Healing the Hell

День поменялся местами с ночью. По истечении первой недели Ренгоку засыпал немногим раньше, чем солнце успевало полностью показаться из-за горизонта, а к концу второй и вовсе позабыл, как выглядит община при свете дня. Оставаться в стороне он не мог. И не только потому, что Аказа — пока ещё был в состоянии внятно изъясняться — ядовито заметил, что раз уж это он втянул его в это болото, то пусть сам и действует, а не перекладывает всё на других. Пусть сам берётся за катану и отрубает ему руку, чтобы проверить, что произойдёт с ней под прямыми лучами солнца. — Только тебе я и могу доверить это, Кёджуро, — глумился он, совершенно не сопротивляясь и радушно протягивая свою правую руку прямо под лезвие катаны, которую истребителю одолжили взамен его клинка ничирин. Солнце испепелило окровавленную конечность за считанные секунды, разметав чёрный прах по земле, а вместе с ним и одно из предположений Тамаё — что демон, в чьих жилах течёт нетипичная кровь, может быть устойчив к дневному светилу и сам об этом не подозревать. Или знать, но скрывать. — И ты позволишь им запятнать мою человечность? — в притворном ужасе издевался Аказа, поднимая на смех их следующий по списку пункт. — Это разве не противоречит твоим принципам, а? Когда попытка произвести повторное обращение в демона, после которой Ренгоку должен был вновь применить Чистилище, провалилась, никто этому особо не удивился. Как сказала госпожа Тамаё, этого следовало ожидать — то, что не даёт им сделать шаг вперёд в сторону обратной трансформации, не даёт и шагнуть назад к чистому демоническому началу. Это было ожидаемо, но попробовать тем не менее стоило. — Мы можем повторить этот эксперимент позже, — ничуть не расстроилась женщина. — Когда начнём применять яд и организм достаточно ослабнет. Возможно тогда инвазивные клетки демонической составляющей станут достаточно пассивными, чтобы мы могли оказать правильное воздействие на человеческую. Но прежде чем прибегать к яду, я бы хотела попробовать кое-что ещё. Ренгоку не мог оставаться в стороне ещё и потому, что он должен был знать — никто не перейдёт границу (только какую — плохо понимал сам). Именно поэтому просьбу Тамаё подождать снаружи, пока она будет беседовать с Аказой наедине, он воспринял в штыки. — Когда я сказала, что моя техника крови опасна для людей, это была не пустая угроза. Чтобы заставить кого-то раскрыть все тайны, я воздействую напрямую на мозг. Затем регенерация устраняет последствия этого эффекта. У людей такой способности нет. Пришлось отступить. А потом, когда выскочивший в коридор Юширо принялся чихвостить его за баранье упрямство, отступить ещё дальше — прямо на улицу. Там, чтобы занять себя хоть чем-то, он вызвался помочь одному демону почистить рыбу, которую затем тот собирался закоптить. Не для себя, разумеется. Сам он, как и все остальные демоны здесь, питался кровью. Очередное странное занятие, которыми в последние недели была полна жизнь Ренгоку, не принесло ни временного забытья, ни удовольствия, хотя при других обстоятельствах он бы, пожалуй, оценил в этом демоне интересного собеседника. Но обстоятельства не были другими. А Аказа ничего не скрывал. И тогда по его венам заструился яд. Понемногу, небольшими дозами со значительными интервалами между каждой, но с первой же процедуры Ренгоку захотелось вырвать из рук Тамаё иглу и больше никогда не подпускать эту женщину к Аказе. Сжавший его локоть Юширо вернул истребителя к реальности. К той реальности, где должен был существовать только Столп Пламени и его первостепенный долг, исполнить который он поклялся любыми способами. В этой реальности не было места для Ренгоку Кёджуро, у которого внутри всё сгорало и рушилось при виде мучений демона. Если печати Шинобу обездвиживали, а сплетённая из ветвей глицинии корзина подавляла силу и практически полностью изолировала окружающий мир от сидящего внутри заключённого, то яд, полученный из этого дерева, оказывал эффект совершенно иной. Жидкая отрава вздувала вены и корёжила тело. А что она творила с внутренними органами — страшно было представить. Даже задыхаясь до посинения, Аказа в первые дни умудрялся дробить собственные запястья, вырывая руки из-под намертво удерживающих пут, которыми его заранее сковали, чтобы