Утоли мои грёзы

      Реабилитация растянулась на томительные дни, пока сознание окончательно не уплотнилось с телом. Наруто с рукой в гипсе, давно покинул больничные стены, но теперь вернулся — уже в качестве гостя, сопровождая старшего Учиху. Когда они вошли в палату, Саске узнал их мгновенно. Несмотря на лёгкую амнезию, путавшую даты и мелкие детали, лица близких сияли в памяти яркими красками. Итачи, не изменяя своей привычке прятать тревогу за иронией, подколол Саске, заметив отблески чуть ехидной улыбки. — Шпион из тебя никудышный.       Юноша, бледный и осунувшийся, сидел на койке и тихо усмехался. Его смех еще слаб и тих, но в глазах уже плескалась жизнь. Старший брат, уловив момент и обменявшись коротким взглядом с блондином, преувеличенно бодро заявил: — Кофе будешь? — Не, спасибо, — отказывается Наруто и тот уходит, оставляя парней наедине.       Разговор как-то сразу не строился. Саске смотрел на лицо со страшными шрамами и претерпевал разрывающее на части чувство вины. Но тот, видно, не злился. Или делал вид. Наруто уставился с полуулыбкой, присел рядом и тот спросил: — Сколько меня не было? — Три дня.       Саске еле-еле улыбается. — Знаешь… мне показалось, что я слышал твой голос, — тихо произносит он. — Ты назвал имя. Я запомнил, на удивление, — и усмехнулся.       Узумаки замирает, искренне удивляясь. В его памяти отчетливо запечатлелось, как он, измотанный ожиданием, просто заснул рядом рядом с ним, не в силах проронить слово. — Не припомню чтоб разговаривал с тобой, — пробормотал он с кроткой усмешкой. — Тем более, вход к тебе запрещён. Я не твой родственник и не законный муж.       Саске ничего не отвечает, а отворачивается к окну, в котором застыл серый, промозглый полдень. Декабрь. Сухое, сизое небо. Снега не было и в помине. — Я получил что хотел, — поворачивается он, встречаясь с сизыми глазами. — И я должен извиниться за всю боль, что причинил тебе.       Узумаки нервно улыбаясь, сглатывает. — Да, должен. Много за что должен, — говорит вымеренным тоном. — Я долго думал, что скажу тебе, после всего что случилось и… осознал кое-что, — вздох, в котором Саске бессильно смотрит на него. — Нам нельзя быть вместе. Я пришел сказать тебе это.       Учиха опускает глаза, претерпевая чувство похоже на то, как из груди без капли наркоза и обезболивающего вырезают жизненно важный орган, ржавым, кривым ядовитым скальпелем, выпуская тепло через ментальные трубки. Тело обволакивает разящий холод и дикий тремор. Рецепторы притупляются. Мозги становятся плотным, тяжёлым бетоном, вытекают через уши, мешают остро слышать. — Да, я… — дрожит учиховский голос. — Понимаю. — Ты сделал много непоправимых вещей. И я не виню тебя, понимаю, как все выглядело или могло выглядеть и… как тяжело тебе было. Но понимаешь, амнезия — не оправдание и не смягчение обстоятельств. — Уверен, что хочешь уйти? — Да, — отвечает тот, заглядывая в глаза. — Ты сильный. Ты справишься. Переживешь не переживаемое. Всегда так было.       Учиха медленно ухмыляется, не в силах удержать то, что неминуемо уходит, как горячая вода в ванне в водосток, вынуждая забиться в угол, чтоб продлить ощущение тепла. И когда вода ушла, подарив послевкусие дрожи на морозе, юноша отдается дробящему кости моменту. Его голос не звенел стеклом, вместо него послышалось пугающее равнодушие: — Я давно умер Наруто. Умер, как пустил тебя в свое сердце. Тогда… пять лет назад, — сизо-голубые глаза впиваются в пустые мрачные, бесцельно смотрящие насквозь в окно зеркала. — Я все понял, все осознал. Больше нет контракта, нет ризона гоняться за призраком — теперь он плоть — новая цель. Так что… иди. Я не смогу тебя удержать.       Наруто понимаючи кивает и на долю секунды сомневается. — Мы можем остаться друзьями. — Нет, — Саске мотает головой. — Там где я, всегда будет кровь и огонь, — мазутные глаза медленно переводятся на юношу. — Я проклят, забыл? — палец указывает на бледную тату на шее. — Эта метка всегда будет означать протест, сколько бы я ее не сводил. Неизличимым шрамом на коже. Как и твои полосы на лице, — скользнула тленная улыбка. — Если решил идти — иди. Я отпускаю тебя. Прости за все…       Губы Наруто проходятся неконтролируемой рябью. Он и думать не смел, что эмоции захлестнут с головой. Не предполагал, что осознано расставаться с человеком так больно. — Прощай, — рука блондина в последний раз хлопает по не тронутому катастрофой плечу.       Кровать приподнимается. Тень из Наруто уходит, оставляя за собой метальную кровавую дорожку. Пульс гулко стучит в ушах. Ему больно. Учиха слышит, как дверь тихонько захлопываться с обратной стороны. Воздух тяжело всасываться легкими. Прежде чем зайти в палату, Итачи кидает взгляд в сторону уходящего юноши и, без задней мысли, проникает внутрь. — Тебе уже можно пить? — спрашивает он, распространяя аромат кофейного напитка.       Саске тяжело вздыхает и на выдохе его слеза падает. — Что там с Мадарой? — спрашивает он, быстро убирая влагу с лица. — Он был в бешенстве, когда узнал о твоем сокрытии. — Я вернусь, — утверждает он, поднимаясь на ноги. — Мне нужно чтобы ты пробил одного человека. — Нашел? — Не без последствий, — поджимаются дрожащие губы.       Итачи устало кивает. — Говори…

