A string of paper cranes (Вереница бумажных журавликов)

Дин Жун знает, что за ним следят. У него нет конкретных доказательств, но на кого, кроме Ли Цзылуна, могут работать эти люди? Все ищут Императора и двух беглецов — конечно, они хотели бы использовать информационную сеть Западной ограды. Чего он не ожидает, так это того, что ребёнок схватит его за руку в переулке и попросит еды. — Отстань! — рявкает Дин Жун, шагая вперёд, но хватка мальчика только усиливается. Дин Жун вынужден посмотреть на него сверху вниз. Посмотреть внимательно. И проклятие умирает на его губах, как только Дин Жун узнаёт его.  Это Сяо Чицзы, главарь их детей-нищих.  (Ван Чжи любил его.) Как?..  «Невозможно», — снова думает Дин Жун, после двух дней безмолвного горя, после достаточного количества траура, чтобы Ван Чжи наверняка разочаровался в нём. Он задерживает дыхание, подходя к прилавку с булочками, роясь в своём бордовом мешочке с серебряной вышивкой в поисках монет, а продавец тянется, чтобы взять деньги… Маленькая рука, сжимающая его собственную, обжигает теплом и жизнью, и красный бумажный журавлик оказывается в ладони Дин Жуна. (Моя жизнь. Твоя жизнь. Что бы это не значило. Ты мне нужен.) — Жди указаний от меня, — инструктирует Ван Чжи, как ни в чём ни бывало, как будто Дин Жун не видел его неподвижным и истекающим кровью на холодных камнях, — чтобы передать их служащим Западной ограды. — Да, господин, — выдыхает Дин Жун. Он хочет увидеть лицо Ван Чжи. –И ещё. Найди возможность связаться с Гуйфэй Няннян. Дин Жун слегка наклоняет голову. Боги, он хочет заглянуть под эту соломенную шляпу, он так много хочет сказать… Он уходит до того, как его предательское сердце выдаст их. *** Только после разговора с Шан Мином в Восточной ограде, Дин Жун понял, какую серьёзную ошибку он совершил. Всё это время он был расстроен, раздражён тем, что Ван Чжи позволил ослепить себя сантиментами.  Но тем, кто на самом деле сделал это, был Дин Жун. Шан Мин, Вань Тун и Вань Ань работают с Ли Цзылуном. (Разве это не первый урок, который преподал ему Ван Чжи? Большинство слуг Его Величества заботятся только о своих интересах. Разве не безоговорочная любовь Ван Чжи к Императору так тронула Дин Жуна?) — Сколько лет ты ему помогал и сколько раз спасал ему жизнь? — спрашивает Шан Мин. — Но как он отнёсся к тебе в ответ? «Ты совсем его не знаешь», — хочет возразить Дин Жун. Ван Чжи — его командующий. Дин Жун — его подчинённый, цель его жизни — служить. Ван Чжи имел — имеет — полное право обращаться с Дин Жуном так, как он это делал, но что более важно… Что ещё более важно — кто-то вроде Ван Чжи доверяет ему. Это не бремя, а дар. И Дин Жун не смог в полной мере, целиком и полностью, оправдать ожидания Ван Чжи. (Он плакал только по Ван Чжи. Он знает, что это не изменится.) Таким образом, пока Шан Мин снова искушает его властью, титулом и собственными солдатами, пока сожаление и стыд душит его за то, что он осмелился недооценить Ван Чжи, Дин Жун решает защитить его, как он всегда делал, поскольку Ван Чжи всегда полагался в этом на него. В конце концов, забота о Ван Чжи всегда была тем, в чём Дин Жун был лучшим. *** Его командир сейчас больше похож на человека своего возраста: солнечный свет, просачивающийся сквозь ветхие стены убежища нищих, ласкает его круглые щеки. Дин Жун хочет иметь возможность в последний раз проводить Ван Чжи в ванну, хочет увести Ван Чжи подальше от этого места, подальше от садистского хаоса мира смертных… О, Дин Жун так этого хочет. У них не так много времени — у слуг когда-нибудь было своё время? — но Дин Жун одевает его умышленно медленно, упиваясь видом живого, дышащего Ван Чжи, купаясь в нём, как будто не может насытиться. Потому что он был неправ. Дин Жун был так неправ. Ван Чжи здесь, как и всегда. Ван Чжи всегда был здесь. Ван Чжи никогда не забывал. — За тобой следили?  — Нет, господин, — машинально отвечает Дин Жун сквозь ком в горле. Потому что они знают, что Ван Чжи придёт. Они знают, что Ван Чжи рядом, и Дин Жун должен доставить его на порог смерти. Он завязывает чёрный плащ вокруг шеи Ван Чжи с ровным поклоном, прежде чем отступить. Это Ван Чжи, которого знает Дин Жун, контролирующий любую ситуацию, всегда способный предсказать действия окружающих его людей. Невероятно уверенный в себе, в каких бы ситуациях ни оказывался. Дин Жун не заслуживает его. — Дин Жун, — говорит Ван Чжи мягче, чем тот слышал за долгое, долгое время. Искреннее. — Ты хорошо поработал. Дин Жун хочет упасть на колени. Ван Чжи понятия не имеет… Ван Чжи понятия не имеет о масштабах ошибки, которую совершил Дин Жун.  