Глава 7
«Я понимаю, что ты уехал много месяцев назад, но Тан-дагэ и Суй-дагэ вспоминали за ужином о деле в Цзиане. Мы провели некоторое время в Тунчжоу, расследуя дело вместе с Пэй-шушу, и было так непривычно без твоего участия. Мы все скучаем по тебе, но только у меня хватило ума написать письмо! Уверена, ты не удивишься, что я теперь умею писать. Это было лишь самую малость сложнее, чем научиться побеждать тебя и Тан-дагэ в вэйци. Я понимаю, что мой почерк всё ещё не особо хорош, хотя я и знаю, как писать эти иероглифы».
(Будто Ван Чжи смутил бы такой пустяк, как неидеальный почерк юного гения.) Он открывает одну из упаковок с османтусовыми пирожными и откусывает, продолжая читать. Вторую он оставляет нетронутой, дабы позже отправить её вместе с ответом.«Тан-дагэ сказал, что ты не вернёшь Дин-гэгэ на его прежнюю должность, но Суй-дагэ не согласился. Тогда Тан-дагэ предложил поспорить на ещё одну домашнюю овечку. Тебе не кажется, что Тан-дагэ иногда бывает таким глупым? Я не знаю, где он собирается достать деньги, чтобы купить овечку, ведь даже с его новой зарплатой он всё проедает! Но Суй-дагэ, наверняка, простит ему, ведь он такой добрый».
Ван Чжи, конечно же, не раз был свидетелем их нелепого хождения вокруг друг друга. Дун-эр, скорее всего, уже рассказала им про красную нить судьбы.«Я в курсе, что сделал Дин-гэгэ. Но также знаю, что ты проявил к нему милосердие. Я очень жалею, что не смогла проводить тебя в день отъезда».
(Что лучше — чтобы тебя боялись или любили? Выросший во дворце, он не осознавал, что есть два варианта, между которыми можно выбирать. А если и догадывался, то не верил, что заслуживает последнего.)«Надеюсь, Ван-дагэ пришлёт мне немного сладостей! Суй-дагэ прекрасно готовит сытные блюда, но его десерты ещё не на столь высоком уровне. В свою очередь, если понадобится, Дун-эр обещает помогать тебе».
Дверь распахивается, и Ван Чжи, пойманный врасплох, пытается тут же спрятать письмо. Дин Жун привычно окидывает взглядом кабинет, замечая обёртки от конфет и смятый пергамент. — Ты же перебьёшь себе аппетит и потом не захочешь обедать. Ван Чжи бросает на него раздражённый взгляд, не желая перепираться из-за мелочей. — Сегодня я получил письмо. — От Тан Фаня, — предполагает Дин Жун. Сцепив перед собой руки, он пересекает комнату и подходит ближе. — От Дун-эр, — уточняет Ван Чжи, замечая, как тотчас исчезает угрюмое выражение на лице Дин Жуна. — Тебе настолько не по душе Тан Фань? — Нет, господин. Не похоже, что Дин Жун врёт, но и продолжать тот явно не намерен, так что Ван Чжи не задерживается на этом. -Дин-гэгэ, — практически поёт Ван Чжи, получая огромное удовольствие от вида мгновенно напрягшегося Дин Жуна. — Когда это ты успел так сблизиться с Дун-эр? (Кончики ушей Дин Жуна краснеют на глазах. Небеса, Ван Чжи хочет узнать, как ещё он может вызвать такую реакцию.) — Я не знал, что мы были близки. — Ты, должно быть, произвёл неизгладимое впечатление, когда навещал её. Дин Жун хочет возразить, потому что, на самом деле, Дун-эр просто провела весь день, болтая сама с собой, но Ван Чжи снова смотрит на него многозначительно, но