Между Ветром и Водой

Доверься мне больше, чем самым красивым словам Для правды нет форм, для нее не возводят ашрам Удел всех исканий — однажды почувствовать свет Забыв обо всем, чего больше нет © Магелланово облако — Аксиома В жизни Гаары, помимо вечной бессонницы и сложных отношений с полнолунием, была ещё масса проблем. Ну так, по мелочи. Нескончаемые дебаты с советниками-джонинами и почти мумифицировавшимися старейшинами, бюрократия, угроза войны, угроза голода, угроза засухи, внутренние враги, внешние враги, бюджет, много миссий, мало миссий, вода, отсутствие воды, песок, песок, песок везде, ядовитый-мать-его-песок, даймё, старейшины, дети старейшин, чокнутые ненавистники, чокнутые поклонницы, маячащая исключительно в головах стариков женитьба в двадцать, снова прилипшая к столу кружка с высохшим в ней чаем и снова загрустившая в углу кабинета пальма — он, конечно же, напрочь забыл о поливе в отсутствие Нами… И это было нормально. Четыре года назад он ясно осознавал, что стоит за высоким званием Каге, и, превращая себя в безотказную функцию на службе у деревни, не колебался. С тех пор что бы он ни делал, он делал это, думая о Суне; не отрывался от дел раньше полуночи, если отрывался вообще, а возвращался на рабочее место не позднее рассвета. И никогда не мечтал о том, что будет иначе. Но сегодня через три минуты после официального окончания рабочего дня кабинет Казекаге уже был заперт на все замки и печати, а Гаары там и след простыл. К благу селения этот поступок не имел ни малейшего отношения. Подняться по лестнице и постучать в дверь Нами на глазах у прохожих и патрульных он не мог. Как не мог обнять её на пороге, а потом войти и остаться. Поэтому Гаара воспользовался лучшим из доступных методов: точно в условленное время шуншином оказался прямо у входной двери — прямо внутри квартиры. Нами ждала. Увидев его, она шагнула навстречу с широкой улыбкой и… остановилась, сцепив руки перед собой. — Добрый вечер. — Добрый. — Гаара скрестил руки на груди, не найдя, куда ещё их деть. А потом запоздало сообразил, что по традиции Ветра в гости не приходят без подарка — то есть так, как пришёл он. — Разувайся, пойдём на кухню, — позвала Нами и подтолкнула к нему розовые тапочки, застенчиво пояснив: — Вот. Других у меня нет. Гаара, ужасно недовольный собой, механически расстегнул сандалии, влез в предложенные тапки и решил, что избавится от них в ближайшее время. Если бы эти тапки были насекомыми, то определённо очень ядовитыми. При ходьбе их чудовищно розовые пушистые носы назойливо мелькали перед глазами, из-за чего хотелось делать шаги помельче. Благо далеко идти не пришлось. — Извини, — затараторила Нами, указывая ему на стул у окна и принимаясь хлопотать вокруг кухонных шкафчиков, — я не успела закончить с готовкой, в теплицу вызывали. Мне нужно ещё минут двадцать. Сделаю пока чай, ты не против? Садиться Гаара не стал. Предложение выпить чаю обдумал со всей ответственностью и кивнул неопределённо — ни да, ни нет. Его вниманием завладело нечто другое — свивающийся колечком кончик косы, который качался из стороны в сторону, вторя движениям Нами. Она кружила по кухне, выдвигая ящики, открывая дверцы, доставая пакетик с чаем, пакетик с травами, ставя чайник и одновременно успевая что-то помешивать в сковородке на плите. Стремительная и неуловимая, как поток воды. Подол домашнего серо-голубого «кимоно» целомудренно колыхался ниже колена. Но одежда, явно задуманная, как очень скромная — грубоватой ткани, свободного кроя, с широким поясом, плотно обхватывающим талию, — на деле подчёркивала тонкий девичий силуэт, а чуть расходящиеся внизу полы приоткрывали стройные ноги. Даже безумные розовые тапки, такие же, как у него, Нами странным образом украшали. — Тебе не хватает на нормальные тапочки? — аккуратно осведомился Гаара, глядя на них. — Может быть, зарплату поднять? Итак, он завёл с ней светский разговор о тапках. — Зарплату… — повторила Нами, застыв на месте с открытым ртом и удивлённо поднятыми бровями. — На тапочки? — Она окинула его взглядом с ног до головы, громко фыркнула и расхохоталась. А ведь он просто пытался быть милым. Правда, понятия не имел, как это делается. Но Нами, похоже, и так всё понравилось: Гаара впервые слышал и видел, чтобы она так заливисто и искренне смеялась, кусая губы в попытках остановиться и утирая выступающие на глазах слёзы. Некстати вспомнилась девушка, которая хохотала в кафе за соседним столиком, пока Гаара тщетно старался стать попроще и наладить диалог со своей тогдашней спутницей, Акеми, чтобы не лицезреть её неловкую приклеенную улыбку. Он и не думал, что ему под силу заставить кого-то так смеяться. — Ой, нет, Гаара. Спасибо, но не стоит! — проговорила Нами, восстановив дыхание. — Просто сними это недоразумение. Я же так, приличия ради предложила надеть. Мне их один хитрый старичок на рынке вместо сдачи подсунул. Но я сама дома босиком хожу, пол чистый. Так что сними, ладно? — Она скинула свои тапки, подавая пример. Гаара молча вылез из своих, завороженно рассматривая босые ступни Нами, узкие и аккуратные. — Ну что, так лучше? Нами сделала пару шагов к нему. Она ставила одну ногу ровно перед другой и плавно перекатывалась с пятки на носок. На правой ступне Гаара заметил мозоль. Наверное, у неё неудобные сандалии, подумал он. Или в них забивается песок. Словом ей надо подобрать более закрытую обувь и более мягкую. — Без тапок лучше? — повторила Нами чуть тише. Он оторвался от созерцания её ног и кивнул, смутно догадываясь, что соглашается не совсем с тем, о чём она спрашивает. — Хорошо. Вот, чай сделала, как обычно. Перед ним с негромким стуком приземлилась кружка душистого чая, от которой повеяло травами и атмосферой поздних вечеров в Резиденции с кипами документов и долгими беседами. Но приятное воспоминание некстати перебили мысли о дурацких забытых гостинцах. Гаара ногой затолкал тапки за холодильник и нахмурился. Вернуться бы ненадолго назад во времени, купить хотя бы сладости к чаю. Мысль о собственной безалаберности вызывала острую досаду. Безалаберность теперь сопутствовала ему во всём. То и дело Гаара прерывал работу и зависал в раздумьях, которые беспорядочно метались от Нами к налогам, потом к пойманному шпиону и расследованию Канкуро и снова возвращались к Нами. Как он должен поступать дальше? Как он должен себя чувствовать? Как вести? Что говорить? Как вообще сближаться с другим человеком настолько? В теплице на рассвете всё казалось легко. Рассвет вообще имеет свойство внушать надежду и веру в лучшее. В душном же кабинете после двух суток беспробудного сна картина выглядела намного запутаннее. Гаара никогда не раздумывал над тем, как устроены так называемые отношения и откуда берутся. В глубине души он смутно полагал, что у людей всё устраивается как-то само собой, стоит им произнести или подумать слово «люблю». Однако ничего само собой не устраивалось. Гаара хотел бы пригласить её на прогулку. Или в «Овария». Или в любое другое место. Выйти вместе с работы и пройтись по Суне. Ведь так — так ведь? — поступил бы обычный нормальный мужчина в обычной нормальной паре. Так бы и он поступил, будь всё иначе… Но иначе не было. Хоть его и прозвали песчаным принцем, на деле он был бесконечно далёк от того сказочного образа, которым, как он выяснил, грезят девушки. Ему нечего было предложить Нами, кроме кабинета в Резиденции и пустоши вокруг Суны — того единственного, что по-настоящему ему принадлежало. У него не было даже места, которое он искренне называл бы домом. Политические перспективы? Для Казекаге и джинчуурики-чужестранки-инкогнито и