Должно быть, это последний раз, когда Ван Чжи доволен им, гордится им. Счастлив из-за него. Это должно быть в последний раз. Дин Жун больше никогда не будет стоить Ван Чжи так дорого. *** Три шага. Это всё, что нужно. Всего три шага, и Дин Жун, которому он всегда доверял, который всегда был рядом с ним — надёжная фигура в фиолетовом всего в шаге позади, Дин Жун, разделявший идеалы Ван Чжи, предаёт его холодной тяжестью клинка на шее. «Ты тоже», — хочет выплюнуть он. Даже ты. У него никогда не было друзей. Обитатели дома Суй — исключение из предательского круга придворных, но Дин Жун… Ван Чжи знал Дин Жуна дольше всех. Разве он не доверил Дин Жуну свою любовь к Императору? Разве эта верность не стоила его жизни? (Красная нить, выбор. Ван Чжи доверил ему самую ценную вещь, которая могла быть у такого слуги, как он.) «Как ты мог?» — Ван Чжи хочется кричать. И худшая мысль, возникающая в его голове, когда Дин Жун смотрит на него, называет преступником и самозванцем, а Ван Чжи уводят с разбитым сердцем и яростью на лице, что он просто наконец пожинает то, что посеял. (Это не гений, который слеп и утверждает, что знает всё — это глупец. Ван Чжи учил Дин Жуна, он лучше всех знает его способности. Но, возможно, он был слишком самоуверен в себе. Вся эта преданность и вся эта любовь… Удосужился ли Ван Чжи проверить хотел ли этого Дин Жун?) *** Два года назад Дин Жун стоял позади Ван Чжи с раной на плече и учил его стрелять из пистолета. Дин Жун хотел обезопасить его жизнь. (Дин Жун всё ещё хочет.) Теперь он направил фитильный пистолет в голову Ван Чжи и сквозь дым не видит страха в его глазах. Так лучше. Нужно довести это предательство до конца. Показать Ван Чжи, что Дин Жун его подвёл. Что, когда Ван Чжи нуждался в нём больше всего, против хитрого и жестокого Ли Цзылуна, Дин Жун не смог быть рядом. Этот Дин Жун не заслуживает твоей веры. Это облегчение чувствовать, как нож прижимается к горлу, и Дин Жун так благодарен, что Цзя Куй никогда не покидал Ван Чжи. («Если ты не можешь уберечь меня, значит, ты бесполезен для меня».) «Ненавидь меня», — молится Дин Жун, когда Цуй-мама вырывает у него пистолет, а Цзя Куй ставит его на колени. Ты никогда не терпел ошибок.  Дин Жун подверг опасности Императора. Дин Жун подверг опасности Ван Чжи. Конечно, он заслуживает смерти от руки своего командира. Ван Чжи снимает капюшон. (Дин Жун был прав. Он больше не может читать выражение лица Ван Чжи.) — Ты всё ещё слишком добрый, — говорит ему Ван Чжи, отголосок мальчика, который много лет назад позволил Дин Жуну причёсывать его, а после стал другим человеком. Он безжалостно выбирает пощадить жизнь Дин Жуна. (Это любовь, которую Ван Чжи знает лучше всего: безусловная и безответная.  Ван Чжи отказывается быть причиной порванной нити.) *** Ли Цзылун умирает, охваченный ненавистью, с пулей в груди и стрелой в спине. Ван Чжи так и не узнал, мог ли этот человек на самом деле видеть иньюань хунсянь или нет. Так и не узнал, как много было известно Ли Цзылуну. Возможно, это не так уж и плохо. *** (Всё начинается с разлуки.  В его дыхании он найдёт мутные воды того далёкого озера, когда Небеса однажды погрузились в кожу смертных. Под его руками он найдёт не только формирование, но и завершение, раскрытие, разворачивание и раздевание. «Вот, — скажет он в темноте, — наберись смелости, принеси своё тело мне; я доверяю тебе историю этой плоти, я буду смотреть в твои глаза, и город не сгорит». Когда хаос был разорван на части, горы стали божественнее, а океаны — мудрее, так зародилось врождённое стремление людей друг к другу. Бессмертный закрепил красную нить между нашими лодыжками, чтобы направлять шаги друг к другу, чтобы снова соединить две половины нашей изначальной природы, сделать одну из двух и залечить рану. Просунуть руки в промежутки между рёбрами будет необходимым и невозможным подвигом, но он позволит ему, он покажет ему, как это сделать, он