в то же время неопределённо, и это заставляет Дин Жуна чувствовать головокружение под этим пристальным взглядом — Дин Жун даже не знает, в чём состоит его желание, он только хотел бы сделать Ван Чжи счастливым, но на лице Ван Чжи мелькает сомнение, сомнение, которое Дин Жун посеял в нём в тот момент, когда больше ничего не имело значения, сомнение, за которое Дин Жун хотел бы заплатить своей жизнью, но Ван Чжи отказался позволить ему это. Дин Жуну кажется, что он видит себя со стороны. Наблюдает, как он наклоняется к Ван Чжи, а тот поднимает лицо вверх. Время растягивается, и оба они словно боятся что этот момент разобьётся, как сдвинутая чайная чашка — чего хочет Ван Чжи, чего хочет Дин Жун, он скорее чувствует, чем видит, как поднимается и опускается грудь Ван Чжи, он почти ощущает вкус дыхания, срывающегося с губ Ван Чжи, или возможно, это лишь его собственная неуверенность — но в конечном итоге, не происходит ничего нового, потому что, всё, что делает Дин Жун — это тянется к уголку губ Ван Чжи, чтобы аккуратно смахнуть крошку, прежде чем снова выпрямиться. Всё успокаивается. (Что успокаивается? Его скачущие мысли? Гулкий стук его сердца? Его жалкое желание? Разве я не разбил твоё сердце? — это то, о чём Дин Жун никогда не спросит, потому что не хочет знать ответ.) Ван Чжи соскальзывает со своего места и протискивается к столу мимо Дин Жуна. — Если тебе нечего сообщить, можешь идти. Не похоже, чтобы у Дин Жуна оставался выбор. Он уходит, когда Ван Чжи начинает растирать чернила. ***«Дун-эр, Проследи за Сяо Чицзы и Сяо Ницю для меня. Убедись, что их и остальных детей всё ещё кормят и одевают в Хуаньи Лу. Как всегда, можешь отнести расходы на мой счёт. Скажи Тан Фаню, что он действительно должен вам с Суй Чжоу овечку. Будь здорова. Надеюсь, тебе понравятся печенья с османтусом.»
*** Следующее письмо приходит через две недели вместе с другим свёртком.«Ван-дагэ, Будь спокоен! Уюнь-гэгэ хорошо заботится о Сяо Ницю и остальных детях. Он говорит, что они очень сообразительны и ловки, так что, мне кажется, они многое переняли у тебя. Сладости были очень вкусные, но, к твоему сведенью, я не очень рада тому, что ты оставил меня самостоятельно объяснять Тан-дагэ и Суй-дагэ про иньюань хунсянь. Я подумаю о том, чтобы простить тебя, если пришлёшь мне ещё вкусностей. Тан-дагэ не очень-то верит в легенду, хотя кто, как не он, должен бы понимать, что если исключить невозможное, то то, что останется, и будет истиной, какой бы невероятной она ни казалась. Суй-дагэ спросил, почему я не последовала за своей нитью, чтобы найти своего суженого, раз я могу её видеть, но кто позаботится о нём, если я уйду? Нить — это направление, а не приказ. Я найду того, кого нужно, когда придёт время.»
(Не приказ. Но всё, что он умеет — это подчиняться.)«Кроме того, Тан-дагэ действительно не может себе позволить купить ещё овечку. Он попросил меня прислать его новую рукопись, но ничего страшного, если ты до сих пор злишься на него за то, что он не сдержал слово. Он этого заслуживает. Если есть ещё что-то, что Ван-дагэ хочет, чтобы сделала Дун-эр, то дай мне об этом знать!»
