого, плотного ужина с одним из самых влиятельных людей страны, глядя на стену имен, составляющую более половины всего императорского двора, Тан Фань задумывается об обратном.) Дин Жун наклоняется вперед, не в силах избавиться от беспокойства. — Что Вы имеете в виду? — Ничего, — улыбается Ван Чжи, кладёт палочки для еды на стол и покидает Дин Жуна. *** Дело в Юньхэ заканчивается секретной книгой Ма Линя. Это не идеальный конец для Ван Чжи, и он не может игнорировать холодное разочарование, когда Дин Жун возвращается и сообщает о более чем полумиллионе таэлей золота, которые они нашли в пруду Вань Аня. Однако успешная работа магистрата заслуживает неоспоримой похвалы. Тан Фань становится чиновником пятого ранга в Департаменте Связи Министерства наказаний. Одно дело закрывается, другое — открывается. Когда Цзя Куй возвращается в столицу и подтверждает алиби Суй Чжоу, на Ван Чжи накатывает неудержимая волна подозрений. Скорее всего, кто-то притворился им. Потому что теперь всем известно, что Ван Чжи тесно связан с Тан Фанем и Суй Чжоу. Его привязанности, его дружба опасны. В его жизни нет ничего хорошего, и уж тем более таких упрямых нравственных личностей как в доме Суй. Открывается другое дело. (Вселенная находится в движении.) У Ван Чжи больше нет времени сомневаться. Он уже не такой, каким был три года назад; он отказывается оставаться таким. У командующего Западной Ограды теперь больше власти, его сеть стала шире и глубже, особенно благодаря тому, что он отвечает за замену всех причастных к делу Юньхэ должностных лиц. Он может защитить всех, кто ему небезразличен. Он должен. Вот почему Ван Чжи сразу же приказывает Дин Жуну исследовать отравленную стрелу. Вот почему он позволяет Суй Чжоу взять себя за руку, пока рассказывает ему, что случилось с Ма Линем. Вот почему он просит у Его Величества, чтобы императорские лекари вылечили Доэрлу несмотря на то, что он сказал Суй Чжоу. Вот почему он готовит рисовую лапшу для Дун-эр, когда она прибегает к нему и рыдает в голос. Вот почему на этот раз он говорит ей, что двери Западной ограды всегда будут открыты для неё, после того как оговаривается и Дун-эр убегает прочь. (Тан Фань отравился. Самоотверженный идиот! Насколько же он глуп, раз думает, что его жизнь не имеет значения? Насколько слеп?) Это всё, что сейчас может сделать Ван Чжи. Он по-прежнему слуга Его Величества. И новое дело, открытое вслед за Юньхэ, не похоже ни на что из того, что он видел. Его имя — Ли Цзылун. Он деловой человек. И подкупил ужасающее количество чиновников во всех министерствах и на местах по всей стране. Вот уже много лет он безошибочно управляет каждым из них, независимо от их ранга. — Если человек обладает талантом, нас не страшит его жадность или низкая мораль, — говорит ему Ван Чжи во время совместного ужина в борделе. Ящик, с которым Ли Цзылун пришёл на встречу, стоит справа от Ван Чжи. — Нас страшит, если неизвестно, чего он на самом деле хочет. Ли Цзылун ест спокойно на протяжении всего разговора, совершенно не выказывая волнения или страха, даже когда Ван Чжи предупреждает его, что людей, бесполезных для Его Величества, не стоит оставлять в живых. Наконец он кладет палочки для еды на стол, не обращая внимания на чашу вина. И протягивает руку к ящику. — Что здесь? — с улыбкой спрашивает Ван Чжи. — Гарантия, — мужчина в тёмно-бордовом одеянии отзеркаливает выражение его лица. — Гарантия, позволяющая уйти отсюда невредимым. — А если мне не хочется Вас отпускать? — Тогда я заберу всех с собой, — сладкая улыбка исчезает с его лица. Ван Чжи внезапно думает: «Я не хочу умирать». Не то чтобы он ещё не мог умереть. Не то чтобы Император и Драгоценная супруга Вань всё ещё нуждались в нём. Он не хочет умирать. Он, рождённый в результате кровопролития, с руками, навсегда испачканными алым, боится. Тот, кто доставил роковой короб многим чиновникам, хочет жить. Ван Чжи хочет жить. Он смеётся. Потому что улыбка — единственный способ выжить. (Ли Цзылун ведёт его за запястье через двор борделя Хуаньи. Они останавливаются на полпути к выходу, и он передаёт Ван Чжи свой короб. — Дальше провожать не нужно? Ли Цзылун качает головой: — Достаточно, — его руки опускаются по бокам, и он улыбается. — Если не верите мне, посмотрите сами. Ван Чжи, повинуясь чужому взгляду, опускает глаза вниз. — Ты сам порвал свою красную нить судьбы. Ван Чжи с участившимся пульсом вскидывает широко раскрытые глаза и смотрит, как уходит Ли Цзылун.) *** Он всё ещё дрожит, когда Дин Жун находит его вместе с другими солдатами Западной ограды. Он думает, что не сможет остановиться, пока его заместитель не вернётся в кабинет далеко за полночь, целым и невредимым. Ван Чжи запретил Дин Жуну умирать, Ван Чжи по-прежнему нужен Дин Жун, Ван Чжи… (Дин Жун задержал взгляд своего командира ещё на секунду, на всякий случай. Просто чтобы запомнить. Возможно, это