научит его, как прекрасно снова быть живым до того дня, когда их скелеты превратятся в пыль и они вместе вернутся в землю. «Я буду заботиться о тебе в каждой жизни», — улыбнётся он, и это будет правдой.) *** Ван Чжи оставляет за собой смятого бумажного журавлика. Драгоценная супруга Вань пересекает комнату, чтобы взять его, и баюкает маленькую птичку в руках. Она не знает, что это значит, и понял ли Ван Чжи, что забыл его, но она решает, что должна вернуть его ему, прежде чем он уедет. Она поручает своим слугам забрать цзи ган бэй из хранилища этим вечером. Она достает чашку из коробки, обводит пальцами нарисованных по краю птиц. Ван Чжэньэр не плачет, но она знает, что будет скучать по Ван Чжи больше, чем следовало бы.  Одиннадцать лет во дворце прошли в мгновение ока.  Она помещает журавлика в чашку. — Береги его, — бормочет она и закрывает коробку. *** Суй Чжоу и Тан Фань приходят его проводить, и Ван Чжи не может справиться с головокружением. Он как никогда чувствует себя тем подростком, которым всё ещё является на самом деле — маленьким комочком азарта в новой форме и с новым званием. Когда Ван Чжи улыбается, он делает это искренне. — Что, если я буду скучать по вам двоим? — спрашивает он, слегка поддразнивая. — Я… я хочу этого ещё меньше! — Тан Фань фыркает, и забавно наблюдать, как он пытается скрыть свои чувства после всех тех искренних убеждений, которые он продемонстрировал перед Ван Чжи в последние месяцы. — Что хорошего в том, чтобы скучать по тебе, — он украдкой смотрит на Ван Чжи, прежде чем нахально добавить, — нарушитель спокойствия. И снова весьма проницательное наблюдение. Если Ван Чжи не доставляет неприятностей, то наверняка неприятности послушно пойдут по его стопам. Он поворачивается, чтобы посмотреть на Дин Жуна, будто бы не делал этого совсем недавно — теперь легче спросить, когда мысли Ван Чжи не возвращаются к этому человеку — и изгиб его рта немного смягчается.  Дин Жун сидит в металлической клетке с покорным спокойствием человека, который знает, что если бы Ван Чжи действительно хотел его смерти, его бы уже разорвали на части. Он мог убежать — у него есть навыки взлома замков, он хорошо разбирается во всём — но Дин Жун здесь, потому что Ван Чжи хочет, чтобы он был здесь. (И это осознание немного успокаивает свежую рану.) — Безопасно ли брать его с собой? — спрашивает Суй Чжоу, прослеживая взгляд Ван Чжи. Ван Чжи пожимает плечами.  — Что я могу сделать, даже если это небезопасно? Убить его? — Он признаётся. — Я не могу этого сделать. Внимание Тан Фаня тоже сосредоточилось на нём, и Ван Чжи должен сказать это сейчас, потому что он знает, что предназначенная друг другу пара беспокоится о нём. — Я знаю его способности лучше, чем кто-либо другой, — говорит он, имея в виду, что Дин Жун никогда… никогда не причинит ему вреда. — Я не могу оставить его в столице, поэтому остаётся только взять с собой. Кроме того, все эти годы именно он всегда сопровождал меня. Я действительно не привык быть без него.  (Ван Чжи нуждается в нём. Может быть, даже больше, чем просто нуждается. Может быть это постыдно, а может и нет. Ван Чжи хочет, чтобы он был хотя бы жив. Дин Жун будет давать столько, сколько хочет Ван Чжи, и это еще одно откровение, не так ли? Как долго Ван Чжи воспринимал его как должное? Как долго Ван Чжи был так доволен мыслью, что Дин Жун никогда не оставит его?) Ван Чжи должен действовать лучше теперь, когда он знает больше.   (Он думает, что, возможно, после всего этого они заслужили ещё один шанс.) — Ты изменился, — наконец с любовью говорит ему Суй Чжоу. — Ты стал мягкосердечным. Ван Чжи снова улыбается в ответ. (Суй Чжоу не ошибается, хотя и не совсем прав. Ван Чжи, наверное, всегда был таким. Он просто никогда не верил, что заслуживает этого.) Их прерывает один из слуг Драгоценной супруги Вань, протягивая Ван Чжи знакомую деревянную шкатулку с наставлением Её Высочества не терять её снова, и разве это не слишком много, разве это не слишком? Гуйфэй Няннян, которая воспитала Ван Чжи как своего собственного ребёнка, Суй Чжоу и Тан Фань, которые приветствовали его в своей семье, и Дин Жун, который был с ним с самого начала. Оу. Ван Чжи так любим. — Господа, — мягко говорит он, глядя каждому в глаза. — Пора прощаться. Однажды мы снова встретимся.   