они выглядели нерадужно. А если прибавить нездоровый интерес старейшин к Нами, оппозицию, Акацуки… Да как ни посмотри, выходило, что время самое неудачное для того, чтобы заново обнаружить у себя сердце, открыть его и позволить другому человеку занять там всё место. Только вот это уже случилось. Гаара думал бы ещё неделю, а, может, и месяц. Возможно, написал бы список всех «за» и «против» или нарисовал график. Снова ушёл бы в своё убежище, чтобы не сойти с ума от захлёстывающих чувств и их оглушительного спора с разумом. Но всё это было бегством, а сбегать Гаара не привык. Поэтому он встретился со своей «проблемой» лицом к лицу и… застыл соляным столбом, забыв все слова и зная одно: что хочет сделать шаг — шаг навстречу, вперёд, несмотря на все «но». А какой — понятия не имел. Он не понимал, что за правила действуют в этом недоступном для него мире, где люди по собственному желанию находятся друг к другу так близко, как недавно были они с Нами. Как сказать ей, что он хотел бы повторить тот поцелуй? И не один раз если можно. Все эти противоречия уничтожали Гаару изнутри, пока Нами не разбила их одним простым вопросом. Так и вышло, что теперь он стоял, подпирая шкаф. Помочь с готовкой Нами не позволила — сказала, что хочет сделать всё сама. И добавила ещё: «Для тебя. Пожалуйста». Гаара открыл рот, чтобы поспорить, но аргументов, которые могли бы противостоять её взгляду, не нашлось. Осталось наблюдать. Наблюдать за ней было как всегда занятно. На кухне Нами делала всё с той же самоотдачей, с какой осваивала новые техники. Методично нарезала яркие разноцветные овощи, быстро споласкивала руки, смешивала ингредиенты для соуса, сверяясь с записями в блокноте и успевая мимоходом заглянуть под крышку сковороды. Прерывалась иногда, чтобы плавно повести плечом, отбрасывая назад косу. И всё это в каком-то своём ритме, словно внутри у неё звучала музыка. Ставни на окнах были предусмотрительно закрыты, шторы задёрнуты; тайную нишу, соединявшую квартиру Нами с соседней, давно заделали стараниями Канкуро; свою чакру Гаара тщательно скрыл. Подсмотреть за ними могли теперь разве что сонные тени, рассеянно блуждавшие по комнате. Тишина и безмятежность, надёжно запечатанные в тонкой скорлупке стен, принадлежали только им. Они остались по-настоящему вдвоём. Наедине. Наверное, поэтому в воздухе неуловимым солнечным зайчиком витала нервная, волнующая неловкость. Если бы не эта неловкость и не вспыхивающие ни с того ни с сего уши Нами, которые она потирала то плечом, то тыльной стороной запястья, Гаара решил бы, что безумная ночь и утро в теплице ему привиделись. Так всё-таки, что он должен делать? Как намекнуть, что ему хотелось бы обнять её? Здравый смысл подсказывал, что о таких вещах не договариваются и не спрашивают, а ждут некоего волшебного «подходящего момента». Но как отличить его от неподходящего? Гаара хмуро потёр лоб, ощущая себя беспомощным жучком, попавшим в песчаную бурю. Роль Каге с её местами дурным, зато чётким регламентом осталась за пределами этой квартиры и ждала вместе со скинутым хаори на спинке кресла в кабинете. Прямо сейчас отношения мира шиноби не значили ничего. Здесь силу и власть обрели отношения человеческие. Как шиноби Гаара был могуществен и уверен в себе, а как человек… Как человек он состоял, кажется, из одних сплошных слабых мест, несовершенств, острых краёв и плохо замаскированных дыр. И теперь очень хорошо видел разницу. Настолько же неуместно и беспомощно он чувствовал себя только однажды — три года назад, когда на пару с Канкуро топтался в гостиной Темари. Сестра в это время была занята тем, что беспощадно рубила луковицу на огромные кривые куски. А когда они втроём впервые сели за один стол по собственному желанию, и когда они с Канкуро усердно хрустели недоваренным луком в супе, чтобы не огорчить Темари, Гаара впервые осознал, что он этим двоим брат. Не номинально — по-настоящему. Родной брат и часть маленькой семьи. Теперь ситуация осложнилась новой вводной: он впервые осознал себя мужчиной. Не воином, не шиноби, не Каге — мужчиной рядом с девушкой, к которой его притягивало во всех возможных смыслах. И тут-то начинались пробелы и проблемы. Он ведь должен был ухаживать за ней, не так ли? Ну, хотя бы попытаться. Или это делают до поцелуя? А после что? Следовало принести что-то в подарок, а он притащился с пустыми руками, забыв об этикете… Об этом уже поздно было сожалеть. Он ощущал необходимость сделать для неё что-то хорошее, хотя бы помочь с готовкой. Но она не позволяла… О Ками. Ещё он заразился от неё привычкой постоянно поминать Ками. Поистине, подписать мирное соглашение с другой деревней, попутно захоронив в песке небольшую вражескую армию, для него было бы значительно проще, чем провести двадцать минут у девушки в гостях. В замешательство приводили даже собственные мысли: чем дольше Гаара наблюдал за Нами, тем сильнее они отклонялись от рационального русла и утекали в малознакомом направлении. И вот уже до мурашек захотелось прервать процесс готовки. Перехватить тонкую кисть, потянувшуюся включить воду, обвести языком запачканные в соусе пальцы и увидеть, как широко распахнутся светлые глаза и отразят бесхитростное удивление, перед тем как он поцелует её губы. Нами ведь удивится, верно? Наверняка решит, что он шпион под хенге. Потому что «Гаара себя так не ведёт». Не вёл, не ведёт… но не прочь попробовать. А можно обнять её со спины и поцеловать ухо, выглядывающее из-под волос и мило розовеющее заодно со щеками. Или перекинуть растрёпанную косу через плечо, сдвинуть в сторону ворот кимоно и прижаться губами к изгибу шеи? Как она на такое отреагирует? Может, не будет против? Может быть, ей понравится?.. Гаара беспокойно побарабанил пальцами по столешнице, силясь отвлечься от захватывающего потока фантазий. Безделье плохо на него влияло. — Что такое? — обернулась Нами. — Красиво. — А? — Я говорю, что ты красивая, — чётко и раздельно произнёс он. Для первого в жизни комплимента прозвучало неплохо. Лучше, чем вопрос о тапках. — А… Эм… Ты тоже. — Хорошо, но мне казалось, что отвечают обычно немного иначе. — В смысле нет, не тоже… То есть да, но… Да хвостатые демоны, ты специально, перестань! — Нами зажмурилась и отвернулась, сердито тряхнув головой, но за стуком лопатки о сковородку Гаара расслышал тихое «Спасибо…». Её уши забавно покраснели, и вместе с этим его желание прикоснуться к ней стало совершенно нестерпимым. — Слушай… Тебе не нравится чай? — Нами снова повернулась и смотрела на него, гипнотически медленно вытирая руки зелёным полотенцем в горошек. «Чай? А чай тут при чём?» — Нет. Чай очень хороший. — А ты вот немного… странный. Что-то не так? — Я думал о том, что совсем не умею ходить в гости, — проронил Гаара, опять вспомнив промах с подарком. — Я тоже. — Нами сжала цветастую ткань в руках. — Но ты не в гостях. Он вопросительно склонил голову набок. — Дома. Я имею в виду не «чувствуй себя как дома». — Она перекинула полотенце через плечо и изобразила пальцами в воздухе кавычки. — А просто, ну… Это твой дом. Можешь вести себя как обычно и делать, что хочешь. Хочешь — поработай, но лучше отдохни. Уже почти всё готово, скоро ужин. Если, конечно, ты не против. Может, я всё неправильно делаю и вообще… Странное что-то говорю, да? Я просто не знаю, как… — Нет. Всё хорошо, Нами. «Всё правильно. Я даже не знал, как сильно мне хотелось именно этого», — собирался сказать Гаара, но почти готовый ужин перебил его, зашипев с явным намерением пригореть. Нами схватила миску с соусом, с грохотом откинула крышку и одним махом вылила густую жидкость в сковороду. Вообще-то