***

      Жизнь Наруто после тяжёлого расставания стала похожа идеально убранную комнату, после катастрофы. Тело, некогда изломанное, исцелилось, оставив душу один на один с тишиной. В клинике врачи сотворили чудо, превратив грубые шрамы на лице юноши в тонкие, едва заметные нити. Теперь на его щеках расчерчены кривые автографы, напоминая о том, что прошлое не стереть.       Курьеры перевезли вещи в новый дом, подальше от Редмонда, подальше от Учих. Узумаки остановился в центре города неподалеку от Акиры. Теперь она просто соседка.

***

      В притоне с тех пор ничего не изменилось. Саске продолжил работу, параллельно расследуя дело о Дейдаре. Итачи поковырялся через своих и узнал один интересный факт. — Дей официально мертв, — говорит он, смотря на брата. — Умер относительно недавно. — Интересно, — хмыкает Саске, вскидывая брови. — Причина смерти?             — Забили сокамерники. Но, чувствуется мне, что не может быть все так просто. Я копну глубже. — Спасибо, — кивает тот, разминая когда-то сломанную правую руку.

***

      Наруто сидел в новой, залитой мягким светом гостиной. В квартире пахло дорогим парфюмом и свежестью, а за окном город покрытый снегом, переливался огнями спокойной, предсказуемой сытости. Всё было правильно. Безопасно. Надежно. Работа стабильна, доход — тоже. Ментальное состояние — держится. Терапия Изуми помогает, но пока от сеансов Узумаки воздержался. Он восполнил в себе то, что так давно хотел и он… счастлив?       А потом внезапно вкус дорогого чая стал пресным. В памяти, словно кадры на засвеченной пленке, вспыхнули тени заброшенного лагеря «Энергетик». Тело вспомнило холод бетонных стен, когда вжималось под эйфорийным чувством похоти и желания. Вспоминал, как запах гари от покрытых копотью кирпича, разжигал опасную решимость — место, где страх быть пойманными смешивался с абсолютным, почти религиозным обожанием одного единственного. Вкус крови на разбитых губах, горечь сигаретного дыма, отчаянная хватка пальцев за чужую горячую плоть, разочарование до кончиков пальцев, молчаливое томное дыхание и пульсирующий в оргазме орган — так качаются адские качели. Так становятся зависимым. Так утопают во лжи под именем «мне все равно». И вот такая она — ровная стабильная жизнь без цели, без желания, без любви. Сейчас, потирая пальцами тонкие, едва заметные шрамы на щеках, Наруто осознает страшную вещь: он скучает по этой боли. Каждый день — непредсказуемая осень — бросал вызов и походил на прогулку по лезвию охотничьего ножа, лавируя под пропастью из нещадного опаляющего задолго до огня. Саске, ослепивший его особенным пламенем, выжег именую метку — свое клеймо из бело-красного веера, в нутре всего существующего. Свет ламп квартиры туск и тлен. Идеальная пустота и правильный он.                   Наруто смотрит на свои ухоженные, чистые, без единой ссадины руки и вздрагивает. Высший ужас стать нормальным. Стать тем, о ком мечтают опекуны и врачи. Он идеальное, безупречно красивое, звонкое, пустое место. И это осознание медленно проковыряло до червивых дыр разум. Все кричало в нем: вспомни! Вспомни, как стоял в темном углу заброшенного здания, в объятиях гибели, и вкушал губами вкус разрушительного поцелуя, что слаще, чем весь покой во вселенной!       Но прошли дни, недели, месяцы. Наруто погряз в работе и планах. На дворе уходящий февраль…

