A string of paper cranes (Вереница бумажных журавликов)

Не может быть, чтобы это сочувствие заставило Ван Чжи отказаться от предложения Дин Жуна использовать их обычные методы, так как нет сомнений, что принц-консорт причастен к взрыву, произошедшему три года назад. Должно быть, это любопытство. Принцесса Гуань и Ван Сянь — не родственные души. Хотя его любовь к ней очевидна, красная нить, опоясывающая его лодыжку, ведёт в никуда. Ван Сянь похож на Ван Чжи. Возможно… возможно, поэтому Ван Чжи не может удержаться от того, чтобы ударить Дин Жуна. Любопытство и сочувствие. Откуда взялось сочувствие, если несмотря на то, что взрыв уже опустошил столицу в прошлом, Ван Сянь всё равно ослушался Императора. И почему Ван Чжи не понял всё раньше, почему не смог спасти Доэрлу… Почему он продолжает проигрывать? Ван Чжи всё ещё жив, потому что никогда не проигрывал, потому что всегда всё контролировал… Но это больше не так. Предполагается, что он — глаза и уши Его Величества, но Ван Чжи теперь знает недостаточно. У него есть только Дин Жун. Дин Жун — его единственная постоянная, как и всегда, начиная с их встречи три года назад. Дин Жун был с ним с самого начала. Он знает, что Ван Чжи не терпит ошибок. Он должен знать Ван Чжи лучше всех. Он должен знать, что Ван Чжи всегда будет выбирать гнев, а не пелену горя, которая делает человека немым, слепым и медленным. Горе заставляет забыть, что мир вращается без тебя. (Оно окутывает Тан Фаня в течение трёх дней пьяного ступора. Где тот магистрат, которого так уважает Ван Чжи, который так его вдохновляет? Кто притягивал всех, кого Тан Фань когда-либо встречал, неизбежным магнетизмом? Кого любила Доэрла и в кого влюблён Суй Чжоу? Если жизнь для него ничего не значит, Ван Чжи не станет злиться, когда Тан Фань распахнёт дверь, чтобы уйти.) В том шторме мыслей, что бушует в голове Ван Чжи, когда он уходит прочь, легче всего назвать сожаление, но Дин Жун должен его понять. Ван Чжи напуган, слеп, и его заместитель всегда был единственным человеком, которому не обязательно было улыбаться. Он не приносит извинений, потому что Дин Жун никогда в них не нуждался. (Дин Жун спокойно поправляет свой тацзяньмао, но боль в его груди сильнее, чем пульсация в щеке. Неужели Ван Чжи не слышал, как его сердце разбивается под эхо пощёчины? Или Ван Чжи просто это не заботит? Потому что Дин Жун полезный и способный. Вот и всё.) Ван Чжи прав в этом, потому что Дин Жун — его гарантия. Он рассказывает о болезни Ван Сяня вечером так, словно бы ничего не произошло, и, благодаря этому, Ван Чжи чувствует, что может и дальше работать в привычном режиме. (Их пути уже разошлись.) *** Тан Фань внимательно смотрит на него, когда Ван Чжи со вздохом возвращается в повозку: — Его Величество опечален. Принцесса Гуань замешана в этом деле. Один из оставшихся членов императорской семьи замешан в деле, угрожающем безопасности страны. Ван Чжи рискнул доверием Императора к нему, чтобы помочь Тан Фаню в расследовании, но они пришли к такому тревожному выводу. — Люди, подобные мне, должны бежать изо всех сил, чтобы оставаться на своём месте. А таким, как принцесса Гуань, приходится оставаться на своём, чтобы выжить. Тон Тан Фаня становится более мрачным: — А таким людям как я достаточно отыскать нужную ниточку, чтобы идти дальше. Тан Жуньцин, одержимый справедливостью. Иногда Ван Чжи задаётся вопросом, кто из них на самом деле более беспощадный. — Она первой открыла талант Ван Сяня, — продолжает Тан Фань. Небесно-голубое одеяние его потускнело в вечернем свете, — и вышла замуж, чтобы использовать его. Использовать его и боланг, чтобы отомстить за себя и своего отца. Ван Чжи недовольно хмурится. Тан Фань не видел, как принцесса говорила о своём муже. Её любовь к нему — это не просто желание использовать его способности. Рождённый человеком, но никогда не понимаемый другими людьми — трудно представить, как Ван Сянь жил до сегодняшнего дня. Но Ван Чжи понимает. Он знает, что значит никогда не говорить честно. И так же, как и он, изобретатель с порванной нитью нашёл человека, ради которого всё равно стоит жить. Такой блестящий человек, как Ван Сянь, не стал бы доверять кому-то свою жизнь без причины. — Тан Фань, — вместо этого говорит Ван Чжи то же, что и всегда. — Не думай только о раскрытии дела. (Они действуют без разрешения Императора. Поэтому всё идёт не так?) *** Чжан Гунчжу — великая принцесса Гуань, дочь Чжу Циюя, императора Цзинтай — сидит в тюрьме Западной ограды и отказывается вытащить последние карты из рукава. — Есть такая поговорка, — начинает Ван Чжи, заложив руки за спину и глядя на неё через решётку камеры, — мир остаётся прежним, а мы — нет. А мы с Вами пережили и того хуже. Она смеётся тем же холодным тоном, который обрекал