добавлять его следовало постепенно, но кого это интересовало теперь, когда по кухне поплыли пряные запахи специй, смешанные с ароматом поджаренных овощей и мяса? — Так, кажется, всё, — объявила Нами и достала из ящика палочки, собираясь попробовать блюдо на готовность. И замерла под пристальным взглядом, который Гаара и не собирался отводить. А потом кивнула на зажатый в палочках кусочек мяса, наивно решив, что Гаара хочет именно его. — Хочешь попробовать? — Хочу. Не отрывая взгляда от её лица, он подошёл и осторожно взял губами протянутое угощение. Медленно прожевал, кивнул. Готово. Ароматно, жгуче. Небольшой перебор со специями, но… — Очень вкусно. — Не слишком остро? — Нет. Лучше, чем в «Овария». — Шутить изволишь? — нахохлилась Нами. — Нет. Я же не умею. — Гаара снова прислонился плечом к стене, скрывая улыбку в кружке с чаем: прибавляющий в яркости румянец, распространившийся теперь и на её лицо, смотрелся очаровательно. Нами никогда раньше так не краснела. Интересно, этот процесс имеет крайнюю точку? — У Темари училась? — У Темари училась, на Канкуро тренировалась, или вроде того, — хмыкнула она и отвернулась к плите, чтобы её выключить. — Канкуро, к слову, не повезло. Он после ужина искал спасения в холодильнике и называл меня братоубийцей. Зато потом объяснил, как правильно обращаться со специями, и я… Гаара? Гаара был в курсе, что брат частенько общается с Нами, приходит в гости, называет её младшей сестрой. Он не имел ничего против. И всё-таки сейчас упоминание Канкуро зацепило какую-то тёмную струну внутри. Не сильно, но достаточно, чтобы мгновенно определиться со своими желаниями и тем самым «подходящим моментом». Плавным движением он оказался возле Нами, развернул её к себе и, обхватив ладонями лицо, прильнул к приоткрытым в замешательстве губам. Она вздрогнула, хотела что-то сказать… и обняла его, не обращая внимания на лопатку и палочки, со стуком полетевшие на пол, и ответила на поцелуй так же, как в теплице. Сердце ускорилось, застучало в висках радостью. Ну как? Как можно одновременно быть в здравом уме, знать о нём всё и, тем не менее, любить? Гаара искал, почти требовал новых подтверждений того, что всё происходит взаправду, и с лихвой находил их в пылкой отзывчивости её губ и нежности рук. Наверное, она всё же не в себе. Да они оба не в себе. И это именно то, что надо. Рот немного жгло от специй, и, поддавшись внезапно родившейся внутри жажде экспериментов, Гаара провёл кончиком языка по губам Нами — осторожно, только спрашивая разрешения попробовать. И мысленно улыбнулся, когда она с готовностью ответила тем же, разделяя с ним и горячий пряный вкус и новую, до дрожи откровенную ласку, которая оказалась так хороша, что от неё закружилась голова, а реальность смазалась и поплыла, точно пустынный горизонт в полдень. Прервал их явственный запах горелого — Нами не успела выключить плиту. Она отстранилась, легонько надавив ладонями Гааре на грудь, лукаво сверкнула потемневшими глазами из-под ресниц и бросилась спасать ужин. Гаара сдержал разочарованный вздох и потянулся к верхним шкафчикам за тарелками. — А говоришь не остро, — заметила Нами, орудуя новой лопаткой в сковородке. — Я же перестаралась со специями. — Как узнала? — спросил Гаара. — Ты ведь не пробовала. Нами поперхнулась и опять стала алого цвета. Пожалуй, она была права: он смущал её специально. И Канкуро тоже был прав: вызывать такую реакцию приятно. Пожалуй, они с братом похожи сильнее, чем казалось раньше. — Мне нравится, — сжалился он. — Оставь, пожалуйста. Я люблю острое. — Гаара… Ты не подумай, — серьёзно сказала Нами вдруг. — Канкуро. Он просто на ужин иногда приходит и поболтать. Мы дружим. У него девушка есть. Я не… Он покачал головой и протянул ей тарелки. — Я не думаю ничего плохого. Просто ты сама сказала делать, что хочу. Я так и сделал.

***

— Вкусно, Нами. Очень вкусно, спасибо тебе. Хотелось благодарить и благодарить. За приглашение, шутя разрешившее его сложные метания, за заботу, за самый вкусный в его жизни ужин. За то, что маленькая казённая квартира, приютившая их счастье, утопала в тёплом свете и ароматах домашней еды. За то, что на душе был мир, в голове — тишина, а в теле — сладкое звенящее напряжение. За неё саму и не сходящую с её лица улыбку. Слова звучали отвратительно блекло по сравнению с тем, что он чувствовал, но Гаара честно старался. — Правда-правда понравилось? — Даю слово Казекаге. И Нами расцвела в новой улыбке, какой он ещё не видел. Вечер был чудесным ровно до следующей заминки, когда они, домыв посуду, опять уставились друг на друга. На работе-то никогда не возникало вопроса, чем бы заняться. А тут… По взгляду Нами Гаара понимал, что она разделяет его мысли: неужели теперь всё общение будет состоять из поцелуев и странных пауз между? А как же всё остальное, что их связывало? — Ну, ты, может, хочешь… Диван вот… — неуверенно махнула Нами рукой в сторону бежевого диванчика. Гаара покосился в указанном направлении и на всякий случай не шелохнулся, ожидая продолжения, поскольку собственное воображение породило чересчур смелые ответы на вопрос «Что она имеет в виду?». — Там удобно, можешь поработать, — поторопилась внести ясность Нами. — Ты же принёс документы, я в коридоре видела. Могу помочь. Точно. Поработать. Он поспешно ухватился за знакомое понятие, а две папки срочных договоров удачно подошли на роль спасательного отряда. — Хорошая идея. — Устраивайся. — Нами передала ему документы и опустилась рядом, сдержанно сложив руки на коленях. Словно это вовсе не она недавно отвечала на его поцелуи так, что перехватывало дыхание. — Давай мне вторую папку. За следующие очень долгие пять минут Гаара прочёл один абзац и ничего не понял. Он потёр лоб и перевёл взгляд на Нами, которая тоже изображала погружённость в текст. Нет, это всё малодушный бред. Он отложил папку на столик. — К демонам документы, Нами. Иди сюда. Пожалуйста. Я скучал по тебе, хочу поговорить. Как же хорошо, что она откликнулась именно так — без сомнений и колебаний нырнула в приглашающе распахнутые объятия. — О чём будем говорить? — Как обычно. Обо всём. — Меня Канкуро вчера вечером допрашивал, — пробормотала Нами куда-то в сторону. — Отказывался уходить, пока я не отвечу на вопросы. Кто ему сказал? Или… Неужели так заметно? Если да, то дело плохо. — Нет, не думаю. Он слишком хорошо знает меня, неплохо знает тебя и крайне наблюдателен, — успокоил Гаара. — Что спрашивал? — О-о… Как ты признался. Как ты целуешься. Ну, знаешь, всё такое, в репертуаре твоего брата. Ты же не удивлён? — Ни капли. Что ты ответила? — Эффектно. — «Эффектно»? — Гаара взъерошил лезущую в глаза челку. — Серьёзно? — Если не вдаваться в подробности, всё так и было. — Допустим. Но не могу поверить, что Канкуро смирился с ответом из одного слова. — Ну… Ему пришлось. Просил передать, что меньшего он от тебя и не ожидал. Гаара, я немного переживаю, он же не будет… — Не переживай. Он знает, о чём можно болтать и о чём нельзя. Дальше разговор беззаботной птицей запорхал с темы на тему, и Гаара, наконец, ощутил уверенность: он не потерял друга в лице Нами. Просто теперь, разговаривая, можно было обнимать её, чувствовать, как теплеют, будто оттаивая, плечи под его ладонями и расслабляются напряжённые мышцы. Смотреть, как дрожат тёмные ресницы, как она вскидывает голову, задавая вопрос, и убирает за ухо выпавшую прядь. Как улыбка проступает блеском в глазах и ямочкой на одной щеке ещё до того, как улыбнутся губы… И всё это так нестерпимо близко. В беседе наступило затишье. Нами подняла голову, скользнула взглядом по его лицу от иероглифа