Он кланяется, чувствуя себя довольным, когда снова видит красную нить, и останавливается, наблюдая, как улыбки оседают на лицах Тан Фаня и Суй Чжоу, прежде чем отвернуться. — Ван Чжи, — кричит Суй Чжоу, и Ван Чжи останавливается у дверей повозки. — Ты так и не объяснил. Его улыбка превращается в ухмылку.  — Спроси у Дун-эр.  Ван Чжи ныряет внутрь, и двери закрываются за ним. Пора двигаться вперёд. (Когда Ван Чжи открывает коробку, он находит бумажного журавлика, сидящего в чашке.) — Ты наконец-то вырос и можешь защищать Его Величество, — сказала ему Вань Чжэньэр вечером в день праздника начала весны, когда он умолял её тоже покинуть дворец. — Я очень счастлива. Ван Чжи зажимает бумажную птицу большим и указательным пальцами. Она выпала из рукава фиолетовой униформы Дин Жуна, когда Ван Чжи пошёл забрать его одежду из его комнаты. Теперь журавлик выглядит жалко, но Ван Чжи благодарен, что снова его увидел. Он выуживает мешочек для благовоний и кладёт в него журавлика, прежде чем туго стянуть кисточки и снова прижать его к груди.) *** На закате первого дня они останавливаются возле гостиницы. До этого Дин Жун развлекал себя тем, что собирал на дне клетки соломинки, ветки и камешки, чтобы соорудить из них два простых приспособления, но потом почувствовал, что поступает неправильно. Ему не нужно давать Ван Чжи повод сомневаться в нём, он не должен этого хотеть. Остаток ухабистого пути он провёл в полудрёме, сонно наблюдая как шумный город сменяется небольшими поселениями, периодически просыпаясь от незнакомых звуков, сразу же вспоминая о Ван Чжи, а затем и о страже, сопровождающей их в этом путешествии. Ван Чжи выходит из повозки и уверенно приближается к клетке, держа в руках знакомую фиолетовую униформу. Это странно и неправильно. (Ван Чжи не должен прислуживать Дин Жуну.) — Хватит. Тебе ещё там не надоело? — спрашивает Ван Чжи вместо приветствия. Дин Жун может только моргнуть в ответ. Выражение лица Ван Чжи становится жёстче — но он не выглядит разочарованным, скорее раздражённым. Он подаёт знак одному из стражников, и тот отпирает замок. Дверь распахивается, и Дин Жун теперь может разглядеть лицо Ван Чжи более отчётливо — помехи в виде металлических прутьев больше нет. Дин Жун не торопится вставать. (Ван Чжи приказывает ему или разрешает? Почему это так важно?) — Разве ты не хочешь выйти? — Выйти? — Если желаешь остаться там, тогда ладно. Но тебе не разрешается ехать в повозке, пока не искупаешься, — с нетерпением в голосе заявляет Ван Чжи. Он отворачивается и идёт в сторону гостиницы, всё так же держа одежду в руках, и оставляя Дин Жуна наедине с собой. В конечном итоге, Дин Жун всё-таки покидает клетку. Он чувствует себя немного неловко, когда подходит к Цзя Кую, ждущему его у входа. Кажется, того искренне забавляет эта ситуация. Дин Жун ожидал увидеть на его лице отвращение или, может, настороженность, но ничего такого нет. — Третья комната наверху, — это всё, что произносит Цзя Куй. (Фиолетовая униформа лежит на кровати Дин Жуна, рядом с ней — его тайцзяньмао. Он нащупывает шпильку, когда одевается после мытья — она там, где и была раньше. Нашёл ли её Ван Чжи? Есть ли ему вообще до этого дело? Сколько его вещей тот привёз с собой в Хэтао? Дин Жуна внезапно охватывает невыносимое желание сейчас же увидеть Ван Чжи — ему необходимо столько рассказать, попросить прощения, объясниться и спросить, но свечи в соседней комнате уже погашены. Усталость прошедшей недели вскоре даёт о себе знать, и он, измождённый, наконец, засыпает. Ему снится колышущаяся степь, утопающая в серебряном свете полной луны.) *** На следующий день Дин Жун замечает, что клетка исчезла. Всё почти как раньше — Ван Чжи сидит в задней части повозки, Дин Жун справа от него, они фактически рядом, но между ними будто зияет необъятная пропасть, в которую он боится заглянуть, да и, как ему кажется, не имеет права заглядывать. (Ворот Ван Чжи чуть перекосился, и Дин Жун борется с желанием привычно протянуть руку и поправить его. Он не может понять, как Ван Чжи терпит их близость.) Ван Чжи милостиво сохранил ему жизнь, и в благодарность Дин Жун честно отвечает на общие вопросы — как много он знает об истории Хэтао, кто самые влиятельные чиновники