их всех быть ничем иным, как слугами, когда Ван Чжи впервые пришел в её дом, чтобы забрать Ван Сяня для допроса. — Ты всего лишь сын мятежника. Не притворяйся, что мы с тобой похожи. (Резня. Кровопролитие. Кто привел Ван Чжи во дворец? Откуда она знает? На кончике его языка написано имя, которое он боится произносить.) — По Вашему мнению, простолюдины не имеют права ненавидеть, не говоря уже о ком-то рождённом в маленьком племени, как я. (Что они сделали, чтобы заслужить благословение бессмертного?) — Мои потери не сравнимы с твоими, — она не смотрит на него. Её внимание сосредоточено на единственной мерцающей свече на столе перед ней. — Ваши отцы пожали плоды своего восстания. («Ты сам порвал свою красную нить судьбы».) Принцесса Гуань рассказывает ему о том, что было разрушено, что было жестоко у неё украдено. Гуань. Желание стабильности при императорском дворе и мира в стране. Её дядя празднует смерть её отца — вся страна празднует смерть её отца. — Эту ненависть, эту злобу, ты правда способен понять? Это не то, что может позволить себе слуга. Но Ван Чжи, который помнит кровь на стенах лучше, чем объятия своей матери, который вспоминает запах еды, приготовленной его отцом лучше, чем его смех, кто в самом глубоком уголке души, похороненном под тысячами бумажных журавликов, знает, что никогда не должен причинять боль другим, понимает. За гранью его ярости всегда были ненависть, проклятья и желание переложить вину на другого. Но Ван Чжи никогда не позволял себе поддаться соблазну. У него всегда был кто-то, кто напоминал ему об этом. Это тот вид любви, который Ван Чжи знает лучше всего: безусловная и безответная. (Еще один взрыв сотрясает столицу.) *** Тан Фань вырывается из его хватки, чтобы броситься к летающему устройству, и кажется, что Ван Чжи уже видел всё это раньше. Суй Чжоу и Тан Фань, каждый без капли самосохранения, каждый с такой страстью к добру. — Принц-консорт любил всё, что связано с вами. Даже вашу ненависть, — Тан Фань умоляет их оставить устройство, но никто из них не двигается. — Он не понимал, что вы тоже решили погибнуть, пока не закончил боланг. И он не захотел, чтобы ради ненависти вы погрузились в пучину саморазрушения. Он был согласен даже на плен у ойратов, лишь бы спасти вас. Что-то кристаллизуется в это мгновение. Ван Сянь любил её до изобретательности. Настолько сильно, что создал настолько мощное устройство, что оно кажется чем-то потусторонним, невозможным для мира смертных. Оружие, которое может бросить вызов Небесам. И совершенно не понимал при этом, что она искренне ответила на его чувства. Принцесса Гуань умоляла Императора позволить ей выйти замуж за Ван Сяня. Он никогда не верил в это. Что кто-то мог любить его таким образом. Что он заслуживает такой любви. И когда Ван Чжи наблюдает, как фитиль сгорает до конца и устройство отрывается от земли, он может поклясться, что видит идеальную красную нить, целую и осязаемую, развевающуюся на ветру. Мир снова темнеет. *** («Взлететь в небеса? Улететь отсюда? Возьмёшь меня с собой» Пожалуйста, не бросай меня.) *** Дин Жун приходит в себя от громкого стука копыт скачущей по каменистой земле лошади. Он щурится сквозь пламя и дым, чтобы разглядеть коня Суй Чжоу, мчащегося прочь от места взрыва за воротами Чжэнъян, обратно в столицу. Он, вероятно, всё ещё должен лечиться в постели, учитывая травмы, которые Суй Чжоу получил в бою с численно превосходящим противником, и всё же он пришёл сюда, чтобы вернуть Тан Фаня домой. Дин Жун почти чувствует себя оскорблённым за своего командующего. Почему Ван Чжи не получает… ничего взамен? (Почему Дин Жун…) Он бросается к Ван Чжи и проверяет его дыхание, пытаясь заставить свои пальцы не дрожать. Оно настолько поверхностно, что Дин Жуну самому становится трудно дышать. Он роется в своих рукавах в поисках связки игл для иглоукалывания. Страх окутывает его те несколько мгновений, пока нет никакой реакции на укол. Ван Чжи морщится, с его губ срывается стон, и он наконец-то открывает глаза. — Давай, поднимайся, — мягко, спокойно говорит Дин Жун, потому что нет ничего хорошего, если они оба будут дезориентированы, и, обхватывая одной рукой его поперёк груди, а другой поддерживая со спины, помогает Ван Чжи сесть. Он оставляет руку на плече Ван Чжи, просто чтобы убедиться в его реальности, и немного рад тому, что тот позволяет ему это. — Как ты? Ван Чжи оглядывается на всех убитых и раненых и, как и ожидалось, спрашивает о Тан Фане. Дин Жун опускает взгляд: — Тан Фань уже… — Что с ним? — снова требует Ван Чжи. И, честно говоря, поскольку Дин Жун устал от влюблённого Ван Чжи, он позволяет моменту затянуться и наслаждается тем, как в его глазах накапливается редкая нефильтрованная паника. — Он уже ушёл домой. Ван Чжи