к губам и подтянула ноги, усаживаясь удобнее. В этот момент Гаара начисто забыл о том, кто он и где. Каге, шиноби, убийца, демон — пустые слова. Неопытный, безумно влюблённый мальчишка наедине с такой же влюблённой девушкой. Последние мысли бесследно сдуло, стоило ощутить, как участилось её дыхание, и заглянуть в прозрачные серые глаза. Повинуясь их зову, он наклонился к ней, чтобы полностью отдаться поцелую — долгому, нежному, глубокому; медленно скользить губами по губам, ладонями по лицу, плечам и спине; чувствовать, как подрагивают, переплетаясь, пальцы; доверяться любопытству первой любви и желаниям друг друга. И ощущать, как сердце заполняется одновременно жаром и звонкой капелью весны. С того вечера началась лучшая неделя, которая только могла случиться в их жизнях, — так думал Гаара чуть позже, оглядываясь назад. Неделя — это много или мало? Всего каких-то семь дней. Мелочь. В жизни шиноби неделя — бесконечно много. В жизни Каге неделя спокойствия — уникальный подарок, из которого нельзя потерять ни минуты. Если бы кто-нибудь когда-нибудь попросил рассказать о самом беззаботном времени на его памяти, Гаара сразу вспомнил бы именно об этой неделе. Он рассказывал бы полушёпотом, делая паузы, надолго задумываясь, подбирая осторожные слова, которые не нарушили бы светлую тишину счастья, царившую в его душе. В тот первый вечер они расстаются с трудом, далеко за полночь. Долго обнимаясь, целуясь напоследок, цепляясь друг за друга и за мелкие поводы не расходиться. Стоит одному из них отвернуться или сделать шаг к двери, как другой говорит что-то вроде «Подожди, я хочу ещё», и всё продолжается. Они могли бы оттягивать прощание до самого утра, но работа Каге есть работа Каге. Можно забыться, ненадолго отключиться, спрятаться, в конце концов. Только совсем о ней забыть нельзя. Вечер второй Второй вечер похож на первый, но ещё лучше. Ужин они готовят в четыре руки, в процессе обсуждают прошедший рабочий день. В какой-то момент Нами замирает с ножом в руках, заставляя Гаару тоже остановиться и вопросительно взглянуть на неё. — Что? Ошибка в рецепте? — Нет, просто… Готовить вместе — это… — Нами, не моргая, смотрит на нож в своих руках. — Это одна из тех вещей, которые мы с друзьями мечтали делать, когда у нас будет свой дом. Всегда спорили ещё, что приготовим в первую очередь и кто потом будет отмывать всю посуду. Извини, просто вспомнилось неожиданно. — Какое блюдо в итоге выбрали? Нами неуверенно хмурится, а затем кивает на доску, где лежат нарезанные овощи. — Да вот такое и выбрали… кажется. — Хорошо. Тогда я помою посуду. — Нет я. Но подожди, это какой-то неправильный спор, мы должны спорить наоборот. Гаара задумывается на миг, затем кивает: — Ты будешь мыть посуду. — Нет ты. Они смеются, и снова всё становится легко, легче, чем до этого. Потом, пока Нами заканчивает накрывать на стол, Гаара, наотрез отказавшись маяться бездельем, наводит порядок в кухонном шкафу, где до этого царил лёгкий хаос. Чудеса, конечно — на работе-то у неё всё идеально. Но раз в Резиденции она наводит порядок в его бумагах, то дома он может позволить себе ликвидировать бардак в тарелках с чашками. Гаара рассуждает об этом вслух, а Нами недовольно фыркает и в отместку грозится отобрать у него пальму: — Ты опять почти убил эту редкую красавицу! — сетует она. — Что она тебе сделала? Покусилась на пост Каге? Гааре нечем оправдаться, и он просто пожимает плечами. — А есть что-то менее редкое и более живучее? — Ещё более живучее? — удивляется Нами. — То есть то, что выживет в твоём кабинете, не выжив оттуда тебя? О… Да, пожалуй, у меня есть идея. Я подарю тебе самое упрямое растение на свете. Вы с ним похожи. — Хорошо. Я жду с нетерпением. Но больше всего этот вечер запоминается ему другим. Они сидят на диване. Нами водит кончиками пальцев по его скуле и разглядывает оставшиеся на подушечках крошечные песчинки. — Гаара, можно вопрос? — Разумеется. — Он удивлён, что она просит разрешения. — Эта броня всегда на тебе? — Да. С рождения. — Ты когда-нибудь снимаешь её? — Да. В душе. Что?.. Хочешь, чтобы я снял сейчас? — Каждую мышцу тут же сводит от напряжения. — Нет, нет. Только когда ты сам захочешь. Если захочешь. — Почему я могу этого захотеть? — Не знаю… А тебе совсем не интересно, как ощущается мир и прикосновения без неё? Может, он… другой? Вообще-то, звучит интересно. Да и Нами точно хочется этого — глаза горят любопытством вразрез её нарочито сдержанным словам. Гаара колеблется: ведь он никогда этого не делал без надобности, добровольно и при другом человеке. Броня всегда на нём. Он себя без неё не помнит и не очень-то осознаёт. Это — буквально вторая кожа, то, что дарит ощущение неуязвимости. Она трескалась, несколько раз её пробивали, и тот прямой контакт с миром никак не назвать радостным. Однако сейчас всё иначе. Медленно, через силу унимая внутренний бунт, Гаара посылает приказ песку. Кто бы мог подумать, что это так захватывающе и так жутко? Но его собственное любопытство уже разбужено и тоненько зудит внутри, не давая отступить. Нами следит за ниспадающей тонкой вуалью песка, которая шуршащими ручейками утекает с дивана под ноги и с благоговением шепчет: — Потрясающе!.. Развернувшись, она тянется к его лицу и останавливается, так и не дотронувшись. — Можно? Ты не против? — Не против. Он не против, нет. Он очень хочет знать, каково это, когда тебя касаются с любовью, пусть и состоит в эту секунду из предвкушения напополам с ужасом. Нами затаивает дыхание, кусает губы и… неловко тыкает пальцем ему в лоб. Гаара дёргается от неожиданности. — Ох… — растерянно выдаёт она. — Ещё попытка? — предлагает он, наклоняясь ближе. Палец зависает в воздухе, а потом мягко ложится подушечкой на переносицу и движется вверх, слегка надавливая. Нами пытается разгладить межбровную морщинку — очевидно, его старания выглядеть расслабленно пошли Шукаку под хвост. Палец аккуратно массирует самую усталую мышцу, разогревая и разминая её, а после движется выше. Гаара, не таясь уже, тяжело переводит дыхание. Чужое прикосновение оставляет на голой коже жгучий след, который сразу же отпечатывается глубоко внутри. Нами медленно отводит в сторону волосы, дотрагивается до края иероглифа и заглядывает в глаза, ожидая реакции. Только когда Гаара одобрительно моргает с еле заметным кивком: «порядок», она начинает обводить кандзи. Штрих за штрихом «ай» как будто заново проступает на лбу, порождая внутри трепет свободного падения с высоты. Выражение лица у Нами во время этого упражнения в каллиграфии нечитаемое — с таким можно и убивать, и скорбеть. Только когда касания переходят на нос, а оттуда на контур губ и подбородок, она заметно расслабляется и перестаёт хмуриться. Уже не пальцем, а раскрытой ладонью ведёт по щеке и заправляет ему за ухо отросшую прядь волос. Щекотно. От прохладных ладоней веет заботой, и хочется прильнуть к ним теснее. Руки у Нами на самом-то деле не мягкие, а очень даже шершавые. Их никогда не защищала броня, их покрывают царапины и мозоли — следы работы с землёй, постоянного мытья и прошлых тренировок с оружием. Но прикосновения Нами бережные, лёгкие, как вечерний ветерок. Это самое прекрасное, что Гаара испытывал в жизни, и ему всё больше хочется защищать её саму и её чуткие руки. А ещё Нами была права: весь мир другой. В броне дело или нет, но сейчас он куда более полнокровный и контрастный, чем Гаара привык. Меняется не только осязание — все органы чувств решают разом сойти с ума. Кажется, что глаза видят чётче и дальше, запахи ощущаются резче, а чужое дыхание рядом оглушает. Пока разум бьётся в конвульсиях, пытаясь