в этом регионе, какой вид торговли самый прибыльный и какие преступления чаще всего совершаются. Если Ван Чжи желает притвориться, что ничего не произошло, кто такой Дин Жун, чтобы отказать ему в этом? (Но Дин Жун мог убить его. Дин Жун мог убить его. Это не та ошибка, которую они могут игнорировать. Подобное игнорировать невозможно.) Поэтому в следующий раз, ближе к вечеру, после того как Ван Чжи, задумавшись, кивает на очередной ответ, Дин Жун внезапно выпаливает: — Ты изменился. В этих словах нет того мягкого одобрения, с которым это произнёс Суй Чжоу. Напротив, это обвинение, упрёк и осуждение. Ты отказался от меня. Ты меня бросил. Предал меня. Ван Чжи подавляет инстинктивную вспышку гнева и желание огрызнуться в ответ. Он не хочет спорить с Дин Жуном, особенно на ровном месте. — Это свойственно людям. (И если кто и виноват в случившемся, то это Ван Чжи. И он готов нести за это ответ. Он прекрасно осознаёт, почему это произошло, и какие шаги вынужден был предпринять Дин Жун, чтобы сделать подобный выбор. Будь Ван Чжи проклят, если такой ничтожный человек, как он, осмелится возомнить себя настолько значимым, чтобы другие искренне желали взять на себя его вину. Дин Жун не заслуживает смерти из-за небрежности Ван Чжи.) Они молчат. Ван Чжи внимательно вглядывается в лицо Дин Жуна и еле сдерживает себя, чтобы не начать горько улыбаться. Это похоже на жестокую насмешку судьбы — после всего, что они пережили вместе, в конечном итоге взять и подвести друг друга. Так вопиюще неправильно. Насколько сильно ошибался Ван Чжи, определяя границы преданности Дин Жуна? На сколько именно? На сколько слов и ударов сердца? Он понимает, что ему жизненно необходим ответ, потому что даже сейчас, за пределами Запретного города, в котором они выросли, он всё ещё доверяет Дин Жуну. Ван Чжи всегда доверял ему. И это неоспоримый факт. («Пожалуйста, будь осторожен с этой любовью», — прошептал мальчишка три года назад.) — Я всё ещё полезен тебе, — в тишине осторожно проронил Дин Жун, в точности повторяя сказанную Ван Чжи фразу, когда тот пощадил его. — А ты продолжай нести чепуху и не будешь. Дин Жун не выглядит обеспокоенным этим высказыванием, напротив, он облизывает пересохшие губы, собираясь выразить несогласие: — Я… — Господин губернатор, — окликает снаружи Цзя Куй. Он как раз вернулся после разведки обстановки в городе. Внезапно лицо Ван Чжи озаряется лукавством, и Дин Жун настолько очарован этим зрелищем, что тут же забывает, что хотел сказать. Тот протягивает руку прямо над плечом Дин Жуна, чтобы приподнять деревянную перегородку. — Мы прибыли? Цзя Куй судорожно сглатывает, пытаясь найти ответ, и выражение Ван Чжи становится намного мягче, когда он замечает, насколько ярко сияют его глаза. — Подожди нас. Он захлопывает окошко, убирает руку, которая до этого находилась очень близко к челюсти Дин Жуна, и начинает распускать длинные завязки своей шапки. Дин Жун в недоумении наблюдает за ним, пока Ван Чжи не протягивает ему знакомую нефритовую шпильку и не наклоняет для удобства голову. Дин Жун без слов вставляет украшение в его пучок. — Ты тоже давай, — скидывая плащ, бросает Ван Чжи, указывая на тайцзяньмао Дин Жуна. — Пойдём вместе. Дин Жун тотчас снимает шапку и, пригнувшись, выходит из повозки. Они пока не достигли Хэтао — им осталось ещё, по крайней мере, четыре дня пути. Дин Жун внимательно смотрит на Ван Чжи, ожидая дальнейших указаний. Тот вскоре встаёт рядом с ним и смотрит на Цзя Куя. — Меня зовут Мо Чжи, и ты мой друг. Последние несколько месяцев Цзя Куй служил моей семье в качестве телохранителя, отбывая наказание за совершённое преступление, но теперь Его Величество помиловал его за примерное поведение и весомый вклад в развитие страны. Так что, теперь он свободен, — уверенно заключает Ван Чжи. (Ворох мыслей быстро проносится в голове Дин Жуна: кошмарное вымышленное имя Ван Чжи, это «друг», что бы оно не значило, и такие явные эмоции на лице Цзя Куя. Ван Чжи отпускает Цзя Куя.) — Ваше превосходительство… — Цзя Куй бросает взгляд на Дин Жуна, но Ван Чжи просто качает головой. — Всё в порядке. Обрадованный Цзя Куй складывает руки в жесте признательности — ладонь к кулаку напротив груди. — Если вы не против, пожалуйста, присоединяйтесь к моей