последний раз, когда он видит Ван Чжи. Пока он разбирал устройство, на его глаза навернулись слезы. Кто заменит его, если сегодня всё пойдет не так? Кто теперь будет заботиться о Ван Чжи?) Дин Жун ставит коробку на свой стол, прежде чем вернуться с комплектом красных одеяний. Только когда Ван Чжи чувствует знакомую теплоту рук Дин Жуна, когда она проникает в его голову и кружит мыслями о том, что Дин Жун всё ещё жив, его сердцебиение наконец-то начинает успокаиваться. Он снова молчит. — Хорошо, — шепчет Дин Жун, помогая ему переодеться. — Я объясню всё утром. Ван Чжи не может заставить себя поднять глаза. (Откуда Ли Цзылун узнал? Что он имел в виду, говоря, что Ван Чжи сам порвал её? Может ли он видеть нити так же, как Дун-эр? Или это была лишь небольшая демонстрация мощности его информационной сети? Что он знает о Ван Чжи? О людях вокруг Ван Чжи? Чего ещё не знает Ван Чжи?) Он бесполезен, если не знает. — Командующий, — мягко зовет Дин Жун, — отдохните. «Я здесь», — он не говорит вслух. *** (На следующий вечер, после целого дня расспросов инженеров в оружейной, Ван Чжи докладывает обо всём Императору и уже собирается покинуть Императорский Кабинет. — Если не спросить, сам не расскажешь, каким образом Ли Цзылуну удалось уйти? Ван Чжи замирает у дверного косяка. — Ваше Величество, — не похоже, что он говорит. Он чувствует себя за сотни ли отсюда, не привязанным к имперскому городу, не пойманным на ошибке. — С большой вероятностью, Ли Цзылун использует оружие, с которым связан взрыв трёхлетней давности. — Тот, кто не исполнил моего приказа, вне зависимости от звания, должен быть уничтожен. Ошибка. Предупреждение. Еще одно предупреждение. Ван Чжи падает на одну из ламп на улице, его вес заставляет свет от свечи дрожать. Почему он так напуган? Слуга никогда не мог диктовать правила своей жизни, и уж тем более не мог диктовать правила устройства вселенной. Он забыл, кто он? Нет. Он успокаивается. Западная ограда всё ещё находится в зачаточном состоянии. До того, как он стал другом Тан Фаня, до того, как он стал другом Суй Чжоу, Ван Чжи стал глазами и ушами императора Чжу Цзяньшэня. Дин Ман провожает его до ворот из дворца, дружелюбный и добродушный, как всегда, в своей коричневой мантии. Но Ван Чжи чувствует себя так, будто он идёт рядом со своим отражением — каждое слово, которое произносит другой евнух, целенаправленно, предназначено для того, чтобы Ван Чжи почувствовал себя неловко. Не все похожи на семью из дома Суй. Ван Чжи окружён людьми, которым он не может доверять. Драгоценная супруга Вань отправила его к Императору несколько лет назад, потому что Его Величеству также не хватало надёжных людей. Ван Чжи их не подведёт. Его обязанность защищать никогда не менялась. Увеличилось количество людей, которых он хочет защитить. Ли Цзылун должен быть уничтожен.) *** Ситуация с заложниками в борделе Хуаньи возникает из-за того, что они оказались не в том месте и не в то время. Ван Чжи больше разочарован, чем обеспокоен, особенно когда Суй Чжоу бросает на него многозначительный взгляд — из всех мест, где можно попытаться поймать грабителей, которые выдавали себя за Императорскую стражу, он выбрал именно это! Но Цуй-мама рядом с ним, Цзя Куя ещё не нашли в здании, и Ван Чжи чувствует пистолет, спрятанный в рукаве. Даже если Вань Тун хочет использовать грабителей как предлог, чтобы убить его, а Ван Чжи готов поспорить, что скоро явится и Шан Мин, он увидел своего заместителя с балкона. Ван Чжи знает его — Дин Жун сделает всё, что в его силах, чтобы спасти Ван Чжи и других заложников. (Но Дин Жун, стоя снаружи, чувствует себя замороженным. Он знает, что у него мало времени — Вань Тун дал грабителям срок, равный ароматической палочке, хотя очевидно, что он сделал ставку на то, что грабители откажутся сдаться, чтобы сжечь их всех живьём. Дин Жун, которого Ван Чжи признал с самого начала за его прагматизм и способности, чувствует себя неуверенным. Его мысли постоянно возвращаются к словам его командира, сказанным несколькими неделями ранее в ресторане тётушки Дун, когда он отчаянно пытался разглядеть в нём того Ван Чжи, каким он был три года назад. «Он просто не встречал ничего подобного, поэтому и не знает, любит или нет». Дин Жун никогда не думал о том, чтобы стать главой Западной ограды. Его долг — служить, помогать Ван Чжи сохранять мир для Его Величества. В этом отношении он и Ван Чжи похожи — их амбиции не в их собственных интересах. Их не волнуют деньги или статус ради собственной выгоды. Всё хорошее, что попадается на их пути, происходит исключительно потому, что они полезны для страны. По крайней мере, так считал Дин Жун. Ван Чжи изменился. Изменил свой подход к делам, подход к Дин Жуну. Даже если он остаётся таким же безжалостным и эффективным, как всегда, обитатели дома Суй меняют что-то в самой глубине сердца Ван Чжи. Это не может быть