охватить и пережить происходящее, Гаара неотрывно следит за движениями девичьих рук… и чувствует себя салазарией. А он ведь где-то в глубине души иногда мечтал оказаться на месте этого растения, к которому Нами относилась с такой заботой. Что ж, теперь можно с уверенностью утверждать, что некоторые мечты сбываются неожиданным образом. — Краснеет, — вдруг нарушает молчание Нами. — Что? — Кожа у тебя краснеет, когда касаюсь. — Она говорит это шёпотом, словно сообщает сокровенный секрет, и робко целует его в висок. Губы невероятно мягкие, дыхание тёплое. — Скажи честно, Гаара, ты сейчас стойко терпишь, или это хотя бы немного приятно? Я не представляю, каково тебе… — Приятно. Непривычно, но очень приятно. Осознав, что они оба сидят вытянувшись от напряжения по струнке, он откидывается на спинку дивана и накрывает её руку своей, прижимая плотнее к щеке. — Не бойся. А то ты обращаешься со мной, как с принципиально иной формой жизни. Нами смотрит задумчиво и хитро, прежде чем выдать: — Ты и есть в некотором роде принципиально иная форма жизни. Вечер третий Они всё ещё привыкают. Осторожно, не спеша. Это напоминает момент, когда смертельно больной или тяжелораненый человек внезапно выздоравливает, и его впервые выводят на прогулку, дают подышать не больничным, а свежим воздухом, пройтись под синим небом, и он робко ступает по дорожке, изучая каждый камень на ней. Гаара видел таких пациентов, когда учился у Хисотэ-сенсея, и удивлялся их совершенно детской радости, подчас выражаемой слезами или криками. Теперь он сам чувствует нечто похожее. Очень хорошее. Настолько хорошее, что весь предыдущий жизненный опыт теряет свою отравляющую силу. Представляя себя тем самым выздоравливающим, Гаара кладёт голову на колени Нами и знакомится с ещё одним новым чувством: тотальной беззащитностью перед другим человеком. Нет оружия, нет брони — вообще ничего нет, и кажется, что он срывается в пропасть. Хочется зажмуриться, что-то внутри сжимается, не даёт глубоко вдохнуть, побуждает немедленно вскочить, вернуть броню на место, сбежать, запереться в кабинете, закопаться в бумаги. Никогда больше не подпускать к себе никого. В голове зловеще шуршит — как песок под ногами АНБУ, подкрадывающихся со спины. Когда ужас достигает апогея, Нами опускает одну руку ему на грудь и, теребя пуговицу на рубашке, начинает болтать, перескакивая в своей манере с одной темы на другую. Гаара слушает байку о недавней ссоре ботаников с медиками, потом шутки от Хисотэ-сенсея, потом что-то ещё, и шум в ушах затихает, отступая перед спокойным женским голосом. Сконцентрировавшись на прохладной тяжести ладони, Гаара совсем упускает момент, когда Нами начинает второй рукой играть с его волосами, осторожно массируя голову. Он всё-таки зажмуривается, но не от тревоги, а от всепоглощающего удовольствия. — Знаешь, а ты похож на пустынного кота, — задумчиво сообщает Нами. — Я про них читала недавно. Гаара хмыкает: — На такого, как Юрэй? — Нет, что ты, — смеётся она. — Ю старенький и мелкий. А я про такого… Ну, который большой, рыженький и с кисточками на ушах. — А. Каракалы, — заключает он. — Те ещё злющие твари. — М-м… Ладно. — Ловкие пальцы опять и опять вплетаются в его волосы, и от этого мурашки бегут во все стороны, превращая тело в сплошной приёмник мурашек. Шутки шутками, но ещё немного, и он правда начнёт мурлыкать. — Значит, будешь царапаться, если что-то пойдёт не так? — уточняет Нами, протягивая прядь между пальцев. Наверняка на голове у него теперь настоящее гнездо… — Кусаться, — лениво угрожает Гаара. — Кусаться? — Да. — Он быстро перехватывает её руку, стараясь не сжимать, и легонько задевает зубами тонкую кожу на запястье. Немного подумав, проводит по тому же месту языком. — Ладно… — Нами тихо смеётся, не отнимая руку, а ноги у неё идут мурашками, и голос меняется, опускаясь на полтона. — На всякий случай не буду тебя злить. Вряд ли она нарочно преследует цель раздразнить его своими невинными ласками, но… — Постой, постой, — бормочет Гаара, с трудом вспоминая слова, и садится, уходя от новых прикосновений. Напряжение, накапливающееся внутри, не имеет ничего общего с тревогой, кроме того, что так же легко и надёжно спутывает мысли. — Тебе не нравится? — Слишком нравится. Вечер четвёртый Сегодня они развлекаются тем, что делают фигурки из бумаги. Гаара попросил у Катаи-сан стопку «васи», из которой Нами складывала журавлика в «Овария», и перед ними полу уже выстроилось целое семейство журавликов и угловатых лягушек. Причём вторые, если нажать им на спинку, прыгают. Лягушки Нами стабильно побеждают в соревновании на дальность прыжков, а творения Гаары всё время почему-то норовят изменить траекторию и ускакать под стол. Нами беззлобно посмеивается над ним по этому поводу и приговаривает, что следующая получится ровнее, ведь оригами развивает мелкую моторику. Да, она даже не скрывает, что отыгрывается за его суровые тренировки по тонкому контролю чакры. Полчаса назад Гаара заявил, что это всё — детские забавы. Теперь переживает: она определённо скрыла от него какой-то секрет идеальной ровноскачущей лягушки. Очень кстати вспомнив, что его брат — профессиональный жулик, он песчинками незаметно подталкивает свою фигурку в нужном направлении. И всё получается. Но невезучую лягушку сбивает прозрачный вихрь из капель воды, и она летит прямиком в компанию к остальным. Нами фыркает, утыкается лицом в диван и хохочет. — Вот уж не ожидала, что Казекаге — такое жульё! — Зато песчаный лис всё ещё быстрее, чем водный, — полушёпотом заявляет Гаара, поджав губы и глядя на вздрагивающие девичьи плечи. А потом ласково взъерошивает Нами волосы. Ками, да уж, знал бы кто, чем Казекаге занимается в свободное время. Знал бы кто, что у него есть свободное время. Знал бы кто, что валять дурака и возвращаться в несуществующее детство — это настолько весело… А ещё за ним остался ответный ход. Пока Нами, прикусив губу, тщательно разглаживает сгиб на очередной лягушке, Гаара отзывает песчаную броню и тянется к её лицу. На полпути замечает, какой забавной спиралью вьётся прядь её волос, и легонько дёргает, пробуя распрямить. — Ай. — Нами косится на него. — Ты чего? — Да так… — говорит Гаара и всеми пальцами зарывается в ворох непослушных завитков. Их так интересно трогать. Голубые бусины, вплетённые в волосы, сухо перестукивают. Они наощупь тёплые, с крошечными царапинками. Хочется знать, кто их подарил?.. Нами вопросительно поднимает брови, когда он придвигается и несмело проводит по её вискам, скулам и губам, вспоминая, как это делала она. Пальцы, не покрытые песком, обрели иной уровень чувствительности, и движения выходят деликатнее и точнее. Или это всё благодаря оригами и мелкой моторике? Нами быстро понимает и улыбается ему, подтверждая, что всё хорошо. Гаара целует уголок её губ, лоб, щёки, нос — без преграды в виде песка и это делать намного приятнее, — а она щурится и приподнимает подбородок, как будто подставляет лицо солнцу. Вечер пятый Гаара с порога протягивает Нами крошечный пакетик. — Что это? — Подарок. Для тебя. — Правда? — Серые глаза вспыхивают радостным интересом, но Нами тут же спохватывается: — Гаара, не стоило. Ты и так… — Открой. Посмотри. В пакетике две нити с бусинами, как у неё, только они прозрачные, с золотисто-красными и розовыми вкраплениями. — Я подумал, тебе такое нравится. — Очень-очень нравится, спасибо! — Нами целует его в губы, в щёку, снова в губы, обнимает быстро, крепко. И держит украшение так, как будто это нечто невероятно дорогое. — Они очень красивые. — Это хорошо. Я переживал. Впервые делаю кому-то личный