семье за ужином. Ван Чжи, похоже, предвидел подобное, иначе зачем бы стал наряжаться в непривычный оранжевый халат? — Дин Жун, — глядя на него в упор, обратился Ван Чжи. — Идём только мы. Дин Жун колеблется лишь мгновение, прежде чем отвечает: — Да, господин. (Оставшееся небольшое расстояние до города они преодолевают пешком, без сопровождения стражников. Дин Жун на всякий случай запомнил лица каждого из отряда. Его не должно удивлять, что Ван Чжи осведомлён, куда переехала семья Цзя Куя после того, как Суй Чжоу доставил его в Северный двор, и что Ван Чжи спланировал их путешествие так, чтобы они проезжали мимо этого места. Но ему не по душе, что Ван Чжи просто отпустил человека, который был непосредственно связан с Западной оградой, пусть Цзя Куй и был порядочным мужчиной. Он не знает, что хуже — то, что Ван Чжи однажды тоже отошлёт Дин Жуна прочь, или что Ван Чжи удерживает его рядом, потому что считает врагом. Оба варианта являются прямыми следствиями выбора Дин Жуна; это то, чего должен хотеть Дин Жун, так как он всегда желает лучшего для Ван Чжи и прекрасно осознаёт, что не достоин его. И всё же, Дин Жун не прекращает безнадёжно мечтать. Ван Чжи идёт на шаг впереди него, чуть приподняв подбородок и сцепив руки за спиной.) *** Ван Чжи считает Юэ Линь самой красивой женщиной, которую когда-либо встречал. За исключением Драгоценной супруги Вань, конечно же. Дело не только в её внешности, но и в том, как она смотрит на своего мужа, словно Цзя Куй — её солнце, луна и звёзды. (Любовь не для слабаков. Она полюбила дезертира, а затем ей пришлось перебираться в незнакомое место и в одиночку растить их сына. Хоть Цзя Куй и присылал ей золото, но дом небогато обставлен, а она зарабатывает на жизнь шитьём). — Молодой господин Мо, — приветствует она Ван Чжи, падая на колени и прижимаясь лбом к земле. — Юэ Линь безмерно благодарна Вам за милосердие. Ван Чжи сразу же бросается помочь ей подняться, и волна обжигающего стыда разливается по всему телу, когда он замечает пятна грязи на её лавандовой юбке. — В этом нет необходимости. Мо Чжи сожалеет, что не смог вернуть Цзя Куя к семье раньше. Её глаза всё ещё покрасневшие, когда она смотрит в ответ. Ван Чжи не может понять, как относиться к тому, что кто-то плачет из-за него. Она делает глубокий вдох, всё ещё чуть дрожа, а затем зовёт своего сына: — А-Пин! Иди поприветствуй наших гостей. Ван Чжи и Дин Жун наблюдают, как мальчик пяти-шести лет выбегает из дома во двор. А-Пин, чуть надув губы, прижимается к отцу, а Цзя Куй бережно кладет руку на голову ребенка. — А-Пин, — снова подбадривает Юэ Линь, мягко подталкивая его вперёд. — Поприветствуй молодых господ Мо и Дина. Мальчик не поднимает головы: — Здравствуйте, дядюшки. Он дядюшка? Ван Чжи чувствует себя незаслуженно оскорблённым, особенно видя, как Цзя Куй еле сдерживает смех, а Дин Жун издаёт удивлённый возглас. Он не настолько старый! — Зови меня братиком, — поправляет Ван Чжи, вспоминая, что детей вроде Чэн-эра — большинство, когда такие как Дун-эр — исключения из правил. — Братик Мо, — послушно произносит А-Пин и снова прячется за родителей. Юэ Линь улыбается. — Вы, должно быть, устали во время путешествия. Мы с Цзя Куем приготовим ужин. А-Пин, иди покажи нашим уважаемым гостям, где они могут присесть отдохнуть. — Спасибо за гостеприимство, — благодарит Ван Чжи, и, мимолётно взглянув на Дин Жуна, следует за А-Пином в дом. *** Дин Жун не понимает, почему Ван Чжи не отсылает А-Пина обратно к родителям. Ребёнок пытается дотянуться до стола, но он слишком мал, поэтому Дин Жун просто сажает его себе на колени. Ван Чжи протягивает мальчику квадратный лист красной бумаги и начинает учить того складывать журавлика. Несколько первых шагов А-Пин выполняет довольно хорошо, но вот когда он приступает к складыванию крыльев, Ван Чжи приходит на помощь, спасая птицу. — Если тебе есть что сказать, говори, — Ван Чжи делает нужные загибы, а затем передаёт почти готовое изделие обратно мальчику. — Сложи ещё раз с обеих сторон… Дин Жуну не сразу доходит, что Ван Чжи намерен всё же закончить начатый ранее разговор. — Я не заслуживаю жизни. — Император чуть не погиб из-за тебя, — соглашается Ван Чжи. — Но разве в твоей власти выносить приговоры? «Ты — мой» остаётся