завистью — Дин Жуну нечему завидовать. Это вопрос того, хочет ли он по-прежнему служить Ван Чжи, чьи идеалы больше не соответствуют его собственным. Затем появляется Тан Фань, похожий на привидение в своей светло-бежевой мантии и с болезненно-бледным лицом. Он находится на пороге смерти, но не стесняется попросить короб для еды и нож у Сюэ Лина. На секунду он задерживает взгляд на Дин Жуне, полностью осознавая, что Шан Мин и Вань Тун хотят сделать, даже в таком измученном состоянии, и входит в бордель Хуаньи. Что даёт Дин Жуну право колебаться? Ван Чжи по-прежнему его командующий. Ван Чжи всё ещё жив. Ван Чжи всё ещё нуждается в нём.) Всё происходит как в тумане после того, как Тан Фаня рвёт кровью. Ван Чжи стреляет из пистолета в предводителя разбойников. Об остальном позаботились Суй Чжоу, Цуй-мама и Цзя Куй. Тан Фань падает на землю… Сколько бумажных журавликов… Суй Чжоу бросается к нему… Кисть, смоченная красным… Всё это похоже на большую шутку… Оборванная красная нить… Дин Жун подбегает к Ван Чжи и спрашивает приглушённым, запыхавшимся голосом: — Ты не пострадал? — и это звучит мягче, чем Ван Чжи когда-либо слышал. Он качает головой. Солдаты Западной Ограды и Императорской стражи врываются в бордель Хуаньи. Ван Чжи — серебряный язык и ядовитый ум, не может заставить себя заговорить. Он впервые увидел Тан Фаня с тех пор, как тот уехал в Юньхэ. Впервые, и Ван Чжи так много сомневался, столько обдумал, осознал все изменения и… Красная нить соединяет лодыжки Суй Чжоу и Тан Фаня. *** На следующей неделе Дун-эр использует своё приглашение в Западную Ограду по максимуму. При каждом визите она приносит с собой короб с закусками и блестящее, практичное мировоззрение. Когда Ван Чжи интересуется, нет ли у неё занятия получше, потому что кто в здравом уме ищет несчастье, которым является командующий Западной Ограды, без скрытых мотивов, Дун-эр просто отвечает, что у неё стало меньше работы по дому теперь, когда Тан Юй помогает с делами. Иногда они разговаривают, иногда Дун-эр довольствуется тем, что складывает бумажных журавликов за едой, не мешая Ван Чжи работать в обычном режиме. Он не знает, от кого она этому научилась, когда она вообще заметила его привычку, но, похоже, она счастлива делать птиц, поэтому он не спрашивает. Когда Дун-эр приходит в первый раз, она извиняется за то, что убежала во время их обеда рисовой лапшой. Ван Чжи не ждал от неё извинений — девочка столь же очевидна в своих привязанностях, как её Тан-дагэ. Ван Чжи не говорит ей, что потери неизбежны, особенно для слуг, потому что он знает, что Дун-эр должна это понимать. Нет ничего, по сути, неправильного в её стремлении защитить остальных членов семьи Суй, но это так по-детски. Так молодо, наивно и обнадеживающе, что это заставляет Ван Чжи тоже желать сохранить эту семью в безопасности. Он всё равно прощает её, потому что это то, что она хочет услышать. Позже Дун-эр рассказывает ему, что Пэй Хуаю удалось разделить противоядие надвое, и что Доэрле и Тан Фаню просто нужно немного времени, чтобы прийти в себя. (Тан Фань. Родственная душа Суй Чжоу. И никто из них, вероятно, даже не догадывается об этом. Но разве это не та любовь, которую Ван Чжи знает лучше всего? Безответная? Нет. Нет, это утверждение тоже несправедливо. Он должен быть честным. Ван Чжи знает, что и Тан Фань, и Суй Чжоу заботятся о нём. Они по глупости включили его в свою семью. По причинам, которые Ван Чжи не может понять. Но он полагает, что это несильно отличается от того, как он сам всегда кормил и одевал детей-нищих. Близкое знакомство порождает привязанность. Ван Чжи знает, что люди не могут освободиться от привязанности просто так. В конце концов, он всегда использовал чувства в своих интересах. Молодой командующий Западной ограды просто не ожидал, что у него самого появятся такие уязвимые места. Он просто никогда не верил, что заслуживает чего-то своего. Как слуга. В долгу перед Её Высочеством. С оборванной нитью. Кто бы мог полюбить такого человека, как он? Человека, намеренно отказавшегося от своего морального компаса ради эффективности? Человек или монстр? Тан Фань однажды спросил его об этом, и Ван Чжи до сих пор не знает ответа. Он знает, чего хочет, но желания не могут сравниться с реальностью. Это больно, хотя в глубине души он, должно быть, уже давно это принял. Людям вроде него всегда будет больно. Это больно, потому что он человек, потому что у него была надежда. Потому что наивное и неустанное стремление Тан Фаня к справедливости — это его собственный способ служения Императору и стране. Потому что Тан Фань и Суй Чжоу так же искренни в своей любви к династии Мин, как и Ван Чжи. Он просто внезапно чувствует себя таким одиноким.) На третий день Дун-эр сообщает ему за тарелкой лепешек из маша, что Доэрла проснулась. На шестой день Ван Чжи вынужден прямо спросить её. — Дун-эр, — зовёт он