подарок, — признаётся Гаара. — А я впервые получаю что-то подобное. — Нами жестом приглашает его за собой, а сама пятится спиной вперёд. — Много ли вопросов тебе задали при покупке? — Ни одного. Я их не купил, а сделал. Осторожно. — Песок не даёт ей врезаться в угол стола. — Что? Правда? — Да. Основа — кварцевый песок. В него добавлена яшма и родонит. Под воздействием высокой температуры и давления получилось стекло с цветными вкраплениями. Нами восхищённо выдыхает и рассматривает бусины на свет. — Теперь они кажутся ещё красивее. Откуда же ты взял такую высокую температуру? — Катон. — В Суне есть шиноби, владеющие стихией огня? — Один. Хисотэ-сенсей. Глаза Нами явственно округляются. — Он один из наших сильнейших боевиков, — объясняет Гаара. — Герой двух войн. — Вот, что с его рукой… — Да. Он не любит об этом говорить. Тебе помочь надеть? — А ты умеешь? — Нет, но я быстро учусь. — Гаара отбирает у Нами расчёску, которую она по пути вытащила из комода, и тянет на диван, усаживая спиной к себе. — Посиди так. Сейчас я всё сделаю. Нами скованно пожимает плечами, но слушается. Гаара распускает свободно заплетённую косу и без зазрения совести распушает, пропуская пряди между пальцев. Для процесса заплетания это не важно — просто ему нравится их трогать снова и снова. И не ему одному: Нами склоняет голову набок, и Гаара замечает выражение полного блаженства на её лице. — Откуда эти? — Он выплетает одну нить с синими бусинами. — Твой вопрос звучит немного ревниво, ты знаешь?.. — поддразнивает Нами, приоткрыв один глаз. Гаара не спорит. Отрицать очевидное не в его правилах. При выборе подарка он думал только о том, что ей придётся по вкусу, но заменить нынешние украшения на свои будет однозначно приятно. — Это секрет? — Вовсе нет. От Сога… Фукаи-сан. — Вот как. — Гаара раскрывает ладонь с ниточкой, глядя на неё уже с совсем иными чувствами. Теперь он узнал эту вещицу. — Она подарила тебе украшение своей дочери. Значит, ты и правда ей понравилась. Нами поворачивается к нему, хмурясь. — То есть, её дочери… — Нет в живых, — кивает он. — Миссия? — Плохо спланированная миссия. Она задумчиво смотрит в окно, прежде чем предположить: — Это как-то связано с советником Химитаро, верно? Я помню, как Фукаи-сан смотрела на него… Гаара кивает вновь. — Как давно? — Чуть больше четырёх лет назад. Это случилось в недолгий период после смерти Четвёртого. Он был убит нукенином из Конохи, и тот довольно долго и успешно притворялся Казекаге. Когда этот факт всплыл, старейшины объявили, что абсолютно все шиноби, включая совет джонинов подлежат проверке и до тех пор будут находиться под подозрением, а сами взяли на себя функции Каге. Химитаро и группа его соратников решили, что разбираются во всём. Что быть Каге очень просто. Но чтобы оценивать ранг миссии и комплектовать команду шиноби исходя из специализации, заранее оценивать риски и возможный подвох с повышением ранга — для всего этого нужно побывать хотя бы на десятке миссий. А они не были ни на одной. Именно поэтому их руководство не принесло Суне ничего, кроме ряда провальных заданий и потерь. — А где был ты? — тихо уточняет Нами. — Только вернулся с южной границы и пытался претендовать на пост Каге. Разговаривал с советом, проходил проверки. Это длилось около полугода. Когда от отряда джонина Рей, так звали дочь Фукаи-сан, пришёл запрос на срочное подкрепление, он был одобрен далеко не сразу. Старейшины, постановили, что миссия слишком простая, чтобы расходовать ресурс. Не даром же ей был присвоен ранг В. Они настаивали, что менять ранг посреди задания — дурной тон. Тогда Фукаи-сан просила меня о помощи. — Но она… проверяла тебя в тот момент? Как меня? — Да. Только об этом я узнал гораздо позже… И мне это не понравилось, разумеется. Но тогда я вмешался, вмешались и Темари с Канкуро, и наш сенсей. Подкрепление было отправлено, но из-за проволочек, — Гаара поморщился, вспоминая, как глупо всё произошло тогда, и как они поняли, что опоздали, — спасти основную команду мы не успели. Мы вернули домой тело Рей и остальных, чтобы родные могли попрощаться. Нами сдавленно вздыхает и тянется к нитке с голубыми бусинами, поглаживает их. — Поэтому Фукаи-сан так тебе предана? — Да. Она перешла на мою сторону из подразделения, которое по традиции должно контролировать действия Казекаге в пользу совета. — АНБУ, выбравшая, кому подчиняться… Звучит парадоксально, — замечает Нами. — Редко кто нарушает догмы и правила шиноби так смело, на глазах у всех. — Так и есть. Традиции чтит большинство, — соглашается Гаара, принимаясь снова сосредоточенно переплетать нить с волосами и затягивать узелки. — Но огромной ошибкой будет считать, что правила и приказы способны отнять личную волю и желания у всех поголовно. Уверишься, что люди вокруг, даже подчинённые тебе, — бездумные марионетки, и ты труп. Глупый и холодный. Может быть, не сразу, но спустя время. Потому что всегда найдётся исключение… — Он разглядывает локон, украшенный теперь прозрачными бусинками, и перекидывает его Нами через плечо, демонстрируя результат. — Я закончил. Смотри, по-моему, получилось хорошо. Теперь с другой стороны… Шестой вечер — Тебе, наверное, уже пора спать. — Да нет, рано ещё… — На этих словах Нами безудержно зевает, прикрываясь рукой, и смеётся над собой. — Я вижу, — улыбается Гаара, а затем, не успев ничего обдумать, говорит то, что только что пришло в голову. — Я хочу сегодня остаться. С тобой. — Остаться?.. Всю её сонливость как рукой сняло. Судя по тому, как Нами наклоняет голову и приглаживает волосы, заслоняя ими уши, она смущена. Но во взгляде, если, конечно, Гаара правильно его читает, блестит любопытство. — Да. Я посижу рядом и почитаю, пока ты засыпаешь. А потом уйду. Можно так? Ему надо бы вернуться в Резиденцию. Там вместо него в прямом смысле слова перекладывает бумажки клон, не способный выполнять более осмысленную работу, а на столе громоздятся раскрытые и непрочитанные папки с отчётами. Но Гаара остаётся, потому что Нами не против. Он ждёт, пока она примет душ и переоденется в ванной, а сам сидит на краю её кровати в сумраке неосвещённой комнаты и пересчитывает пальцами нити бахромы на тонком покрывале. Через щель между приоткрытых ставень окна в изголовье кровати в комнату проникает прохладный звёздный свет, полосами ложась на пол и босые ноги Гаары. Из ванной слышен плеск воды. В воздухе витает аромат цветов — одно из невзрачных растений в горшках на подоконнике внезапно распустилось после заката, превратившись в пышный иссиня-лиловый букет, и источает нежный запах. Пересчитав всю бахрому, Гаара встаёт, аккуратно касается раскрывшихся навстречу ночи бутонов, а потом выглядывает на улицу, почти прислонившись лбом к стеклу. Забавно: с этой точки видно окно его кабинета. Оно горит, сигнализирует о том, что Казекаге напряженно работает, в то время как настоящий Казекаге — здесь. — Ты прямо как генин, который прогулял занятия в академии и теперь смотрит на усердно занимающихся одноклассников с крыши соседнего здания. Гаара едва не вздрагивает. В этом доме он отказался не только от своей брони, но и от привычки покрывать пол тончайшим слоем песка, позволяющим отслеживать чужое присутствие, а потому Нами, которая вышла из ванной и, бесшумно приблизившись, остановилась позади, почти застаёт его врасплох. — Как много занятий ты прогуляла? — интересуется он, улыбаясь про себя сравнению. — Представь себе, ни одного. — В её голосе тоже слышна улыбка. — Потому что мы с Хитоми учились не в академии. Но мне почему-то всегда казалось, что ощущения должны быть приятными. — Действительно. Приятные, — подтверждает