*** В один из дней Дин Жун говорит ему, что собирается должным образом использовать свой частный дом, и больше не будет обедать вместе с Ван Чжи. — Хорошо, — соглашается Ван Чжи. Он и не предполагал, что их завтрак этим утром будет последним. Вселенная находится в движении. Бесполезно просто сожалеть, что он не умеет ценить то, что имеет в данный момент; это не тот Ван Чжи, который штурмом взял императорский двор. Он должен действовать лучше. (Проблема в том, что это похоже на шаг назад.) Но это хорошее напоминание, учитывая, насколько комфортно он стал себя чувствовать. Ван Чжи не может воспринимать Дин Жуна как должное. В конце концов, они оба — просто слуги Его Величества, которые находятся в Хэтао ради дела. Он просто вдруг чувствует себя таким одиноким. На самом деле Дин Жун лишь наткнулся на книгу, когда прибирал вещи в кабинете начальника. Любовь с первого взгляда, написано Тан Фанем. Дин Жун пролистал несколько первых страниц и обнаружил, что Ван Чжи сделал пометки красными чернилами. Умом он понимает, что Ван Чжи не обязан рассказывать ему обо всём. Это не должно иметь для Дин Жуна такого значения, не должно так сильно ранить. Но как его заместитель, и не более того, Дин Жун задаётся вопросом, почему Ван Чжи думает, будто может позволить себе такую роскошь, как увлечение Тан Фаня за тысячу ли отсюда. Так что, Дин Жун делает первый шаг: им не нужно есть вместе по три раза каждый день. Даже если ему нравится проводить так время, нравится быть с Ван Чжи, Дин Жун должен в первую очередь воспринимать его как начальника командира. Дин Жун не забудет об их положении и их месте. ***«Дун-эр, Смотрите, чтобы шпионы не слишком расслаблялись. Так что можете прибегать к их услугам, учитывая, как сильно ты и Уюнь им помогли. Лягушка на дне колодца думает, что небо настолько велико, насколько она видит над своей головой. Я начинаю замечать намного больше нитей. Легенда, похоже, хорошо известна среди ойратских племён. Ты говорила, что всегда можешь увидеть связь между Тан Фанем и Суй Чжоу, но ты видела, что моя нить разорвана. В последнее время я задаюсь вопросом, может ли убеждённость человека быть столь сильной, что это влияет даже на то, как его видят другие. Оставайся в тепле и безопасности. Надеюсь, эти лепёшки с бобами придутся тебе по вкусу. Я пришлю обратно рукопись Тан Фаня в следующем письме.»
*** Это было первое дело о разбое, повлёкшее жертвы, с тех пор, как Ван Чжи сюда прибыл. Расследование привело их из города на вершину ближайшей горы. (Под глазами Дин Жуна тёмные круги, и Ван Чжи понимает, что его заместитель, вероятно, знал этих двух солдат.) Дин Жун поднимается на ноги, вытирает с рук грязь платком и комментирует следы, оставленные колёсами телеги и несколькими парами ног — как минимум, четверо человек было здесь во время стычки — но, к сожалению, Ван Чжи слушает его лишь в пол-уха. Потому что Дин Жун подходит к обрыву и смотрит вниз, как будто он не тот человек, который может упасть… — Ты так сильно хочешь уйти от меня? Дин Жун поворачивается, чтобы взглянуть на него, правильно взглянуть на него, своего командира, стоящего теперь рядом с ним, потому что он чувствует, что уже довольно давно не мог этого сделать, хотя и предоставляет отчёты Ван Чжи каждый день. — Куда я мог бы уйти? Ван Чжи думает, что Дин Жун подразумевает, что Ван Чжи всегда будет в состоянии найти его. Возможно, Ван Чжи никогда не доверился бы ему в столице. Но в этот головокружительный момент он осознаёт, что может быть достаточно смелым, чтобы позволить Дин Жуну уйти и не следовать за ним, если тот этого хочет. И это должно быть именно то, чего желает Дин Жун, потому что кто захотел бы остаться с Ван Чжи по собственной воле. (Подожди — думает Дин