из-за своего стола. Девочка отрывается от книги, которую она взяла с собой — что-то о медицине, судя по названию, и сколько людей вообще переехало в дом Суй Чжоу? — вскакивает со своего места и встаёт перед ним. — Ты знаешь историю об иньюань хунсянь? Она какое-то время думает, поджимая губы, и качает головой. Тогда Ван Чжи рассказывает ей ту же легенду, которую Драгоценная супруга Вань нежным голосом рассказала ему более десяти лет назад. Дун-эр суёт книгу под мышку, её лицо озаряется светом: — Родственные души! Вот для чего они нужны. — Ты всегда могла видеть нить, — это не обвинение, Ван Чжи констатирует факт, но что-то неприятно покалывает в его груди, когда она кивает в знак подтверждения. — Тогда твой Суй-дагэ… — Почему, Вы думаете, я была так против его помолвки с сестрицей Сюлянь? Я не знала, что означает красная нить, но я знала, что должна быть причина, почему он связан с Тан-дагэ, — её не соответствующая возрасту зрелость, которой она обычно блистает, исчезает. — Родственные души, — снова трепетно ​​выдыхает Дун-эр, наслаждаясь тяжестью этой идеи во рту. — Это красиво. «Это просто сказка», — хочет огрызнуться на неё Ван Чжи, но во лжи нет смысла. Это не ревность. Он не может бояться потерять то, что никогда не принадлежало ему. Это зависть. Разве все они не слуги Его Величества — люди, ходящие по земле? («Почему именно я?» — впервые в жизни жалеет себя Ван Чжи.) В его костях всегда жило горе. Ван Чжи никогда не хотел этого признавать, зная, что печаль сделает его пассивным, сделает бесполезным. — Ван-дажэнь, — отвлекает его от мыслей девочка, как будто она знает, что нужно быть осторожной. Будто она всегда знала, что Ван Чжи нуждается в ком-то, кто будет осторожен с ним, позаботится о нём. Дун-эр так добра к тем, кому пришлось слишком быстро повзрослеть. — Вы тоже видите нити? — Некоторые. — Некоторые? — переспрашивает Дун-эр, хмурясь. Ван Чжи улыбается уголками губ, очарованный ею. — Я считал, что только императорская семья заслуживает родственных душ. (Вера. Ван Чжи верит только в то, что видит. Дело не в том, как проявляются нити. Они есть у всех. Ван Чжи не верит в то, что они должны быть у всех — что они сделали для того, чтобы заслужить благословение бессмертного?) — Кто мог быть настолько жестоким, чтобы позволить кому-то ходить по этому миру неполноценным? — мягко спрашивает Дун-эр. (Любовь бессмертного — это то, что Ван Чжи хорошо знает — безусловная. Это не та любовь, за которую ты должен отдать свою жизнь, чтобы обрести смысл.) — Ты скажи мне. Выражение её лица закрывается, но он никогда не хотел жалости и не принимал её. В жизни, которую он никогда не мог назвать своей собственной, единственный способ для него получить подобие контроля — преобразовать всё, что он потерял, в самоотверженное рабство. (Таким образом, причина, по которой Ван Чжи видит нить, которая связывает Суй Чжоу и Тан Фаня вместе, видимо, заключается в том, что он считал, что Тан Фань не был его родственной душой. Должно быть, он всегда это знал, но Тан Фань был настолько интригующим для кого-то такого любопытного, как Ван Чжи, таким новым и замечательным для печально известного командующего Западной оградой. И когда наконец пришло время взглянуть в лицо своим чувствам, Ван Чжи захотел увидеть правду. Ван Чжи решил быть честным. Тан Фань — его друг. Жители дома Суй — его семья.) — Ван-дажэнь, твоя… — Не надо! — обрывает он её, заставляя вздрогнуть. — Учись у своего Суй-дагэ, — Ван Чжи глубоко вздыхает и понижает голос. — Не говори бесполезных вещей. Дун-эр немного морщит нос. — Я никогда не говорю бесполезных вещей! — возмущается она. — Не стоит недооценивать меня только потому, что я ребёнок. На самом деле, за то время, что Ван Чжи знал её, Дун-эр доказала, что ничего из касающегося её не может быть просто. Но он должен был объяснить ей свою вспышку. — Моя нить оборвана. (И, если верить Ли Цзылуну, Ван Чжи должен винить в этом только себя.) Она выглядит так, будто хочет поспорить с ним, но ей нечего сказать. — Дун-эр, иди домой. Ты снова зря потратила здесь ещё один день. — Это не пустая трата времени, — отвечает девочка, но всё же складывает в короб, который принесла с собой, тарелки и книгу. — Командующий Западной ограды никогда не теряет времени даром. Ван Чжи улыбается ей, пытаясь смягчить неприятно резкое завершение её визита. — С этого дня оставайся дома. (Ли Цзылун смел и мудр. Что ещё более важно, этот человек непредсказуем.) — Дун-эр, береги себя. Она издает оскорблённый звук. Ван Чжи не хотел задеть её, но чувствует, что пересёк какую-то черту. Ароматическая палочка вот-вот догорит. Он должен защитить её. Он должен обеспечить безопасность дома Суй. — Ван-дажэнь, — говорит Дун-эр, — я буду хорошо заботиться о Суй-дагэ и Тан-дагэ, — она перепрыгивает через порог его кабинета, но снова оборачивается. — Люди могут измениться, Ван-дажэнь. Особенно, такие