несколько секунд просто сидит ни удивлённый, ни разочарованный. Возможно, больше всего раздражает то, что его благополучие не так важно для Тан Фаня, как благополучие Тан Фаня для него. Неблагодарный ребёнок… Проклятие, по-видимому, наложено не только на него, потому что Дин Жун издаёт ошеломлённый звук, перерастающий в смех, от которого по щекам Ван Чжи распространяется жар. — Ты можешь подняться? — Дин Жун спрашивает с неизмеримой нежностью. Ван Чжи наваливается на него сильнее, чем он ожидал, но Дин Жун не может винить его за это. Ван Чжи так молод — он всегда помнит об этом, даже если его возраст никогда не ограничивал его способности. Сила боланга разрушительна. Смертельна. (Даже если Ван Чжи никогда…) Дин Жун наклоняется, чтобы закрепить плащ на плечах Ван Чжи, разглаживает воротник и даже поправляет застёжку на груди. Его глаза встречаются с глазами Ван Чжи в тот момент, когда он уже собирается выпрямиться, и Дин Жуна охватывает такое сильное желание. Такое сильное, что он чувствует, будто может расколоться от чудовищности своей преданности, чувствует, что колеблется. Он так хочет иметь больше времени, повернуть его вспять и найти подходящие слова, чтобы возразить Ван Чжи хотя бы раз. Так много желания сверх того, что он заслуживает. Сверх того, что он имеет право желать. (Как Ван Чжи мог поддаться чувствам? И это эгоистичная, уродливая мысль: почему не Дин Жун? Потому что Ван Чжи однажды доверил ему кое-что. И он всё ещё отчаянно пытается верить, что это всё ещё значит хоть что-то, для незнакомого человека, стоящего перед ним.) Он ожидает, что Ван Чжи предложит ему высказать своё мнение, потому что разве они всё ещё не настроены друг на друга, и он не видит, насколько сгорблена у Дин Жуна спина, насколько глубокая складка между его бровей, насколько крепко он сжимает пальцы, насколько сильно напряжена его челюсть… Но Ван Чжи этого не делает. (— Всё, что у меня есть — это время, — сказала принцесса Гуань в тюрьме, — бесполезное для меня, но губительное для вас.) — Оставайтесь здесь, — просит Дин Жун менее настойчиво, чем намеревался, но Ван Чжи не задаёт ему вопросов, и он отворачивается, чтобы проверить других людей, которые медленно и мучительно приходят в себя. *** Ван Чжи выглядит довольным, когда возвращается вечером в Западную ограду, и что-то умирает в Дин Жуне. Есть много причин для хорошего настроения его командира: разрешение дела с болангами, сообщение от ойратов о согласии вернуть пленного, сам факт того, что генерал Гао всё ещё жив. И дом Суй. Дин Жун подаёт ему чай, пока Ван Чжи читает отчёты своих шпионов. «Что насчет Ли Цзылуна?» — вопрос вертится на языке, но Дин Жун не хочет, чтобы на него снова кидались. (Почему они? Почему Тан Фань? Сделали Ван Чжи таким.) Когда Дин Жун собирается уйти в свой кабинет, Ван Чжи спрашивает, поднося чашку ко рту и не отрывая глаз от бумаг на столе: — Как продвигается дело с болангами? (Почему Ван Чжи позволил себе измениться?) — Все сорок восемь будут готовы к концу недели. — Надёжно спрячь их как можно скорее. Дин Жун склоняет голову. — Слушаюсь, — он отодвигает занавеску рукой, но его снова останавливают. — Не ошибись. (Раздражение, гнев, горечь. Обида. Пустота.) — Слушаюсь, — хладнокровно повторяет Дин Жун и уходит. *** Ван Чжи с болезненным удовлетворением сообщает Императору о том, что обнаружил Цзя Куй. О том, что Гао И поклялся в верности Эсен Тайши и стал печально известным Черным Генералом племён ойратов. У этого человека хватило наглости упрекнуть Императора за то, что он доверял молодому евнуху, будучи предателем династии Мин? Невероятно. Но это чувство исчезает, когда он сталкивается с Суй Чжоу в пустом особняке Гао. Потому что Тан Фань тоже исчезает. Когда он научится использовать свой мозг для всех аспектов расследования? Какая польза от его выводов, если он недостаточно жив, чтобы ими поделиться? Ван Чжи видел его всего несколько дней назад, погрузившимся в очередную неприятность — ему не надоело? (Ему определённо повезло, что Суй Чжоу с его каким-то бесконечным терпением стал его родственной душой.) Ван Чжи отворачивается от встревоженного Суй Чжоу. Гао И — мастер боевых искусств. Его возвращение, вероятно, знаменует собой более масштабный план, если он сейчас действительно верен ойратам. Красноречие Тан Фаня выиграет ему время. (Ван Чжи не может использовать красную нить сейчас, когда вокруг столько людей. Когда рядом Дин Жун. И потому, что это не подходящее место для объяснений.) Ему приносят стул, чтобы он мог отдохнуть. Суй Чжоу тоже предлагают присесть, но тот лишь продолжает расхаживать взад и вперёд, пока они ждут новостей от одного из шпионов Западной ограды. В конце концов, Ван Чжи не может удержаться от упрёка в сторону императорского