Жун, когда молчание Ван Чжи затягивается дольше, чем он ожидал. Подожди. Не важно, как сильно Дин Жун стремился к саморазрушению, не важно что он всё ещё не мог понять почему Ван Чжи не убил его сразу же, одно было безусловно: Ван Чжи выбрал его. Ван Чжи не может вынести потерю Дин Жуна, не важно, означает ли это, что ему нужны его способности, или он просто хочет видеть знакомое лицо так далеко от дома. Всё дело в том, что они никогда не любили с верой в то, что кто-то сможет полюбить их в ответ. Дин Жун разбил сердце Ван Чжи. Но вот Ван Чжи здесь, никогда не думающий о себе, не желающий удерживать Дин Жуна в Хэтао против его воли. Ван Чжи даёт такому слуге, как Дин Жун, свободу выбора.) Небеса. Дин Жун потерял так много времени. — Смотри под ноги, — наконец, говорит Ван Чжи, отворачиваясь. Дин Жун неотступно следует за ним с колотящимся в груди сердцем. *** Вопреки опасениям Ван Чжи, через несколько дней дело благополучно разрешается. Он предполагал, что бандиты могли обладать поддержкой какого-то высокопоставленного чиновника, или, что ещё хуже, семьи ойратского правителя, но они действовали самостоятельно и просто имели невежественную наглость убить солдат военного губернатора Хэтао. (Ван Чжи никогда не чувствовал себя обязанным лично отправлять письма семьям своих подчинённых, возможно, потому что предполагал, что родственники должны знать о рисках, связанных с их работой, а Дин Жун обычно решал все финансовые вопросы, но он приготовил бумагу и чернила для них. Сю Янь. Вэй Чжаожу. Возможно, из-за этого Ван Чжи не знал большинство своих служащих. Его любопытство и его привязанность проходят по тонкой грани. Но он пишет. Потому что ему не всё равно. Потому что он должен.) После того, как Дин Жун забирает груз, большая часть которого, к счастью, осталась цела и ещё может быть продана, владелец товара настаивает на том, чтобы пригласить их на ужин в знак своей благодарности — предложение, которое Ван Чжи принимает, потому что ему хочется, чтобы Дин Жун хорошо поел. (Ван Чжи довольно быстро обнаружил, что его собственный аппетит пропал вместе с компанией Дин Жуна.) Это мучительное мероприятие, если учесть, что Дин Жун неловко сидит напротив него, чтобы вместе поесть впервые за то время, что казалось годами, хотя возможно, это был всего лишь месяц. Но вино на границе намного крепче, чем то, к которому привык Ван Чжи в борделе Хуаньи, и оно поддерживает тёплую атмосферу, поэтому на сердце у него становится легче, а мысли слегка затуманиваются. (Достаточно, чтобы забыть. На какое-то время, он может забыть. Что он, неизбежно, должен дать Дин Жуну уйти.) Он не уверен, в какой момент его слова начинают звучать невнятно, и возможно, ему нужно больше беспокоиться о том, что он позволил себе дойти до такого уязвимого состояния в общественном месте, но с ним ничего не случится, пока Дин Жун здесь. Ван Чжи снова наполняет свою чашу, поднимая тост за хорошо выполненную работу. — Когда в жизни случается успех, празднуй от всей души. Не оставляй золотую чашу пустой, до встречи с луной. Он намеренно удерживает взгляд своего заместителя. Дин Жун поднимает свой кубок. — Небеса создали меня, должно быть, с какой-то целью. (Тебе не позволено умереть. Живи долго для меня. Даже когда ты не со мной.) Ван Чжи кивает, довольный. — Можно потратить тысячу золотых, но они вернутся обратно. Что-то промелькнуло на лице Дин Жуна, будто он сделал главный выбор в своей жизни, но какое решение мог он принять в этот приятный вечер с такой обильной едой и выпивкой? — Родные души заслуживают тысячи золотых, — говорит Дин Жун, и выражение его лица становится удивительно мягким. Ван Чжи хмурится — эти слова не являются следующей строчкой в поэме — и смотрит, как