умные люди, как ты. (В следующий раз, когда Ван Чжи видит Тан Фаня, чиновник одет в платье Цуй-мамы, и Ван Чжи смеется до тех пор, пока у него не начинает болеть живот, до тех пор, пока не чувствует себя… свободным. Тан Фань — его друг. Суй Чжоу — его друг. Вот почему Ван Чжи должен перевернуть столицу с ног на голову даже при малейшей возможности того, что такой опасный человек, как Ли Цзилун, всё ещё здесь. Но когда он и его заместитель изучают карту, усеянную красными журавликами, и Дин Жун сообщает, что Ли Цзылун не оставил следов, Ван Чжи не может скрыть горечь в своем голосе. — Значит, у него выросли крылья, и он улетел? Дин Жун склоняет голову, не в силах придумать ответ.) *** Таинственная причастность Ли Цзылуна к Бюро Снабжений — угроза, которую Ван Чжи не мог себе раньше представить. Он видел коррупцию, жадность и амбиции, но большая часть императорского двора состоит не из таких хитрых и дальновидных людей, как этот человек. Совершенно не помогает и то, что Дин Жун, кажется, даёт всё меньше ответов и задаёт больше вопросов. Ван Чжи не знает. Он не знает, в чём проблема. Понятия не имеет, какую цель преследует Ли Цзылун. Он уверен только в том, что к этому человеку нельзя проявлять милосердие. После того, как дело, касающиеся ледяных подвалов дворца, было раскрыто, Тан Фань принимается за выяснение личности таинственного незнакомца, передавшего противоядие. Ван Чжи мягко напоминает ему, что бордель Хуаньи — не самое безопасное место для того, чтобы обсуждать дела, так или иначе связанные с дворцом. Поэтому приглашает его провести вечер в кабинете Западной ограды, чтобы позволить ему сформулировать свои предположения о Доэрле и человеке по имени Аласы. (— Она пригласила шамана в наш дом, но единственный совет, который она получила — это следовать указаниям своего сердца? — Тан Фань хмурится, сжимая ткань на своих коленях. — Якобы, Небеса помогут ей найти его? Это просто невероятно! Ван Чжи терпеливо пьет чай, слишком хорошо осознавая очень настоящую красную нить, тянущуюся от щиколотки Тан Фаня. — Ты советовался с Дун-эр? — Дун-эр? Она недавно была дома, играла с Чэн-эром, потому что ты сказал ей не выходить, — он бросает взгляд на Ван Чжи. — Она слушается тебя, слушается Гуанчуаня и никогда не слушается меня. — Дун-эр делает свой выбор, — отвечает Ван Чжи, ставя чашку на стол между ними. — Ни в коем случае не смотри на неё свысока. Если человек, которого любит Доэрла, её родственная душа, то Дун-эр сможет найти его, даже не пошевелив пальцем. Тан Фань некоторое время недоверчиво смотрит на него, прежде чем сменить тему разговора на Цин Гэ. Возможно, его расследование не настолько срочное, раз он может задавать отвлечённые вопросы о самой популярной куртизанке Хуаньи. Ван Чжи рассказывает ему то, что он слышал от Цуй-мамы, но не предлагает Тан Фаню попросить Дун-эр о помощи. Цин Гэ кажется другом Тан Фаня. В следующий раз, когда Ван Чжи проходит мимо неё в коридорах публичного дома, он передаёт ей записи, которые Тан Фань просил в их предыдущий совместный ужин, и просит её сказать тому, чтобы он вернул их как можно скорее.) Потом похищают Ван Сяня, принца-консорта и гениального изобретателя. Спустя всего несколько дней после того, как Бюро Снабжения Военного Министерства продемонстрировало недавно разработанный стреломёт, всего через несколько дней после того, как ойратская делегация прибыла в город. У Ван Чжи есть три дня, чтобы найти его. (Его главная задача по прямому приказу Императора — убедиться, что Ван Сянь не достанется живым кому-то ещё.) *** Два евнуха и императорский стражник молчат большую часть времени, пока Тан Фань суетится в темной комнате, проверяя двенадцать тел, оставленных на месте похищения, бормоча себе под нос и хмурясь, глядя на покрытые шрамами руки и исследуя материал их одежды, обнажая и вкладывая в ножны лезвия. Независимо от того, насколько Дин Жун стал ценить проницательные выводы этого человека, Ван Чжи сказал, что это дело должно расследоваться с секретностью и деликатностью. Имеет смысл то, что Суй Чжоу присутствует здесь, учитывая приказы Его Величества Вань Туну и Шан Мину, но почему его командующий позволил ему привести сюда и Тан Фаня? (Дин Жун точно знает, почему. Однако он не может позволить чувствам ослепить его. Может быть, Ван Чжи забыл, а Дин Жун — нет.) Тан Фань разделяет оставшихся одиннадцать человек, не считая охранника, на две группы. Шесть человек в чёрном убили первых пятерых и, в свою очередь, были убиты стреломётом. Ван Чжи скрещивает руки на груди и подходит к Тан Фаню, указывающему на татуировки на груди мужчин, уникальные для племён Севера. В сочетании с лезвиями сабель, которые они носили, и подтверждением Дин Жуна, что у этих людей была мускульная структура, сформированная длительной верховой ездой, не остаётся сомнений в том, что ойраты принимали