Гаара, немного подумав, и оборачивается. Нами уже сидит на кровати, натягивая на ноги покрывало. — Тебе понравилась ночная фиалка? — кивает она на загадочное ароматное растение. — Она необычная. — Это точно. Растений, которые предпочитают темноту солнечному свету, очень мало. А ты… — на долю секунды она запинается, словно ей не хватило воздуха договорить до конца, — так и будешь стоять там и нюхать её? Вместо ответа Гаара делает шаг к кровати, опускается с Нами рядом и щупает угол покрывала, как будто не выяснил ещё полчаса назад, насколько оно тонкое. — Тебе под ним не холодно? — Мне редко бывает холодно. — Нами беззаботно пожимает плечом, и широкий ворот футболки съезжает с него. Гаара эту картину уже видел однажды, но в тот раз она не произвела на него эффекта разорвавшейся внутри бомбы. Нами быстро тянется поправить футболку, но его рука успевает первой. Зря он это делает, зря. Целовать Нами, такую расслабленную, полусонную, с ещё влажной после душа кожей — тоже плохое решение. Это поцелуй-зыбучий-песок, поцелуй-жар-солнца. «Ближе, ближе, стать единым целым», — клокочет внутри, а все чувства становятся горячим ослепительным счастьем. Добровольно прерваться невозможно. Слишком мягко скользят губы по губам, слишком ласково обволакивает прохлада объятий, слишком живой отклик на каждое действие. Нами прижимает его ладони к своему лицу и сама придвигается ближе. Инстинкты оттесняют разум в самый дальний угол. Гаара толкает её на подушки и, склонившись, покрывает хаотичными поцелуями шею, подбородок, ключицы и оголённое плечо. Рука сама незаметно проскальзывает под одеяло, а затем и под футболку и осторожно поглаживает кожу возле кромки штанов. Нами прикрывает глаза. Она водит пальцами по затылку и шее Гаары медленно, плавно. А живот под его рукой движется от учащённого дыхания быстро-быстро, и каждый торопливый удар её сердца Гаара чувствует как свой. Значит ли это, что ей приятно? Его ладонь нерешительно задерживается на месте, а потом скользит в сторону, плотно оглаживает рёбра и, пройдясь вдоль позвоночника, останавливается между лопаток, не встретив преграды. Нами прогибается в спине, прерывисто выдыхая через рот, а Гаару встряхивает от понимания, что под футболкой у неё ничего нет — ни эластичных утягивающих бинтов, ни топа. Только прохладная обнажённая кожа. Он машинально обводит позвонки большим пальцем по кругу, а в голове остаётся единственное желание — снять с Нами футболку. Достаточно на секунду представить, как это выглядело бы, и окружающий мир теряет всякий смысл. Теперь всё, что нужно, есть в прикосновениях её влажных губ, ищущих его губы, в хрипловатом дыхании и лёгкой дрожи, общей для них двоих. Не помня себя, Гаара ласкает бьющуюся на тонкой шее венку, целует, обводит языком. Объятия Нами становятся крепче, она сминает в кулаке его воротник. Ещё один шумный вздох на грани стона, и он задирает край её футболки, прижимается губами к животу прямо над солнечным сплетением. Вкус её кожи чудесный, как и запах, который неуловимо меняется, становится новым, незнакомым. Нами пахнет так маняще, так… по-женски, лучше, чем самый прекрасный цветок. Она пахнет желанием, — понимает Гаара, спускаясь поцелуями к пупку. При этой мысли сладкое помутнение концентрируется где-то глубоко внутри, превращаясь в боль в паху, а всё тело пробивает импульс энергии — яростный, животный, требующий немедленных действий. Чувство на грани злости и жажды, совсем как когда… Когда осталось только руку сжать в кулак, чтобы песок… Гаару окатывает волной дикого страха. Он отпускает Нами и рывком садится, прислонясь спиной к подушке, которая едва ли способна приглушить сейчас бешеное сердцебиение. Папка с документами подворачивается под руку очень кстати — хоть какая-то преграда между ними, пускай и хлипкая. Он застывает, вцепившись и пальцами, и взглядом в страницы отчёта и подавляя возбуждение. Строчки перед глазами скачут пятнами чистой бессмыслицы, тело изнывает, сердце умоляет вернуть вероломно отобранную близость. Душу снова раздирает на клочки. Гаара зажмуривается до белых кругов перед глазами… и, почувствовав прикосновение к руке, искоса смотрит на Нами. Нами тоже смотрит — задумчиво. Она лежит на боку, подперев ладонью щёку. Футболка снова на своём месте, сама Нами красная, растрёпанная, но, к облегчению Гаары, ни его напор, ни резкое завершение её как будто не напугали. В серых глазах отражается только безмолвный вопрос. «Что не так?» — Не обижаешься? — спрашивает он охрипшим голосом. Она качает головой, разворачивается к подоконнику возле кровати и подаёт ему стакан с водой. — На то, что ты нарушил свой план, или на то, что нарушил его не до конца? Да, ничто и никогда не будит в Нами насмешливую забияку быстрее, чем смущение. Только вот беззлобная колкость в его голове преумножается до едкого сарказма. — Прости. Слишком… Я не привык. И… — Слова не даются. Гаара отпивает ещё воды. Старается продолжить вразумительнее. — Я не должен был… останавливаться. Он привык говорить о чём угодно. Его никогда не смущала ни одна тема, касавшаяся человеческой физиологии. В конце концов он был шиноби, полноценным убийцей и неполноценным медиком. Но оказывается, что всё это правда ровно до тех пор, пока речь идёт не о них двоих и не о том, как он только что позволил себе касаться её и чего хотеть. Оказывается, что под взглядом Нами он может спотыкаться о каждый слог, как необразованное крестьянское дитя, и жмуриться от злости на себя. Между ними повисает напряжение; неприятно длинная, душная пауза. Нами становится серьёзной, терпеливо ждёт. Один удар сердца, три, десять… Не дождавшись, она встряхивает головой и садится, чуть наклоняясь к нему. — Почему не должен, Гаара? — Так не делают. Так нельзя… Её тёмные брови красноречиво ползут вверх. — Нельзя? Это что… Какая-то традиция Песка опять, да? — На лице Нами одновременно с совсем уж лихорадочным румянцем, от которого не спасает даже смуглый оттенок кожи, появляется выражение «кажется, я поняла». — Нет никакой традиции, — ломает её теорию Гаара. — Тогда о чём ты переживаешь? Это я что-то не то сказала, да? Хочется объяснить всё прямо и честно, но Гаара напарывается на слово, которое всегда ненавидел произносить вслух. В конце концов, отчаявшись его избежать, он делает над собой усилие и выговаривает: — Я боюсь. Боюсь, ты решишь, что раз я медлю, значит, не хочу тебя и недостаточно… Или как-то не так… — Последнее слово рушит весь ритм и не даётся. Язык буквально немеет, Гаара трёт шрам на лбу, будто бы тот может помочь. — А я, я очень… — И он снова не договаривает. Тянется к Нами, заворожённо ведёт по её губам большим пальцем, ощущая, как быстро вновь накатывает шальная волна, едва она опускает ресницы, слегка улыбаясь. Он отдёргивает руку. — Но это… Кажется опасным. То, что я чувствую, слишком сильное, слишком похоже на жажду убийства. На жажду крови. На голод. Мне сложно его контролировать. Эта часть меня самая неуправляемая. И самая жестокая. Объяснение выходит настолько бестолковым, что можно подумать, будто он только начал учить родной язык. — А ещё кажется, что ты слишком много думаешь. — Нами прячет глаза за растрёпанными волосами, но говорит твёрдо. — У меня нет причин сомневаться в тебе, ни одной. Мне хорошо с тобой, и для этого не надо стараться. И доказывать ничего не надо. А с этими чувствами… ты справишься. Просто нужно время. — Я не уверен, что нам следует… Гаара обрывает себя на полуслове, заметив, как Нами вздрагивает, словно он её ударил. Переговоры тет-а-тет, требующие толики деликатности, по-прежнему не его конёк, однозначно. — Нет, не