***

      Процесс восстановления — не очищение, а нанесение новых мучительных увечий. Не успело тело Саске зажить, как полетел один заказ за другим. Мадара безжалостно мстил не только за то, что сбежал, а за то, что подверг опасности целый город. Это обошлось в крупную сумму, поэтому каждый новый рубец ощущался лично нанесенной плетью.       Ночи превратились в бесконечный конвейер механического греха. В притоне, на вызове, в случайной связи с последующей заманиловкой — тягомотина и тошнотворная рутина. Каждое касание чужого тела ощущалось прикосновением сырости бездушной глины со смазливым лицом. Не секс и даже не страсть, а грязный бартер слизи и пота. Чужие руки, пахнущие чужеродной нуждой, скользили по шрамам. Учиха смотрел в потолок, изучая трещины в штукатурке, избегая лиц. Во влажной горячей плоти ни капли тепла, только противное, хлюпанье реальности, где тела переплетались в судорогах, лишенных искры. Разврат через принужденную повинность, выматывающий, пыльный и пахнущий немытым полом притона. В моменты самого глубокого осквернения, когда гулкое дыхание с тошнотворным запахом говна из глубин желудков, обжигал шею, грудь — память выплевывала образы прошлого. Вместо душного притона — холодный скелет заброшенного лагеря. Вместо платных ласк — безумные, отчаянные минуты прижатия к себе.       Там тоже была грязь. Там тоже был пот. Но та грязь — священна. Их поцелуи — ритуал исцеления, а прикосновения — порабощение и присвоение только одним единственным. Секс — бунт против всего мира, медленный, страстный, желанный и вечно недостающий. Только в их акте рождалась любовь. Каждое прикосновение жгло ударом тока, каждое объятие — попытка срастись костями. Адские качели возносили их над мусором, под именем «потребитель», превращая боль в ослепительное сияние.       Учиха грезил о нем, мечтал быть его. Жизнь в череде заказов — сточная канава, воняющая чем угодно, только не им. И сколько не мой, сколько не наноси парфюма — грязно до истошно кислой блевоты, будто пожрали дерьма и запили мочой.       Саске восстановился физически только спустя три бездушных долгих месяца, его мышцы снова крепки, а раны — закрыты. Под обновленной кожей пульсировала мертвая вода. Соприкосновение тел нынешних будней подчеркивало одиночество. Он подобен изысканному клинку, которым ковырялись в помойной яме. Учиха цел и абсолютно уничтожен.       Когда завершился очередной заказ, Итачи привычно стоящий за стойкой администрации, шепнул, пока в притоне ни души: — Я навел справки.       Надевающий пальто Саске, застывает. Голову пронзает привычный паттерн. Взгляд остекленеет, фокусируясь на невидимой точке. У него нет сил на поиски. Нет сил быть собой. Нет сил просто быть. Саске — самый красивый, разбитый, гниющий заживо эталон изыска, знающий главное — он больше тому не нужен.       — Понял, — кидает юноша и уходит, звеня чем-то в кармане.       Итачи утомленно вздыхает, провожая взглядом.

***

      Наруто сидит в кресле, обхватив плечи руками и первые за долгое время заглядывает в себя. Он обдумывал их отношения с Саске, как человек, изучающий старые письма о любви. Он помнил, как легко — пугающе легко — сдался. Как заглушил в себе яростную, темную часть. Раньше Ями подкидывал странные мысли, а теперь молчит звенящей тишиной. Он ушел на дно подсознания, забрав с собой искру жизни, оставив хозяину вежливую притворную радость и ровное дыхание. Нужно вернуться. К нему. К той грязи, к тем поцелуям в переулках. Дрожащими пальцами он набрал номер Саске и завис. Нужна зацепка, предлог, формальная причина, чтобы разрушить благополучие. В голове роились противоречивые глупые фразы. Трубка долго не отвечала, а затем раздался сухой, надтреснутый, лишенный достоинства голос: — Наруто? — Привет, Саске, — глупо улыбался он, претерпевая колоссальный стресс. — Я хотел бы… — Это Итачи, — мягко прерывают его. — Ой, — Наруто перепроверят, не ошибёшься ли абонентом. Не ошибся. — А где…       Пауза на том конец была такой долгой, что в ней можно утонуть. — Наруто, — от интонации, почва под ногами порыхлела. — Саске больше нет. Он наглотался таблеток. Я нашел его дома, когда было слишком поздно… он скончался в больнице, так и не придя в сознание.       Слова ударили в грудь с такой силой, что шрамы на лице, казалось, снова начали кровоточить. Боль не физическая, не громкая, а тихо разлагающийся. Наруто хотел кричать, потому что даже Ями не в силах переварить этот ужас. — Когда это произошло? — Пару дней назад.       Застрявший ком в горле лопается стеклом. Острые края продвигаются по пищеводу, раня органы, превращая переваривающие спазмы желудка в фарш всего организма. Осколки крошатся, все нутро отторгает чужеродное, но становится только хуже. — Когда похороны? — Нару, не надо… — Говори!       Итачи долго молчит. Молчит и думает как бы сгладить острие осколков. — Сегодня вечером в шесть.       Наруто сверяет часы.