участие во всём этом. Чертежи, два смертоносных оружия и международная напряжённость. Тан Фань продолжает делиться своими выводами об оставшихся шести мужчинах. Ван Чжи расслабленно опускает руки по бокам, сцепляет их за спиной, а Дин Жун, следуя в другой конец комнаты, задевает его руку своей. (Ощущение от этого случайного касания похоже на искры, на всепоглощающий страх, который следует за безмерной надеждой, и его предательское сердце бухает в ушах Дин Жуна, но Ван Чжи, похоже, вообще ничего не чувствует. Возможно, только возможно, Дин Жун ждал от него хоть какой-то реакции. Ждал, что Ван Чжи хотя бы обернётся и встретится с ним глазами. Но Ван Чжи никогда не относился так к Дин Жуну. И поскольку Ван Чжи с каждым днём ​​кажется всё менее и менее знакомым, Дин Жун уверен, что нет никаких причин для этого.) Лицо Ван Чжи смягчается от восхищённой улыбки, когда Тан Фань даёт им самое большое преимущество, говоря о том, что двое из ойратов — мясники, и то семя сожаления в груди Дин Жуна превращается в уродливый, жалкий сад. *** Насколько Ван Чжи может сказать, у принцессы Гуань нет красной нити. Либо она порвана, либо он всё ещё не видит их все. Тем не менее, нет никакой гарантии, что её муж обязательно будет её родственной душой. Её замысловатое платье жемчужного цвета тяжело тащится по земле, когда она выводит его из своих покоев туда, где покоится странное крылатое изобретение. — Командующий, — говорит она, поворачиваясь к нему, — каково Ваше самое заветное желание? — Здоровье Его Величества и долголетие Драгоценной супруги, — легко отвечает он. Его самое большое желание никогда не будет направлено на его собственные интересы. — Мир в стране и счастье народа. — Командующий, Вы служите государю и стране и сосредоточены на общей картине, — веселье тает в её голосе, сменяясь гордостью и нежностью. Чем-то таким искренним и тёплым, контрастирующим с тем, насколько отчуждённо она себя ведёт. — Но мой муж отличается от Вас. Его самое большое желание — летать. (Крылья, чтобы оставить его выбор позади.) — Летать? — Ван Чжи делает медленный вдох. — Да. Летать. Свободно парить в небесах, — принцесса Гуань шагает так же осторожно и неторопливо, как слова слетают с её уст. — Вы можете посчитать подобные мечты пустыми и бесплодными, но я верю… Именно о таком и стоит мечтать, — она улыбается, останавливаясь по другую сторону сооружения. — Пусть весь мир считает его дурачком и потешается втихомолку, но он никогда не изменяет себе, никогда не ограничивает себя реальностью. (Такой слуга — мальчик, мужчина — который так безоговорочно любит свою империю, заслуживает немного ответной любви. Даже если бы у него был только один друг, готовый разделить сокрушительный вес его преданности.) Принцесса Гуань проводит рукой по изогнутой раме — деревянному каркасу тканевых крыльев: — Такая вот мечта о полёте. Вы можете это понять? Ван Чжи вынужден опустить глаза. (Да. Конечно, может. Возможно, это позор для слуги — возможно, человеку нечего стыдиться.) Женщина усмехается, возобновляя своё медленное движение вокруг изобретения мужа. Ван Чжи тоже начинает ходить. — Приземлённые реалисты заставили его отгородиться от остального мира, но даже так кто-нибудь обязательно заметит и оценит его талант, — она снова нежно кладет руку на большие крылья, лаская их, и в её голосе звучит печаль. — К сожалению, большинство людей просто хотят его использовать. В горле Ван Чжи стоит комок. (Слуг используют, а не любят.) И он снова вспоминает пропитанный горем вопрос Дун-эр: «Кто мог быть настолько жестоким, чтобы позволить кому-то ходить по этому миру неполноценным?» — Пожалуйста, — эхом повторяет слова прошлой ночи принцесса. — Верните его мне в целости и сохранности. *** Когда Дин Жун докладывает о сотрудниках Бюро снабжения и о смерти подозреваемого, худшие опасения Ван Чжи подтверждаются. Это стиль Ли Цзылуна. Эти шестеро в чёрном были его людьми. Ли Цзылун тоже интересуется стреломётом. Он хочет чего-то, чего не может дать даже Император. Если Дин Жун и замечает, что его командир дрожит, возвращая книги на полку, он этого не комментирует. *** Разве жизнь Ван Чжи не превратилась в серию невероятных совпадений, судьбоносных встреч, с того дня, как он встретил Тан Фаня? Дин Ман — единственный, у кого нет алиби. Ван Чжи врывается в дом Суй, и обвинение вылетает из его рта даже раньше, чем он переступает порог кабинета Тан Фаня. — Тан Жуньцин! Ты что-то от меня скрываешь? И Тан Фань, и Суй Чжоу недоумённо смотрят на него. — Что такого в том почерке? — Он просто показался мне знакомым, — Тан Фань на мгновение замирает, наклоняя голову. — Хотя сейчас, кажется, что-то вырисовывается. У Ван Чжи, возможно, тоже. Но сначала он должен задать вопрос Суй Чжоу. — В тайное убежище на Железном рынке сегодня приходил кто-то из дворца, — хмуро отвечает тот. И всё это складывается в одну