невысказанным. Это эгоистичное алчное чувство, уродливое несмываемое пятно, которым он не намерен омрачать их и так хрупкую связь. Ван Чжи непросто получить что-то хорошее. Но ему разрешили взять Дин Жуна с собой… Его учили беречь и никогда не отпускать то, что для него по-настоящему важно… Единственная причина, по которой Дин Жун всё ещё жив — это Ван Чжи. (Ван Чжи не хочет, чтобы Дин Жун остался с ним только из благодарности или из-за чувства долга. Ему нужно, чтобы Дин Жун был рядом, потому что сам того желает и сам так решил. Ван Чжи жаждет, чтобы Дин Жун захотел его.) — Сложи наверх, — учит Ван Чжи, и А-Пин так и делает, формируя шею и хвост журавлика. (Сейчас Дин Жун выглядит таким непохожим на себя. Казалось бы, настолько опасный человек, вот так прямо и неподвижно сидит с взбудораженным и любопытным А-Пином на коленях. Жизнь и безопасность Ван Чжи всё так же в руках Дин Жуна. Ван Чжи никогда не будет бояться его.) Дин Жун не может набраться храбрости, чтобы сказать — он никогда не собирался предавать Ван Чжи. Всё равно тот скоро убедится, что совершил ошибку, что Дин Жун теперь бесполезный, лишний, а главное — помеха. Он должен помочь Ван Чжи понять, что тот зря подарил ему второй шанс. (Просто Дин Жун не хочет вводить его в заблуждение.) — Ваш покорный слуга глуп. — Ван Чжи не выглядит полностью удовлетворённым ответом, поэтому Дин Жун добавляет: — Я исправлюсь. Ван Чжи помещает журавлика между ними на стол, пронзительно глядя на него. — Правда? (Но если Ван Чжи действительно… действительно простил его, тогда Дин Жун должен позаботиться, чтобы тот не пожалел об этом решении.) — Обещаю. Ван Чжи тянется рукой, чтобы ущипнуть А-Пина за щёку, но глаза его не отрываются от Дин Жуна. — Хороший мальчик. *** Цзя Куй сопровождает их до конца пути, как всегда доводя работу до конца. Он не уходит, пока Ван Чжи не заселяется в свои новые покои, после того как другие чиновники устраивают песни и пляски, в попытке задобрить самого любимого евнуха Императора. (Когда Ван Чжи спросил, хочет ли Дин Жун жить отдельно теперь, когда они не связаны с Западной оградой, тот ответил, что да. Из-за разочарования, которое разлилось в его груди, Ван Чжи почувствовал себя глупо: он сам дал Дин Жуну право выбора, так что должен держать слово.) — Ты не останешься здесь переночевать? — спрашивает Ван Чжи у городских ворот. Цзя Куй отрицательно качает головой. — Чем быстрее я вернусь, тем лучше. Господин губернатор всё равно будет очень занят в ближайшие несколько дней, и я не хочу навязываться. В новом тёмно-синем халате, сшитом для него женой, Цзя Куй гораздо меньше смахивает на бывалого вояку. Он достаёт из-за пояса платок, расшитый бледно-розовыми и фиолетовыми орхидеями. — Юэ Линь надеется, что вы примете это. Ван Чжи забирает у него подарок. — Ты помогаешь мне, я помогаю тебе. Цзя Куй, если тебе что-то понадобится в будущем — дай мне знать. Цзя Куй усмехается. — Я буду иметь это в виду. Он смотрит на Дин Жуна, который слегка кивает головой, и Цзя Куй, кажется, испытывает облегчение, когда снова обращается к Ван Чжи: — Ваш покорный слуга желает вам успеха и триумфа. — Счастливого пути, — с улыбкой произносит Ван Чжи. Лошадь Цзя Куя фыркает, слегка дёргая поводья, и Цзя Куй ласково поглаживает её по шее. — Здесь на границе зимы более суровые. Одевайтесь потеплее, — он кланяется им обоим. — Берегите себя и друг друга, — Цзя Куй садится на коня. — До встречи! Они смотрят вслед, пока Цзя Куй не исчезает из виду. (На обратном пути в резиденцию Ван Чжи, на закате, когда торговцы сворачивают свои лавки, а предприниматели начинают закрывать свои заведения, любопытство Дин Жуна берёт верх: — Сейчас вы остались со мной наедине. Ван Чжи не выглядит особо раздражённым этим высказыванием, хотя, возможно, он просто немного подавлен уходом Цзя Куя. — Только не говори мне, что собрался напасть на меня в незнакомом городе посреди людного места. — Нет, господин. Он больше никогда не допустит подобного. Да и Ван Чжи не разрешил бы ему жить отдельно, если бы признавал малейшую возможность, что Дин Жун затеет подобное. Дин Жун не знает, чего хочет Ван Чжи. Когда они возвращаются в резиденцию, Ван Чжи сбрасывает свой плащ, и Дин Жун сразу же подхватывает его, и этого настолько знакомого