он не причинил вред самому себе в попытках выпустить из себя яд. Сухожилия трещали, кости с зубодробительным хрустом ломались, всё вокруг было в багровых лужах. В такие моменты приходилось держать его вчетвером, и совершенно дикий взгляд налитых кровью и лезущих из орбит глаз отпечатался в сознании Ренгоку, кажется, до конца его дней. Этот же взгляд преследовал его теперь в зачастивших кошмарах. Просыпаясь, истребитель обнаруживал, что стискивает сбитое набок одеяло с такой силой, словно оно, несчастное, пыталось вырваться; что сердце бешено колотится в груди, а всё тело напряжено до ноющих мышц. Спал он теперь, к слову, в одной из свободных комнат на верхних ярусах пагоды. В крохотной каморке с окнами, закрытыми косыми деревянными решётками. Приходилось завешивать их, чтобы дневной свет не мешал добирать столь необходимые ему сейчас часы сна. Как жаль, что нельзя было с такой же лёгкостью завесить собственные эмоции. — Это точно его не убьёт? — раз, наверное, в сотый за всё время переспросил Ренгоку, наблюдая за тем, как Тамаё набирает в небольшой шприц новую дозу. — Не должно, — женщина не умела успокаивать, когда была сконцентрирована на работе. Сегодня наступила третья неделя их пребывания в Ёсино и двенадцатый день как яд медленно, но верно поступал в организм демона. Травя, ослабляя, подавляя. Вчера они снова попробовали провести процесс обращения и снова это ничего не дало. Кроме того, что давно впавший в коматозное состояние Аказа на некоторое время пришёл в себя, мутно оглядел всех присутствующих и успел еле слышно что-то пробормотать, прежде чем жёлтые зрачки закатились под веки. Где мама? Тогда Юширо, хмуря брови, повторил то, что его чуткое ухо уловило куда лучше, чем Ренгоку. И тогда же госпожа Тамаё сказала, что теперь имеет смысл повторить другой неудачный эксперимент. Теперь, когда глухая стена, за которой были погребены воспоминания о прошлой жизни, дала трещину. — Это последний раз, когда мы вводим яд, — добавила Тамаё, заметив выражение лица Ренгоку. — Надеюсь на это, по крайней мере. Если у Юширо и сейчас не получится пробиться в те воспоминания, будем продолжать. — У меня получится! — уверенно заявил мальчик, не желавший больше подводить свою госпожу. Несколько дней назад, когда им казалось, что организм уже достаточно ослаб, Юширо попытался проникнуть в самые недра спящего сознания и провёл рядом с Аказой полночи, не меньше. Периодически меняя печати или добавляя новые, а в остальное время просто сидя, не шелохнувшись и сосредоточенно всматриваясь в пространство перед собой. Ничего не добившись, он долго рассыпался в извинениях перед Тамаё, которая под конец уже устала повторять, что ничего страшного и в этом нет его вины. А вот на Ренгоку он после этого смотрел уже совсем по-другому. И когда истребитель поплёлся наверх, чтобы забыться в очередном тревожном сне, догнал его в одном из коридоров и, избегая смотреть в глаза, выпалил: «Знаю, что он этого всего вообще не хочет. Но… В общем, если вдруг тебе удастся его уговорить, то он может остаться с нами. Я поговорю с госпожой. Но не думаю, что она будет возражать. Мы о нём позаботимся». — Я на это очень рассчитываю, — с улыбкой откликнулась Тамаё. — Вчера мы наконец-то сдвинулись с мёртвой точки. Если удастся узнать, что на самом деле послужило причиной такой двойственности, это значительно ускорит процесс работы над лекарством. Аказа даже не дёрнулся, когда игла ушла под кожу, пуская тёмно-сиреневую нить ползти к сердцу. Он давно перестал хоть как-либо реагировать на эти манипуляции. А Ренгоку — в тусклом свете ламп, в холодных объятиях подвала — уже не первый раз чудилось, что он смотрит на давно остывший труп. И уже не первый раз он не мог удержаться от того, чтобы приложить ладонь к груди, которая даже не вздымалась, и убедиться, что где-то там всё ещё билось сердце. Измученно, медленно, неровно. Так, словно вот-вот угаснет. Мужчина посмотрел на Тамаё, убирающую шприц обратно в коробку, перевёл взгляд на сидящего напротив Юширо, готовящего свои печати. Никакого продолжения не будет. Если они и сейчас ничего не добьются, никакого продолжения не будет. Он заберёт Аказу и они покинут общину вдвоём. Он вернётся к Оякате-сама и объяснит ситуацию. Скажет, что это он виноват в том, что