картину. Точно так же, как обстоятельства, которые свели их вместе в ресторане тётушки Дун несколько месяцев назад, два случая сходятся в один. Тан Фань спросил его о почерке Дин Мана — в его стиле письма есть то, что Ван Чжи должен был распознать раньше — привычка, оставшаяся после плавного, извилистого письма северных племён. Когда Императорский стражник определил местонахождение убежища? Разве Тан Фань не помогал Доэрле искать своего возлюбленного? Теперь, когда город находится в осаде, главной задачей Дин Мана становится — вывезти принца-консорта. Делегация ойратов уезжает завтра утром. — Где Дун-эр? — спрашивает Ван Чжи. — Дун-эр? — недоверчиво повторяет Тан Фань. — Дун-эр давно легла спать! Она ничего об этом не знает. Суй Чжоу вздыхает и подчиняется, быстро выходя из комнаты, чтобы привести девочку. — Ван Чжи, что за безумная идея пришла тебе в голову? — требует Тан Фань. — Ты нашёл человека, которого тебя просила найти Доэрла? — продолжает спрашивать Ван Чжи. Тан Фань качает головой, и поясняет, что она сказала ему больше не заниматься этим делом. — Когда она сказала тебе перестать искать? Тан Фань хмурится, опираясь локтями на колени, руки свободно свисают между его раздвинутых ног. — Сразу… — осознание мелькает на его лице. — После того как Гуанчуань узнал о тайном убежище. Ты имеешь в виду… — Ван-дажэнь! — Дун-эр радостно приветствует его, пытаясь стереть сон с глаз. Суй Чжоу осторожно направляет её внутрь. На её щеке остался отпечаток от складки на подушке, из-за чего Ван Чжи чувствует себя немного виноватым за то, что разбудил её. — Зачем я тебе понадобилась? — Ты можешь увидеть нить Доэрлы. — Да. Но сестрица Доэрла уже вернулась на Железный рынок, — она смотрит на него широко распахнувшимися глазами. Ван Чжи не знает, злиться ли ему на себя за то, что не убедил Тан Фаня, или же на него за то, что не последовал его совету. Он разочарованно выдыхает: — Ты не знала, что Тан Фань ищет её возлюбленного. Ван Чжи мог предотвратить это. Ван Чжи должен был понять раньше, ещё в тот момент, как Дин Ман заговорил о здоровье отравленного Тан Фаня — от кого ещё Его Величество мог узнать о боланге, кроме кого-то, столь же заинтересованного в этом оружии? Почему Ван Чжи не попросил Дин Жуна поскорее проверить людей вокруг Его Величества? Противоядие, доступ к ответам Императора министрам, шаманка, говорящая Доэрле, что Небеса укажут ей правильный путь, и Ли Цзылун. Всё это сводится к Ли Цзылуну. — Я не понимаю, — перебивает Тан Фань, нахмурив брови. — Какая нить? Ты хочешь сказать, что Доэрла в опасности? — Суй Чжоу, собери людей. Возьми с собой Дун-эр. Она поможет её найти. Западная Ограда обыщет Запретный город. — Что? — вскрикивает Тан Фань, вскакивая на ноги быстрее, чем Суй Чжоу успевает возразить. — Разве не ты сказал Дун-эр оставаться дома, потому что на улицах опасно? Кроме того, мы до сих пор не знаем, где находится Ван Сянь. Если ты поспешишь поймать Дин Мана, Ван Сянь подвергнется опасности. (Принцесса Гуань умоляла его. Но Император отдал ему прямой приказ.) — Это вопрос государственной важности, — возражает Ван Чжи. — Даже если это опасно для него, мы не можем позволить им забрать Ван Сяня. — Просто дай мне подумать! — умоляет Тан Фань, поднимая руку, чтобы успокоить Ван Чжи. — Если Дун-эр и Доэрла пока в безопасности, не вмешивай их. Доэрла — родственная душа Аласы. Что бы она для него не сделала? Но Дун-эр подходит немного ближе к Ван Чжи, и разрастающаяся тревога покидает его. — Вместо того, чтобы позволить им искать выход, почему бы его им не организовать? — Тан Фань плюхается обратно на свое место, выписывая фальшивый доклад Императору. — Командующий Ван, пожалуйста, отмените осадное положение завтра утром. Доверьте преследование Императорской страже. Заставим их почувствовать себя в безопасности и найдём Ван Сяня. *** Однако то, что происходит на следующий день, далеко не так гладко, как предсказывал Тан Фань. Они останавливают ойратов у ворот Сичжи, где находят Ван Сяня невредимым, но всё ещё не желающим говорить или сотрудничать. Однако сам Тан Фань и Доэрла исчезают вместе с Дин Маном, а Суй Чжоу бросается прочёсывать город вместе с другими стражниками, не оставляя Ван Чжи возможности воспользоваться его нитью. Он снова видит Суй Чжоу только вечером и должен дать ему понять, что нельзя жертвовать интересами страны ради жизни одного человека. (— Ты хочешь сказать, что готов пожертвовать Тан Фанем? — спрашивает Суй Чжоу опасно тихим голосом. Ван Чжи не отводит взгляда. — Именно.) В повозке, которую они останавливают в западной части города, находятся трое — пара, связанная судьбой, и вторая половинка одного человека. Когда Ван Чжи приказывает своим людям приготовиться к атаке, напутственные слова Ли Цзылуна звучат насмешкой в его сознании. (Если он в состоянии так легко отказаться от родственных душ и чувств ради