стражника. Он не нуждается в визуальном подкреплении беспокойства, которое всегда сопровождает неприятности Тан Фаня. Несмотря на грубое поведение Суй Чжоу, у него нет шансов против Дин Жуна и прагматичного стоицизма Цзя Куя. — Стал бы я терять время, если бы не Тан Фань? — спрашивает Ван Чжи. — Но что, если они ничего не предпримут? — возражает Суй Чжоу. — Значит, Тан Фань, по крайней мере, жив. — Откуда такая уверенность? Потому что от щиколотки Суй Чжоу всё ещё тянется целая нить, яркая под мерцающими факелами, несмотря на поздний час. От ответа Ван Чжи спасает стражник, примчавшийся с известием, что один из детей-нищих видел Тан Фаня в борделе Хуаньи. (Однако Тан Фань там по собственной воле. Он знает, что Ван Чжи не выстрелит в него. Тан Фань доверяет ему и даёт возможность Гао И скрыться. — Я видел это собственными глазами, — резко говорит Ван Чжи, когда Суй Чжоу врывается в комнату наверху чуть позже. Суй Чжоу качает головой. — Мы с тобой хорошо знаем Жуньцина. Тут какая-то ошибка. Знают? С тех пор, как Ли Цзилун… Нет, даже раньше. До Дун-эр. С тех пор, как Ван Чжи встретил Тан Фаня, он сомневается в своих знаниях. — Должно быть, у него есть план, — защищает его Суй Чжоу. — Когда это Тан Фань что-то скрывал от нас? Пусть не стал бы говорить мне, но тебе? Выражение лица Суй Чжоу напрягается, как будто он хочет не согласиться, но то, что только что сказал Ван Чжи, было неопровержимым фактом. В конце концов, это разница между родственной душой и другом.) *** Гао И приходит сам на следующий день, после того как Ван Чжи не добился успехов ни с одним из послов, задержанных в Западной ограде. К сожалению, он не мог велеть Дин Жуну пытать их, чтобы выяснить правду. — Слушайте внимательно, — говорит старый генерал, и сердце Ван Чжи замирает. — Тан Фань жизнью заплатил за эти новости. Через две недели на церемонии Прихода Весны Ли Цзылун собирается убить Его Величество. (Драгоценная супруга Вань наклоняется к стоящему на коленях слуге и приказывает ему поднять голову. Ван Чжи подчиняется, как и всегда, несмотря на то, что дрожит. — Не забывай, именно благодаря Его Величеству мы с тобой сейчас живы. Ван Чжи не забыл. Он оставляет поиски Суй Чжоу. Ван Чжи и Дин Жуну предстоит многое подготовить в оставшиеся дни.) *** Совет Уюня. Пересмотренный план. Четыре лучших стрелка. Оборванная красная нить Ван Чжи и карта, усеянная глиняными маркерами. Сорок восемь действующих болангов. — Даже мне не скажешь? Дин Жун, не разгибая спины, медленно поднимает взгляд на командующего: — Если Вы не знаете, врагам ни за что не вытянуть из Вас информацию. (Он свяжется с Шан Мином по поводу нового плана подготовки к церемонии. Император будет в большей безопасности, если Восточная ограда будет работать с ними. Верность, справедливость и любовь слуги. Дин Жун вспоминает.) Ван Чжи резко выдыхает, ухмыляясь: — Очень хорошо, — и выходит из комнаты, задевая Дин Жуна плечом. *** Они заманивают Уюня в тюрьму Западной ограды, но ойрата это не беспокоит, он смиряется и лишь забавляется ситуацией с ноткой очевидной печали. — Не знаю, жив Тан Фань или нет. Если не возражаете, господин Ван, я, Уюньбулаге, тоже хочу попросить об услуге, — он говорит резким тоном. — Найдите его, живого или мёртвого, и мы в расчёте. Голос Ван Чжи смягчается, потому что разве не такими становятся вещи, когда замешан Тан Фань? Мягкими и добрыми, потому что этот человек внушает мягкость и доброту. — Тан Фаню повезло иметь друзей, которые всегда рядом и беспокоятся о нём. Безопасность Его Величества — главный приоритет Ван Чжи, и он сделал всё, что в его силах и знаниях, чтобы подготовиться. Только Тан Фань мог теперь дать им больше информации о планах Ли Цзылуна. Суй Чжоу не ошибся. — Хорошо, — соглашается Ван Чжи, глядя в темные глаза Уюня сквозь промежутки между решетками камеры. — Ты помогаешь мне, я помогаю тебе. Обещаю. Вот как Дин Жун обнаруживает, что стучится в двери дома Суй с приказом командующего убедиться, что девочка не выйдет из дома сегодня. Он до сих пор не понимает, почему именно он здесь. В голосе Ван Чжи был оттенок, который он узнал только потому, что знал, как его искать, что-то такое, что Дин Жун не мог игнорировать. (В тот момент Ван Чжи напомнил ему молодого себя, мальчика, который видел, как лезвие неумолимо прорезало путь через плечо его заместителя, когда Дин Жун прикрыл его. Дин Жун не знает, почему он думает о первой попытке убийства сейчас, но в последнее время он часто ловит себя на том, что скучает по прошлому.) — Иду! — он слышит крик Дун-эр изнутри, за которым следуют быстрые шаги и звук царапания дерева по дереву. Она распахивает двери и окидывает Дин Жуна взглядом с головы до ног, явно не ожидая увидеть его, но всё же без тени разочарования в своём