действия оказывается достаточно, чтобы прогнать все тревоги текущего дня. В конце концов, Дин Жун был рядом ещё задолго до того, как к ним присоединился Цзя Куй. И вот теперь они снова вдвоём.) *** Следующие недели Дин Жун проводит работая практически отдельно от Ван Чжи. Пусть это новое отделение не обладает такой обширной информационной базой, как Западная ограда, Ван Чжи решил, что наличие дополнительных рычагов влияния никогда не будет лишним, и Дин Жун не может с этим не согласиться. Их агентурная сеть уже распространилась на север Хэтао, и теперь задача Дин Жуна — сделать её такой же эффективной, как столичная. Это немного затрудняется тем, что он не настолько свободно владеет ойратским языком, как, например, его начальник, но Дин Жун очень предан своему делу. (Он всё ещё полезен Ван Чжи. Он по-прежнему нужен.) Так проходит некоторое время, прежде чем Дин Жун получает возможность просто сесть и непринуждённо поговорить с Ван Чжи в его кабинете. Запланированные приёмы пищи — нововведение, которое он не считает особенно необходимым, но всё же приятно иметь повод просто побыть вдвоём, не испытывая такой острой нехватки времени, как во время расследования дела Ли Цзылуна. Небо затягивает серыми тучами. Дин Жун поспешно забегает в кабинет Ван Чжи, спасаясь от холода, и гадает, дойдёт ли снег до столицы. Внутри пахнет едой. Дин Жун захлопывает за собой дверь, и Ван Чжи тотчас поднимает взгляд от отчёта, который читал. Дин Жун всем сердцем надеется, что ему не показалось, что тот искренне рад его видеть. Он идёт к столу и садится напротив. На обед вонтоны. (Он не сомневается, что у Дун-эр всё хорошо. Наверняка Тан Фань и Суй Чжоу уже рассказали ей о его предательстве. Скорее всего, она ужасно разочарована.) — Как наши успехи? — Ван Чжи откладывает в сторону отчёт и берёт палочки для еды. — Нам всё ещё не хватает людей среди гражданских, — Дин Жун осторожно откусывает кусочек и уже в который раз поражается тому, насколько точно его начальник угадывает со временем — температура вонтонов как раз идеальная, чтобы сполна насладиться вкусом. Пусть они и не так хороши, как те, что готовила Дун-эр, но, наверное, это просто потому, что, когда готовит дорогой тебе человек — еда вкуснее. Ван Чжи кивает:  — Хорошо. Проверь дела о разбое и контрабанде за последние месяцы. Возможно, теперь, когда сбор урожая уже закончился, они не будут настолько активными, и мы сможем подготовиться. Дин Жун в замешательстве смотрит на него. Ван Чжи в ответ слегка улыбается и его глаза становятся похожи на два полумесяца. — Я в курсе, что тебе не особо нравится иметь дело с детьми. К тому же, именно я завербовал детей-попрошаек в столице. Не то, чтобы Дин Жун не любит детей, просто он не знает как правильно вести себя с ними. Дун-эр иногда кажется взрослее Тан Фаня, но и с ней он порой терялся в разговоре. — Цзя Пин? — Я не хочу, чтобы ты сбежал, — невозмутимо говорит Ван Чжи. (Сбежать? Дин Жун не покинет Ван Чжи до тех пор, пока тот нуждается в нём. Это самое малое, что он может сделать, чтобы хоть частично загладить вину. Но он всё же ожидает, что однажды Ван Чжи передумает насчёт прощения.) — Я бы не стал сбегать, — осторожно возражает Дин Жун. Ван Чжи задерживает на нём взгляд, который Дин Жун не успевает расшифровать, прежде чем тот наклоняет голову и продолжает есть. Остаток трапезы они проводят в неловком молчании. Когда Дин Жун уже начинает думать, что вот сейчас Ван Чжи его и выгонит, тот неспешно встаёт и берёт со стола деревянную коробку. (Чашка. Подделка, которую Император объявил подлинной. В конце концов, они не могут продолжать притворяться, что ничего не было.) Ван Чжи пододвигает её к нему. Перемирие, искупительный дар, некое возмещение. В груди у Дин Жуна завязывается тугой узел, когда он вспоминает, какой именно сегодня день. И он с болью осознаёт, что Ван Чжи тоже помнит. — Я даже не знаю, как выглядит трава на их могиле. — Я тоже, — тихо отзывается Ван Чжи. Он постукивает пальцами по краю коробки, печально улыбаясь, и Дин Жуну так хочется разгладить морщинку между его бровей. — Но мы можем навестить их в будущем. «Мы», — говорит Ван Чжи, всё ещё предлагая место рядом с собой, безопасное убежище, и в сердце Дин Жуна наконец-то расцветает надежда.