страны, возможно, ему действительно стоит проклинать только себя за порванную нить вокруг лодыжки.) Суй Чжоу хватает дуло ружья, и сердце Ван Чжи заполошно бьётся о рёбра. Он хочет кричать, он хочет даже плакать, но слезы ещё ни разу никого не спасли. (Ван Чжи больше не хочет никого терять. Всю кровь на своих руках он не может смыть — никогда об этом не заботился, пока Тан Фань и Суй Чжоу не впустили его в свой дом, пока Дун-эр не сложила для него бумажных журавликов. Если он проклят Небесами и потеряет Тан Фаня сегодня вечером, он не хочет потерять ещё и Суй Чжоу.) — Слишком много поставлено на карту, ​— бормочет Ван Чжи и отстранённо задаётся вопросом, как именно он объяснит это Дун-эр, Тан Юй, всем остальным в этой чудесной маленькой семье, которая открыла ему свои сердца. Цзя Куй дёргает ружьё. Раздаётся выстрел, испуганное ржание лошади, и повозка с грохотом движется вперёд. (— Доэрла, — выдыхает Аласы, взяв её за руку, должно быть, в последний раз, — я столько тебе задолжал в этой жизни. Надеюсь, смогу расплатиться в следующей. Доэрла выбирает свою вторую половинку.) Фигура в белом падает на землю. — Тан Фань! — Нет! — Командующий! — Отпусти меня! Доэрла! И боланг взрывается. *** Наверное, это сон. Это, должно быть, сон, потому что Ван Чжи помнит, как его отбросило назад волной жара и обломков, помнит, как Дин Жун попытался спасти его от худшего. Помнит, как позволил Доэрле умереть. Она сидит рядом с ним на раскачиваемой ветром траве. Яркая полная луна и океан звёзд нависают над их головами. На ней нет нежно-розового платья — она облачена в ткань ярко-алого цвета, её плётка туго обернута вокруг талии, а подбородок вздёрнут со всей гордостью, присущей той, кого называют — Аха. Аласы спит, положив голову ей на колени, закутанный в серый плащ — должно быть, так он выглядел до того, как проник во дворец. — Тебе не нужно говорить мне об этом, — обращается к Ван Чжи Доэрла, тщательно проговаривая китайские слова. Она проводит руками по волосам своей второй половинки, аккуратно заплетая замысловатые косы. — Я знаю, что у тебя не было выбора. Ван Чжи может лишь безмолвно смотреть на неё. — Луна здесь выглядит иначе, чем в столице. Я говорила об этом Тан Фаню, — она улыбается, но выражение её лица остаётся напряжённым, улыбка не касается глаз. — Я приехала в столицу за Аласы. А потом я встретила Тан Фаня, совершенно избалованного и по-глупому доброго. Ван Чжи кивает. Наверное, всем им суждено было встретиться с Тан Фанем, даже если они не были связаны красной нитью. Тан Фань, который живёт так же свободно, как орлы, парящие в степях, который живёт так честно и всегда верен себе. Его бесхитростная честность — вот что делает его таким очаровательным. Кажется, его не беспокоят мирские дела, от которых страдают все остальные. — Тан Фань будет грустить, — мягко продолжает Доэрла. — А Уюнь… Уюнь ничего не знал. Не усложняй ему жизнь. — Они будут скучать по тебе, — наконец заставляет себя прошептать Ван Чжи. Даже если он почти не знал Доэрлу, её знала Дун-эр, знал Чэн-эр… И Тан Юй, и Пэй Хуай, и Суй Чжоу… Тан Фань её знал. Тан Фань любил её. И она тоже любила его. Это должно было что-то значить. Что её смерть не была напрасной. Любовь никогда не бывает бессмысленной. — Спасибо, что увидел меня такой, Ван Чжи, — она переходит на свой родной язык. — Мы наконец-то дома.— И они исчезают с могучим взмахом величественных крыльев журавля. ***

Белые облака плывут высоко в небе

Холмы простираются на мили до горизонта

Пути в горах длинные

Между высокими горами и низкими долинами

Моя любовь, если ты еще где-то жив,

Настанет ли день, когда мы снова встретимся?

*** Ван Чжи просыпается от запаха соли. Его рвёт и он кашляет, когда его лёгкие вспоминают, как вдыхать воздух мира живых. Широкая ладонь Дин Жуна хлопает его по спине, и Цзя Куй сидит рядом с ними. — Всё будет хорошо, — успокаивает Дин Жун, и его лицо так близко, что Ван Чжи мог бы сосчитать его ресницы. Дин Ман, ойратский шпион по имени Аласы, разорван на куски. Чертежи стреломёта рассыпались. Приказ Его Величества… — Где Ван Сянь? — вскидывается Ван Чжи, хватая Дин Жуна за руку. (Прошло много времени с тех пор, как он видел в последний раз столь явно отражающийся на лице его командира страх.) — Мы… мы отправили его домой, — поспешно отвечает Дин Жун, стараясь не реагировать на то, насколько тот потрясён. Ван Чжи ещё какое-то время смотрит на него, лицо испачкано пеплом и грязью, глаза блестят от слёз, и это ужасное зрелище. (Ван Чжи не должен быть здесь. Ван Чжи должен быть в безопасности во дворце, в безопасности в Западной ограде, в безопасности в любом другом месте.) Дин Жун помогает ему снова прислониться к обломкам и достаёт носовой платок. Он позволяет Ван Чжи цепляться за свои рукава, и фиолетовая ткань мнётся в крепко сжатых маленьких руках, пока сам Дин Жун осторожно протирает его лицо.