тоне спрашивает, что Дин Жун здесь делает. (Как будто она была рада его визиту.) Он не знает, что ей ответить, и просто переступает порог. В последний раз Дин Жун так много времени проводил с Дун-эр во время дела о торговле детьми, и сейчас он так же потерял дар речи, как и тогда. — Тан-дагэ и Суй-дагэ ещё не вернулись. Я тут со скуки умираю! — Ты всё ещё не знаешь, — понимает Дин Жун. Дун-эр наклоняет голову, и в её следующих словах звучит лёгкое раздражение: — Чего я не знаю? Оставили ребёнка одного на ночь. Совсем обо мне не заботятся, — она надувается. — Зла не хватает. А я хотела сделать им сюрприз! Вонтонов собралась приготовить! — девочка снова делает паузу, глядя на Дин Жуна. — Хорошо, так что вы здесь делаете? — Ван Чжи велел мне приехать, — спокойно отвечает Дин Жун, потому что он никогда не приукрашивал правду медовой ерундой, как командующий. — Ван Чжи… — Дун-эр сладко улыбается, и Дин Жун слишком поздно осознает свою ошибку. — Ван-дажэню нужна моя помощь по делу? — Нет, — отвечает он, поскольку это правда. Девочка теряет часть своей радости, и Дин Жун отчаянно пытается исправить это. — Могу… Могу я съесть несколько твоих вонтонов? К счастью, Дун-эр кивает. — Конечно! И после этого мы можем сыграть в вэйци. Я ещё не играла против Дин-дажэня. Помня, с какой лёгкостью она победила гениального командующего, Дин Жун не может игнорировать внезапный дискомфорт, который охватывает его, когда он входит в дом Суй, а Дун-эр закрывает за ним двери. Она проскакивает мимо него, входит в кухню и указывает на все ингредиенты, которые она приготовила для блюда, прежде чем вымыть руки и приступить к работе. Дун-эр разговаривает в основном сама с собой, оставляя паузы, чтобы Дин Жун мог вмешаться, если захочет, но беспечно продолжает, если ему нечего сказать. Дун-эр, похоже, не беспокоится из-за того, что Дин Жун не знает, как лучше с ней обращаться, и он понимает, почему Ван Чжи ценит девочку. В конце концов она спрашивает, знает ли он, как готовить, раскатывая круглые кусочки теста для вонтонов, просит вымыть руки и прижимает к его ладони один из них. (Он умеет готовить, потому что Ван Чжи несмотря на то, что он не придерживается расписания, должен есть. Дин Жун не анализирует блюда и рецепты, как Суй Чжоу, а Ван Чжи не такой обжора, как Тан Фань.) Дун-эр кладёт немного фарша на тесто и довольно улыбается, когда понимает, что Дин Жун знает, как запечатать его без её инструкций. Повторяющиеся действия в некотором роде успокаивают, и на причудливой кухне Суй-байху, в приятной компании не по годам развитой маленькой девочки, Дин Жун может почти забыть надвигающуюся угрозу со стороны Ли Цзылуна, и изменения в Ван Чжи, которые причиняет ему большую боль, чем он когда-либо мог выразить. Дун-эр доводит бульон до кипения, варит вонтоны, добавляет немного имбиря и кунжутного масла, прежде чем украсить две полные тарелки зелёным луком. Дин Жун помогает отнести их к круглому обеденному столу и предупреждает её быть осторожной, когда она берёт в руки палочки. — Тан-дагэ говорит, что вонтоны означают воссоединение семьи, — рассказывает она, как ни в чём не бывало после того, как он садится напротив неё. — Потому что тесто, наполненное фаршем, означает, что все дома и в безопасности. Если любимый человек далеко от тебя, ешь вонтоны и молись о его возвращении. Тогда он вернётся быстрее. Дин Жун наблюдает, как она кладёт вонтон себе в рот. Он не станет рассказывать ей о Тан Фане — он не намерен нарушать приказ Ван Чжи по этому поводу. К тому же, он вполне уверен, что девочка может быть столь же эмоционально импульсивной, как и двое её опекунов. Но ему интересно, слышала ли уже сестра Тан Фаня эту новость или его друг-врач. (Он также задаётся странным вопросом, поскольку Ван Чжи всё ещё жив и здоров, когда вернется командующий. Такое ощущение, что они были в разлуке долгое время, хотя Дин Жун видел его только сегодня утром.) Дин Жун ест и позволяет девочке продолжать болтать между кусочками. В какой-то момент он едва может сдержать смешок, подняв глаза от собственной тарелки и обнаружив, что щёки девочки набиты едой до отказа, а сама она едва ли не хлопает своими палочками о стол. Она быстро жуёт и сглатывает, прежде чем выпалить: — Вы улыбнулись! Я никогда раньше не видела улыбки Дин-дажэня. Он улыбнулся? Дин Жун подносит руку ко рту. — Вам стоит поучиться у Тан-дагэ. Ешьте, когда голодны, улыбайтесь, когда счастливы, жалуйтесь, если злитесь, — Дун-эр снова берёт палочки для еды, показывая на него. — Это не так уж плохо — улыбаться, правда? Дин Жун не думает, что улыбается. По крайней мере, это выражение совсем не похоже на то, что так часто использует в своих интересах Ван Чжи. Но Дун-эр выглядит такой довольной, поэтому он позволяет своей «не улыбке» остаться на лице. (После еды Дун-эр показывает ему дорогу в чей-то кабинет, где на столе стоит доска для вэйци. Он позволяет ей начать с чёрных камней, что оказывается серьезной ошибкой, потому что он каким-то образом играет соответственно её стратегии. Он не так возмущён, как был Ван Чжи тогда, на корабле в Цзиань. Дин Жун давно привык находиться в чьей-то тени. Дун-эр снисходительно принимает свои победы, пока солнце движется по небу. На середине третьей игры девочка останавливается, положив на доску белый камень. — Дин-дажэнь, ваша манера игры очень похожа на то, как играет Ван-дажэнь. — Она воспринимает его молчание как согласие. — Как долго Вы уже с Ван-дажэнем? Их беседа внезапно становится похожа на допрос, и Дин Жун старается ответить нормально, напомнив себе, что Дун-эр не представляет угрозы: — С одиннадцатого года правления Чэнхуа. Она кивает, ёрзая на стуле, ожидая, пока он сделает свой ход. — Три года… Неудивительно, что Вы так на него похожи. Дин Жун кладёт свой камень с резким стуком. — Что, Вы мне не верите? Я знаю, что Вы не говорите с другими людьми так же много, как Ван-дажэнь, но только очень близкие люди могут общаться так, как вы общаетесь друг с другом, — на этот раз она расценивает его молчание как замешательство. — Я имею в виду, без слов! Вы можете читать друг друга, ничего не говоря, — Дун-эр коротко хихикает, как будто это шутка, которую Дин Жун не понимает. — Так же, как Суй-дагэ и Тан-дагэ. Дин Жун действительно не знает, что с этим делать. Суй Чжоу и Тан Фань совсем не похожи на них с Ван Чжи. Потому что Ван Чжи… Девочка вытаскивает откуда-то сверток с арахисом, чтобы перекусить, ожидая очередной ход Дин Жуна. — Дин-дажэнь, Вы счастливы? Он встречает её юный взгляд, настойчиво его изучающий. Она должна видеть истощение на его лице, круги под глазами, напряжение в его конечностях, то, что он привык горбиться, чтобы стать меньше — что она думает о нём, обо всех взрослых в её жизни? Мир смертных — жестокое место, но Дун-эр убирается в доме и готовит еду в надежде удивить двух людей, которых она любит больше всего. — Здоровье Императора и благополучие народа — моё счастье. — А что насчет Ван-дажэня? А что насчет его… Командующего? Дин Жун не уверен. Ван Чжи по-прежнему ценит Его Величество превыше всего, но его привязанность к семейству Суй заставила его совершать ошибки, ослепила чувствами. Это не тот молодой командир Дин Жуна, к которому он так охотно присоединился. — Я думаю, что Вы делаете Ван-дажэня очень счастливым, — говорит Дун-эр, явно имея в виду что-то другое в своём вопросе. Она кладёт ещё один камень, снова довольная победой. — А? — Вы мне не верите? Все вы, взрослые, пожалеете, что не послушали меня, — она жуёт конфету. — Ходите! Дин Жун передвигает камешек, хотя и без особого энтузиазма. Что такого увидела Дун-эр, чтобы быть уверенной в том, что Дин Жун делает Ван Чжи счастливым? Должно быть, она ошибается. В конце концов, Дин Жун не Тан Фань.) *** Ван Чжи не видит Суй Чжоу до самого вечера. С наступлением ночи тот врывается в ворота Западной ограды и сообщает о зацепке, указывающей на Железный рынок. Ван Чжи отправляет Дин Жуна дожидаться их возвращения в борделе Хуаньи и затаскивает Суй Чжоу за собой в повозку. — Тан Фань не умер, — пытается успокоить его Ван Чжи. Суй Чжоу пристально на него смотрит. — Как ты можешь быть в этом уверен? — требовательно спрашивает он. — Я объясню тебе в другой раз. Суй Чжоу стискивает челюсти и всю оставшуюся дорогу сидит в напряженном молчании. Когда они прибыли, Суй Чжоу практически вылетел из повозки, на ходу выкрикивая приказы своим людям: — Заблокируйте все выходы. Не пропустите ни одного! Ван Чжи, наклонив голову, выходит следом за ним, выпрямляется и сцепляет руки за спиной. Будет не очень-то хорошо, если императорская стража начнёт обыскивать каждую дверь. Он не хочет давать ойратам больше причин для объявления войны. — Суй Чжоу. Не забывай, кто ты. (Ван Чжи имеет в виду бескомпромиссную и непоколебимую честность Суй-байху. Тот же моральный компас, что и у Тан Фаня.) Суй Чжоу оглядывается на него с выражением недоверия и беспокойства на лице, но слушается Ван Чжи. — Выполнять! — и солдаты расходятся. Ван Чжи ждёт, пока они все не скроются из виду, прежде чем подойти к Суй Чжоу. — Ты знаешь, где он? — Нет. Но я могу его найти, — Ван Чжи смотрит на красную нить, видимую только ему, и двигается вперед, на ходу вытаскивая из рукава пистолет и крепко его сжимая. Они идут дольше, чем он ожидает, петляя по углам и переулкам, и неудивительно, что даже Западная ограда не смогла найти, где прятался Ли Цзылун. И только когда они выходят на более широкую улицу, в его голове возникает эта мысль. Если Ли Цзылун видит красные нити, он, должно