случилось, и уговорит, убедит, вымолит, если до этого дойдёт, ещё одну отсрочку и изучит вдоль и поперёк каждую рукопись в библиотеке у себя дома. О том, что Аказа после всего этого его наверное просто разорвёт на мелкие кусочки, он старался не думать. Разберётся с этим как-нибудь. — Так, это надолго, — предупредил Юширо, цепляя печати на демона, по одной на каждую область — сердечную, горловую и теменную. — Мне придётся снова пробираться через отрезок его демонической жизни, а он, зараза, долго жил. Наберись терпения и не дёргай меня, пожалуйста, как в прошлый раз. Последнее, конечно же, было обращено только к Ренгоку, вызвав у того внутренний протест, потому что никого он не дёргал. Всего лишь задал несколько вопросов в перерывах, пока Юширо занимался печатями. — Или иди погуляй пока. — Я останусь. Пожав плечами, мол, как знаешь, Юширо уставился прямо на него своими бледными змеиными глазами. Истребителю понадобилось какое-то время, чтобы понять, что демон ничего не собирался ему больше говорить. И что он его сейчас даже вряд ли видел, впав в транс. Ренгоку опустил голову, решив, что не отведёт от Аказы взгляда, пока это всё не закончится. Протянув левую руку, он взялся за безвольную ладонь. Неизвестно, чувствовал ли сейчас демон хоть что-либо, слышал ли, что происходит вокруг, осознавал ли. Но на тот случай, если всё-таки да…

***

Юширо не преувеличил. Здесь не было окон и часов, а поэтому ожидание растянулось — по ощущениям — на целую вечность. Тамаё несколько раз уходила куда-то, но Ренгоку не интересовался. Помимо Аказы, у неё было море других дел, он это прекрасно понимал. Главное, что возвращалась женщина неизменно с пустыми руками. Столп опасался, как бы она не решила помочь своему подопечному ускорить процесс очередной дозой яда. Тем более что если судить по опыту предыдущих дней, время очередной инъекции было уже на носу. Или оно уже давно прошло? Сложно сказать. Всё вокруг словно застыло, а Ренгоку будто очутился в разграбленной мастерской скульптора, где из всех творений хозяина остались только три. Но вот лицо зеленоволосой скульптуры поменялось. Или это произошло раньше, просто истребитель упустил этот момент? Юширо усиленно хмурился, словно его единственной целью было свести брови как можно ближе друг к другу. Сузившиеся зрачки дёргались, как если бы мальчик пытался уследить за стремительно мелькающими перед ним картинками. Из-под приоткрывшихся губ показались острые клыки. Не успел Ренгоку одёрнуть себя от первого порыва спросить, что случилось, на тот случай, если Юширо уже покинул чужое сознание, как резкая боль выбила все эти не успевшие сформироваться мысли из его головы. — Всё, хватит! — Столп наклонился вперёд и потянулся свободной рукой к мальчишке напротив. Он ослушался просьбы не вмешиваться вовсе не потому, что тёмно-синие пальцы всё сильнее и сильнее сжимали его ладонь и казалось, что ещё немного, и кисть будет просто всмятку. А потому, что из широко распахнутых и направленных в потолок жёлтых глаз по пугающе спокойному лицу текли слёзы. — Тихо, — возникшая рядом Тамаё пресекла попытку растормошить своего помощника. — Он уже должен был увидеть всё, что нужно, — одновременно от боли и разрастающейся со скоростью лесного пожара тревоги прошипел истребитель, помогая Тамаё высвободить свою ладонь из мёртвой хватки демона. — Юширо обязательно остановится сразу, как только это произойдёт. Доверься ему. Довериться? Причём тут доверие, хотелось ему спросить. Речь ведь совсем не об этом. Но он промолчал — пускай мальчик доводит своё дело до конца сейчас, потому что ещё одной попытки не будет. Ренгоку отвернулся от женщины и перебрался выше, к изголовью, беря всё такое же отрешённое лицо в свои руки и большими пальцами аккуратно вытирая слёзы. Он попытался заглянуть демону в глаза, но не увидел в них ничего — ни страха, ни боли, ни осмысленности. Только бездонная пустота, в глубинах которой нечто жуткое разворачивало свои кольца, чтобы подняться на поверхность и поглотить всё на своём пути. И у этого нечто оказалось имя. И лицо. И история, которую взволнованный Юширо поведал Ренгоку и госпоже Тамаё позже, когда ночь уступала свои права расцветающему на небе утру. Первое утро за две недели, когда Ренгоку застал полноценный рассвет.