Дин Жун отставляет вино, чтобы что-то достать из-под отворота своего халата. Его губы не успевают за мыслями, чтобы потребовать объяснений, в то время как Дин Жун обходит стол, чтобы заменить шпильку в пучке Ван Чжи. — Дугун, — шепчет Дин Жун, возвращаясь к началу, к самому началу, потому что он никогда не забывал, как Ван Чжи выбрал доверить ему своё драгоценное сердце. — Ваш покорный слуга желает вам доброй ночи. Он кланяется и исчезает. Ван Чжи некоторое время сидит ошеломлённый, остатки ужина остывают перед ним на широком столе. Что за вид — неужели это действительно безжалостный командующий Западной Ограды, который, не моргнув и глазом, отправил на смерть столько чиновников? Он смотрит на подарок Цуй-мамы, лежащий теперь на столе, прежде чем медленно поднять руку, чтобы взять новую шпильку. Когда Дин Жун купил её? Как долго Дин Жун её хранил?.. Эта шпилька чуть богаче украшена, холодный металл имеет форму журавля в полёте. Два маленьких фиолетовых камня на месте глаз, и большой драгоценный камень на гребне головы. Взгляд Ван Чжи необъяснимо затуманивается. (Стражники, сопровождающие его до дома в этот вечер, не осмеливаются прокомментировать влажные дорожки на его щеках.) ***«Ван-дагэ, На самом деле, Тан-дагэ и Суй-дагэ собираются скоро пожениться, так что ты можешь привезти книгу обратно сам. Тан-дагэ втайне надеется, что ты приедешь, потому что ты его друг, но он не говорит этого прямо. Он сказал, что это не может считаться таким уж большим событием. Я говорила ему, что ты всё равно приедешь, потому что ты часть нашей семьи. Суй-дагэ со мной согласился, но он также сказал, что я не должна заставлять тебя вернуться. Не думаю, что мне вообще нужно тебя заставлять. Почему Ван-дагэ не захотел бы отпраздновать с нами? Мы с тобой могли бы готовить для них! Суй-дагэ нужно отдохнуть в такой день. Дин-гэгэ может помочь нам украшать дом. Я думаю, Тан-дагэ очень глупый, раз не верит, что ты захочешь приехать. Он снова смотрит на нас сверху вниз, будто мы дети!»
Строчки письма дальше становятся темнее, как будто Дун-эр на время остановилась, чтобы позже вернуться и закончить свежеприготовленными чернилами.«Я знаю, что есть люди, которые против их брака. Тан-дагэ говорил, что ему, возможно, придётся съехать, пока слухи не утихнут. Но те люди тоже глупы. Их убеждения делают их слепыми к намерениям Небес. Ван-дагэ, Дун-эр надеется, что ты тоже ещё раз осмотришься внимательнее. Мы надеемся, что ты и Дин-гэгэ в добром здравии и хорошем настроении!»
*** Вечером следующего дня Ван Чжи приходит в дом Дин Жуна с корзинкой в руках. Он одет в свой привычный красный халат с золотой вышивкой, на голове тайцзяньмао. И шпильки нигде не видно. Дин Жун заваривает им чай, извиняясь за свою занятость, перемещаясь между комнатой, где сидит Ван Чжи, и кухней, возвращаясь к давно отработанным движениям, чтобы разочарование не поглотило его заживо. Ван Чжи говорит о возможности вернуться в столицу, чтобы навестить Дун-эр и её маленькую странную семью, как о чём-то вроде заслуженного отпуска, и Дин Жун уже планирует поездку — сколько и каких именно людей придётся взять с собой в дорогу, кого оставить на замену, возможно, Дин Жун не поедет на всякий случай — когда Ван Чжи замолкает, оставив свою ещё полную чашку. Он запускает руку в корзинку, но достаёт оттуда не тарелку с закусками, как предполагает Дин Жун, а связку красных бумажных журавликов. Тот, что на самом верху, заметно отличается: его крылья явно были помяты, но Ван Чжи пытался это исправить. — Теперь это твой дом, — говорит он сквозь клубы пара от чая, расставляя журавликов на маленьком столике между ними и окидывая быстрым взглядом пустую комнату вокруг. (Ван Чжи имеет в виду, что его рукоделие