быть, придумал что-то, чтобы им противостоять. Должно быть, этому человеку приходило в голову, что Тан Фаня можно найти таким образом. Ван Чжи останавливается. Что, если его и Суй Чжоу намеренно загнали в ловушку? (Что если, что если, что если…) — Что? Он здесь? — Суй Чжоу резко свистит, подзывая подкрепление, прежде чем Ван Чжи успевает ответить. Тихая улица вскоре наводняется императорскими стражниками, которые держат в одной руке факелы, а второй сжимают рукояти своих мечей. — Суй Чжоу, успокойся на секунду, — вмешивается Ван Чжи. — Подумай об этом… — Гуанчуань! — Отчаянно звенит в ночи, и Суй Чжоу бросается вперед. Ван Чжи не двигается. (Ли Цзылун, а что, если Ли Цзылун…) Ван Чжи не может двигаться. («Ты порвал свою красную нить судьбы».) Он слышит лязг мечей, тяжелый скрежет металла и хочет позвать Дин Жуна, но Дин Жун находится в борделе Хуаньи, в безопасности, на другом конце города, Дин Жуна здесь нет, и, может быть, это к лучшему. Ван Чжи чувствует себя таким маленьким. Если он упадёт сейчас, его некому будет поймать. Тишина снова окутывает Железный рынок. Ван Чжи задерживает дыхание. Из тумана выходят две фигуры — пятна чёрного и серого цвета. (И воздух снова наполняет его легкие.) — Ван Чжи, — тихо говорит Тан Фань, но звук эхом разносится по всему телу, будит его, и Ван Чжи бросается к ним. — Я знал, что тебя так просто не убьёшь. Глянь, всего несколько синяков, кажется, ты в порядке, — дрожащие нотки истерики прокрадываются в его голос. Тан Фань слабо смеётся, сильнее опираясь на Суй Чжоу. — Почему ты так разочарован? Ван Чжи качает головой и придерживает Тан Фаня, когда тот пытается стоять самостоятельно. — Расскажи мне, что случилось. Суй Чжоу протягивает ему небольшой короб с более суровым выражением лица, чем обычно, и Ван Чжи чувствует, как его внутренности скручиваются. *** Сорок восемь законченных болангов в руках Ли Цзылуна. Что может сделать Дин Жун, кроме как рассказать Шан Мину, рассказать Вань Туну? Будь проклята напряжённость между их ведомствами — всё ради безопасности Императора. Он не может солгать, когда командующий Восточной ограды спрашивает, как произошла такая трагедия. — Суй Чжоу и Тан Фань. Шан Мин прищелкнул языком. — Опять эти двое! И Дин Жун должен согласиться. (Он делает это для Его Величества, для страны. Он делает это для Ван Чжи.) *** Император обходит свой стол, его длинные золотые рукава встречаются у него за спиной, когда он приближается к Ван Чжи. — Встань. Ван Чжи быстро подчиняется, но не поднимает головы. Чжэньэр наблюдала, как растет этот мальчик. Чжу Цзяньшэнь доверяет ей. И Ван Чжи снова и снова доказывал свою неизменную преданность. Император помнит тот день, когда он подарил молодому командующему эти красные одеяния. Он подходит ближе и, мягко говоря, на мгновение теряет свою власть Сына Неба. — Я не боюсь. Даже в случае смертельной опасности ты всё равно останешься со мной, верно? Ван Чжи немного напрягается, и Император отпускает его. *** Дин Жун почти не видит Ван Чжи в день церемонии Прихода Весны. Командующий Западной ограды ненадолго возвращается в свой кабинет после того, как проинструктировал своих детей-нищих, снимает плащ и, прежде чем уйти, кладёт руку на его плечо. Дин Жун не может отвести взгляд. — В худшем случае я буду ждать в Хуаньи Лу. Небольшой груз исчезает, когда Ван Чжи отходит. — Да, ваше превосходительство, — отвечает Дин Жун, но никто этого уже не слышит. День проходит без сучка и задоринки, так гладко, что Дин Жун начинает беспокоиться всё больше и больше. Только когда наступает ночь и начинается пир, а Министерство обрядов готовится запустить фейерверки, Ли Цзилун делает свой ход. (Тан Фань возвращает Ван Чжи красный мешочек из Цзианя. Ван Чжи почти улыбается. — У меня никогда не было друзей. Благодарю вас обоих за всё, — он кланяется, надеясь, что красная нить, связывающая их, не порвётся раньше положенного срока, и уходит, не дожидаясь их реакции на его слова.) Дин Жун остаётся с Тан Фанем и четырьмя стрелками на башне у ворот до тех пор, пока не убеждается в том, что его план работает. Уюнь стреляет по первому болангу, взрывая его высоко в небе, остальные лучники следуют его примеру, и каждая стрела находит свою цель. Он должен добраться до Ван Чжи. (Ван Чжи, конечно, может одеться сам, но всегда именно Дин Жун надевал бежевую неофициальную мантию на его плечи и вставлял шпильку в пучок. Бант, которым закреплён черный плащ на его шее, неровный, но у Ван Чжи нет времени на то, чтобы его поправить. Он пытается сохранять спокойствие во время поездки до борделя Хуаньи, Император в полусонном состоянии полулежит рядом с ним. Узел в его груди распускается только тогда, когда Дин Жун, к счастью, невредимый, наконец присоединяется к ним и сообщает