так. Не так. Я боюсь, — мерзкое слово опять хрустит на зубах, но уже не причиняет столько мучений. — Гаара, перестань… — Нами садится прямо перед ним на колени и сильно сжимает его пальцы в своих ладонях, немного влажных. В лице острыми линиями проступает упрямство, не раз заставлявшее их спорить часами. — Ты, которого я знаю, сильнее любых страхов, и ты никогда не сдаёшься. Но если ты сомневаешься… — Я не сомневаюсь, — обрывает он. — Но когда-то я ранил людей, просто желая их взаимности, чтобы они не уходили, чтобы побыли рядом. Мой песок делал это быстрее, чем я успевал подумать. И то, что было несколько дней назад в теплице… Я всё ещё не знаю, на что способен сейчас. Я не знаю себя, Нами. И переживаю за твою безопасность. — Брось, я никогда не чувствовала себя настолько в безопасности, как сейчас. Потому что с тобой всё в порядке. Даже если ты не знаешь, знаю я. Я чувствую. — Что ты чувствуешь? — Её непрошибаемая уверенность на грани легкомыслия пугает, а под тонкой плёнкой страха блуждает гнев. Гаара медленно закипает, сам не зная, почему. — Может быть, ты слепо веришь в то, во что хочешь верить? Ты не сенсор, Нами. Ты безрассудна… — Он чувствует. Поэтому чувствую и я. Не всегда, но временами. — В своём намерении убедить Нами чеканит каждое слово, но из-за попыток говорить тихо её речь превращается в интимно-низкий шёпот. А потом она берёт и облизывает губы, глядя ему в глаза. Весь гнев испаряется. Гаара на секунду теряет нить разговора и чуть не теряет рассудок. Приходится приложить немалые усилия, чтобы переключить внимание и вслушаться в смысл слов. — Я не сенсор. Это Ёкиджу всё чувствует, а я заодно с ним, — повторяет Нами, явно подметив, что он не вполне адекватно воспринимает реальность. — Твоя чакра стабильна, Гаара. Она однородна, и её духовная составляющая* больше не расслаивается. Раньше в ней был диссонанс. Сложно объяснить словами, но я его слышала. Это как очень фальшивый звук, точнее, несколько несочетающихся звуков, которые перебивали друг друга. Сейчас диссонанс пропал. Это значит, что всё хорошо. — Хорошо ли? Из осколков по-настоящему целое не собрать, — тихо говорит Гаара то, что внутри него диктует выученная давным-давно обречённость одиночки. — Если бы это было правдой, не существовало бы кинцуги. — «Кин» что? К чему она ведёт? — У вас есть керамика, но нет кинцуги? Странно, — задумчиво говорит Нами. — Ну не важно. Смотри, когда у человека разбилась красивая и любимая вещь, керамическая чашка или ваза там, что он может сделать? — Выкинуть. Что ещё делать? — Гаара по-прежнему мысленно недоумевает. — Да, — кивает Нами. — Можно просто выкинуть её и погрустить о потере. Но можно собрать осколки в нечто новое, скрепив их золотым клеем. В Воде, а может и не только там, это называется кинцуги, искусством золотого шва. Иногда изделие кинцуги собирают даже из осколков нескольких разбитых вещей, но даже тогда это не просто сумма черепков, а новое целое. — Чего только не придумают нищие люди, да? — устало говорит Гаара. Нами хмурится на него. Сердиться ей удивительно идёт. — Нищие? Ну нет. По-твоему, золотой клей — какая-то дешёвка? Эти люди ценят вещь не за новизну, не за идеальность, а за историю, которая в ней живёт. Золотые швы на местах раскола делают её красивее, чем прежде. Проявляют то, чего изначально как бы и не существовало. Как раны человека, который их, может, и не залечил до конца, но научился с ними жить и уважать их. Гаара улыбается. — Тебе необходимо всё превращать в метафоры? — Какая противная привычка, да? У кого же я могла её подцепить? Нами смешно морщит нос, а потом снова резко становится серьёзной, склоняется к его лицу, опираясь на плечи и прислоняется лбом к его лбу, опустив ресницы. И Ками, он сидел бы так вечность. Можно? — Ты мой кинцуги, Гаара. — Шёпот опасно согревает его губы, но Гаара не осмеливается прерывать её. — Если бы жизнь никогда не разбивала твоё сердце, ты не стал бы тем, кто ты есть сейчас. Я люблю тебя именно таким. Он задерживает дыхание, а разогнавшееся вновь сердцебиение задержать не может. — И всё-таки я не треснутая посудина, Нами. Я человек. Даже если сейчас всё хорошо, дальше может быть трудно. Может и опасно. — Я знаю. — Её движение — намёк на кивок, и кончик её носа слегка задевает его. — Знаю. Но если ты наконец-таки позволишь мне выбирать самой, я с открытыми глазами выберу тебя и всё, что ты называешь трудностями и опасностями. И Гаара сдаётся. Ничего не говоря, он обнимает Нами и надеется, что она правильно поймёт его молчание. «Ни один страх не заставит меня отказаться от тебя. И спасибо». Прохладные ладони гладят его по спине, от волос пахнет чистотой, мылом и травами. Золотой клей слов, объятий и самого её присутствия творит с ним какое-то волшебство. — Я могу что-нибудь сделать для тебя? О нет, за что. В её вопросе мерещится тонкая провокация, а Нами поворачивает голову и утыкается носом ему в шею, усугубляя и без того обострённые чувства. Гаара с трудом сдерживает блаженный вздох. Философский настрой покидает его с устрашающей скоростью, и он борется с порывом усадить девушку к себе на колени, притянуть вплотную и дать ощутить, как сильно он её на самом деле любит и хочет, всей душой и телом. И что они могут сделать. Впрочем, вряд ли его желания остались для неё тайной. Мягко перебирая пальцами складки, он расправляет футболку на худенькой спине, целует Нами в щёку и подталкивает на её половину кровати. — Ты уже всё для меня сделала. Ложись. Пора спать. Рассказать тебе что-нибудь? — Сказку на ночь? — Она уже открыто и светло улыбается, словно и не было тяжёлого разговора. — Не знаю ни одной. Могу сочинить, но за сюжет не ручаюсь. — Ха… Звучит пугающе. Ладно, сказки по моей части. Расскажи, как обычно, что-нибудь из истории Суны. Ну или отчёт вслух почитай. Я всё равно люблю слушать твой голос. Засыпает она под историю о чёрном песке Третьего Казекаге. Гаара заставляет себя поработать, а потом откладывает папку и ложится рядом с Нами, устраивая руку на её талии поверх одеяла. Она, не просыпаясь, тянется навстречу, подпирает макушкой подбородок. Спит Нами ужасно беспокойно — то и дело ворочается с бормотанием, сбрасывает одеяло, и наконец беспардонно закидывает на Гаару ногу. Нога ледяная. Гаара усмехается и упрямо тянет одеяло вверх, накрывая упирающуюся ему в лодыжку ступню. Это не работает. Тогда он просто зажимает её ноги между своих, чтобы согреть, и Нами прекращает елозить. Теперь можно тоже прикрыть глаза и ненадолго провалиться в ласковую полудрёму, свободную от тревог. Хорошо. Если бы время можно было остановить и подвесить в воздухе, как песок в часах, Гаара сделал бы это прямо сейчас, пусть даже в зависшем моменте они никогда не станут ещё ближе. Размеренные выдохи Нами оседают на шее теплой щекоткой, и он чувствует себя дома. Чувствует себя целым, вполне обычным человеком. А той безысходной боли в груди, о которой спрашивал у Яшамару много лет назад, — больше не чувствует. Счастье медленно затапливает его изнутри, переполняя внутренний резервуар. Сначала это прекрасно, а потом — настолько же сложно. Сложно довериться этому слишком светлому, слишком сладостному чувству; трудно отпустить себя — так же страшно, как впервые лечь на воду, когда только учишься плавать, и поверить, что только расслабившись на волнах, не утонешь.       Через пару часов, когда счастья становится так много, что горло начинает сжимать спазмом, Гаара не выдерживает. Выпутавшись из плена рук и ног любимой, он бесшумно встаёт, прикасается губами к её виску и растворяется в вихре шуншина, возвращаясь в Резиденцию.