каким-то образом символизирует «дом»?) Он встречается взглядом с Дин Жуном. — Когда ты купил эту шпильку? — тихо спрашивает Ван Чжи так, словно что-то громче, может его разрушить, и возможно, у него всё ещё болит голова после вчерашнего. Дин Жун больше не собирается причинять ему боль, поэтому отвечает вполголоса: — В одиннадцатом году правления Чэнхуа. Но что-то меняется в лице Ван Чжи, что-то такое яркое и разбивающее сердце, что Дин Жун больше не может продолжать смотреть на него. Его взгляд смущённо опускается в пол. (Солнечный свет, льющийся в окно, ловит отблеск чего-то красного.) Ван Чжи не делает ничего из того, к чему Дин Жун был готов Он поднимается с места и кланяется. — Я прошу у тебя прощения. Дин Жун поднимает глаза и пристально смотрит на него. На губах Ван Чжи мелькает намёк на улыбку, когда он снова выпрямляется. — Не заставляй меня повторяться. Я сильно тебя обидел, — он наклоняет голову, прежде чем уточнить. — В тот раз, когда ударил. — Вы не терпите ошибок, — инстинктивно цитирует его Дин Жун. — Вы даже никогда не пороли меня. — Помни об этом, — говорит Ван Чжи, но это не звучит, как угроза или даже как часть приказа. Он отворачивается, словно его это ранит, и он старается укрыться в себе от жестокости мира. — Я помогаю тебе, а ты помогаешь мне. Дин Жун, — он шепчет его имя, словно молится небесам, мягко и почтительно, как будто Дин Жун — не просто его подчинённый. — Этого мало. Возможно, мне придётся потратить всю свою следующую жизнь на помощь тебе. Дин Жун бросается к нему в смятении. — Не говори так. — Он сглатывает, не находя слов, как всегда с ним бывает, но Ван Чжи нужно услышать, как он говорит это, Ван Чжи нуждается в нём. — Пожалуйста, посмотри на меня. И Ван Чжи подчиняется. Медленно. Сквозь свои тёмные ресницы. Смотрит вверх. Поднимает руку к щеке Дин Жуна, но не осмеливается действительно прикоснуться к нему, словно сделав это, он убедится, что всё это лишь мучительный сон. (Крылья, чтобы оставить свой выбор позади. Свобода — это дар. Любовь — это роскошь для всех, кто ходит по этой грязной земле. Вера, надежда и любовь.) Дин Жун берёт его руку своей и прижимает к своему лицу (Это реальность. Это происходит. Вселенная движется и сводит их вместе.) — Я хотел, чтобы ты ненавидел меня, — признаётся Дин Жун, наконец-то, наконец-то, наконец-то, дыша с ним одним воздухом. — Вот почему я тебя предал. Я рассчитывал на это. — Как ты мог, — шепчет Ван Чжи, гладя большим пальцем под глазом Дин Жуна. — Неужели так невыносимо верить, что я могу заботиться о тебе до такой степени, когда предательство ничего не значит? — Твой покорный слуга… — Дин Жун прижимается щекой к тёплой ладони Ван Чжи. Он потерял достаточно времени. — Моя жизнь — твоя. Теперь я это знаю. Я здесь, всё ещё с тобой. Он сжимает руку, обнимающую его щеку, прежде чем отпустить её, чтобы коснуться талии Ван Чжи, и это похоже на возвращение домой — наклониться, прижаться теснее, позволить себе наконец обнять его и поверить, что он этого заслуживает. Ван Чжи хочет, чтобы он был жив. Ван Чжи хочет его. Ван Чжи такой милый и прекрасный в его объятиях. Ван Чжи так счастлив из-за него. Дин Жун слегка смеётся, сдавленными звуками, как будто ему всё ещё сложно в это поверить, но солнце никого не ждёт в своём путешествии по небу. Другой рукой он зажимает шов на плече Ван Чжи. Он снова разошёлся. — Командующий… — И это звучит как «ты дорог мне», как «это всегда был только ты», как «я выбираю тебя в этой жизни и во всех следующих». Как «я верю тебе больше, чем знаю, что с этим делать». — Мне нужно больше красной нити.*** Я не буду сожалеть о смерти, если встречу любовь всей своей жизни. Я не захочу бессмертия, если смогу быть с тобой влюблёнными птицами