о том, что с болангами благополучно разобрались.) «Не бойтесь», — Дин Жун не может сказать этого вслух, когда люди Ли Цзылуна и отважные ойратские войны Ашитимура окружают бордель. Восточная ограда и Императорская стража должны скоро быть здесь. Он провожает взглядом спускающегося с Императором по лестнице Ван Чжи и устремляется через один из других секретных проходов во двор. Таким образом, ему потребуется больше времени, чтобы вернуться в Западную ограду, но это лучше, чем прорываться через парадные двери и потерять все шансы вызвать подкрепление. Дин Жун бежит весь обратный путь, уверенный, что Суй Чжоу, должно быть, уже привёл своих людей, по крайней мере, к настоящему времени. И Цзя Куй всё ещё с ними. С Его Величеством ничего не случится. Не всё потеряно. Не может быть всё потеряно. Именно эта мантра возвращает Дина Жуна в бордель Хуаньи пятнадцать минут спустя, где Шан Мин сидит на корточках на мостовой, а солдаты Восточной ограды стоят на страже. Еще не всё потеряно. — Спасибо за помощь, командующий Шан, — кланяясь, говорит Дин Жун, несмотря на стук своего сердца. Еще не всё потеряно. Старик встаёт на ноги. — Мы пришли слишком поздно. Не всё… — Нам не удалось спасти жизнь командующего Вана. Не… («Дин Жун. Не забывай, кто я».) Невозможно. Первая мысль, которая наконец вырывается из тумана, окутывающего Дин Жуна: «Невозможно». Ван Чжи всего семнадцать. Дин Жун не помог ему снять плащ после возвращения в Западную ограду вечером. Дин Жун не проверил, нужно ли снова зашить его одежду. Дин Жун никогда… Он окружён столькими людьми, пылающими фонарями, и Шан Мин шумно утирает слёзы носовым платком, причитая. Дин Жун делает два шага вперёд, и земля, кажется, качается под его ногами. Ван Чжи не двигается. Дин Жун ни разу не спросил его, что означают эти бумажные журавлики — красные и совершенные в его маленьких руках. Разве земля не холодная? Разве камень не упирается в лицо Ван Чжи, его руки и грудь — почему он не встаёт? Он дышит? Командующий Западной ограды — сирота. Тот, кто готовит лапшу, когда скучает по дому, и всем сердцем любит Императора и Драгоценную супругу Вань. Тот, кто добр настолько же, насколько беспощаден. Взгляд Дин Жуна расплывается. Щёки становятся влажными. Неужели больше никто не видит мальчика, лежащего на улице в туманном свете борделя? Когда в последний раз Дин Жун видел, как он искренне улыбается только ради собственного удовольствия? Когда Дин Жун в последний раз вызывал у него такую улыбку? (Шпилька для волос, которую Дин Жун всегда держал близко к своему сердцу, всё ещё с ним — подарок, который он так и не подарил. И который уже никогда не увидит в волосах Ван Чжи.) Шан Мин не позволяет ему приближаться к Ван Чжи, но Дин Жун должен позаботиться о нём. Так устроена вселенная. Дин Жун не может перенести его. Дин Жуну запрещено прикасаться к нему. Спустя столько лет и после стольких событий Дин Жун больше не может держать Ван Чжи в своих руках. Белый платок ложится на лицо его командира слишком легко, слишком тихо. Разве не слова всегда были лучшим оружием Ван Чжи, почему он не мог… Почему Дин Жун ничего не сказал? (Ван Чжи умер в страхе и одиночестве?) Дин Жун кланяется ниже, чем когда-либо прежде. У него ещё есть работа, не так ли? Западная ограда служит императору и стране. Делай грязную работу, чтобы сделать тех, кого любишь, счастливыми. Ван Чжи мёртв. Больше ничего не имеет значения. Ничего. Дин Жун уходит. Ван Чжи мёртв. Ничего не имеет значения. *** (Дело в том, что Ван Чжи не видит, как Дин Жун оплакивает его.) *** Тан Фань подбирает под себя ноги, усаживаясь на скамейку, пока Ван Чжи берёт немного приготовленного ягненка из кипящего горячего котла и бросает его себе на тарелку. Ван Чжи хмурится, откусив кусочек: — Кроме тебя обо всём знают только я и Суй Чжоу. Не говори, что ты опять нас продал. — Продал? — недоверчиво переспрашивает Тан Фань. — Сидел бы я тогда тут? Ван Чжи смотрит на него ещё секунду, прежде чем принять его заверения и вернуть своё внимание к тарелке. Тан Фань перестаёт жевать, его палочки немного опускаются: — Но, возможно, я догадался кто выдал наш план. — Кто? Тан Фань удивлённо моргает. Он даёт Ван Чжи время подумать, но похоже, что мысль о Дин Жуне действительно не приходит тому в голову. — Это уже не важно, — осторожно отвечает Тан Фань. Даже если Тан Фань вспоминает сомнения, посетившие его в тот день, когда в борделе удерживали заложников, он не думает, что Дин Жун когда-либо действительно намеревался навредить Ван Чжи. Такое горе, которое он видел перед телом Ян Фу, нелегко подделать. Вместо этого он называет про себя троих людей Ли Цзылуна и, ради Ван Чжи, искренне надеется, что Дин Жуну всё ещё можно доверять. (Той ночью идёт дождь. До самого раннего утра.)