***

      Толпы не было. Плача — тоже. Мир вымер, оставив только две фигуры. Наруто и Итачи стоявшие на краю перекопанной земли, вдумывались в тишину вокруг. Узумаки не видел ни деревьев, ни костлявых оград — только лик в перине гроба. Учиха остался пугающе красивым. Смерть не посмела испортить черты, а лишь подчеркнула античный облик белоснежности. Он непревзойдённый шедевр, который выставили за стекло, только по-настоящему мёртвый. Он не та визгливая шлюха из притона, не убийца, а финальная, ледяная точка биографии. Внутри Наруто ни слез, ни истерики. Только тяжелая, ртутная пустота, что выдавливала из легких остатки кислорода. Даже после смерти Учиха — черное пятно на белом холсте.       Процесс захоронения пронесся перед ними в чудовищном ускорении. Гробовщики работали слаженно и быстро, лишая последних минут созерцания. Когда гроб опустился в яму, Наруто почувствовал, как вместе с ним уходит внутренняя тьма.        Итачи стоявший рядом, прямой и неподвижный, как обгоревший столб посмотрел на тихую молчаливую ментальную смерть Наруто, а потом посмотрел вниз, провожая взглядом то, что дороже самого дыхания.       Когда рабочие ушли, кладбище накрыло густым, хлопьевидным снегом. Белые хлопья падали так часто, что размыли мир, стерли границы между небом и землей превращая общее в безупречно белое. Снег засыпал следы рабочих, в доказательство, что Итачи и Наруто здесь одни. Но падая на свежую, еще хранящую земное тепло почву могилы, снег мгновенно таял, превращаясь в темные слезы.       На холодном камне, вонзенном в землю, безмолвно кричали строчки: 23.07.1999 — 23.02.2021.       Наруто смотрел, как снежинки садятся на надпись, и понимал: Саске больше не больно. — Нару, — Итачи нарушил тишину, протянув бледной, замёрзшей рукой что-то маленькое, помещающийся в ладонь. — Саске хотел, чтобы это было у тебя.       На раскрытой перчатке лежал старый кнопочный обшарпанный телефон, со стертыми клавишами — тот самый аппарат, который Саске использовал для лагеря. Наруто принял его осторожно, словно это была не техника, а застывшее сердце, хранившую кучу воспоминаний. Холодный пластик обжег пальцы привычной тяжестью. — Спасибо, — выдохнул юноша.       Итачи кивнул и медленно побрел прочь, растворяясь в хлопьях снега. Наруто остался один. Когда тишина кладбища стала невыносимой, сработал предохранитель. Психика, не способная переварить тонны гнета, рухнувшие на его плечи, выплюнула через рот глупый смешок. На губах Наруто заиграла странная усмешка. Он чувствовал, как внутри зашевелилось кисло-желчно-сухое. — Ну и бред, — тихо усмехнулся он, смотря на надгробие. — А ведь ты сказал, что не собираешься умирать… забыл?       В ответ мертвая тишина. Теперь Саске не ответит язвой, не даст подзатыльника и даже не прислонит пушку к его голове. Мозг отказывался сопоставлять красивое, застывшее лицо в гробу с живой вещью в кармане. Отрицание накрыло теплой волной наркоза. Узумаки продолжал усмехаться, поглаживая телефон через ткань куртки, боясь достать и намочить в падающем снегу.

***

      После похорон Наруто вернулся в привычную обитель. Оттаивая от холода, он прилег на диван и покрутил телефон. Тишина в квартире стояла невыносимой, но юноша не осмелился включать телевизор на фон. Это бы оскорбило память об ушедшем. Забившись в угол и подтянув колени к груди. Узумаки тяжело вздохнул и заглянул внутрь телефона. Почти полная батарея. Неужели старые модели так долго хранят зарядку? Блондин снова и снова прокручивал галерею. Случайные, тайные снимки, где он сам выглядел таким серьёзным и занятым делом, вызывали болезненную усмешку. И когда Саске успевал сфотографировать его в лесу? Фотографии улик быстро закончились. Сухие, серые кадры заброшки теперь не имели никакого значения. Наруто перешёл в раздел аудио, намереваясь узнать, какую музыку когда-то слушал Саске, но вместо плотного плей-листа высветилось одна минута и четыре секунды. Палец завис над экраном, едва касаясь кнопок. Бешено колотится пульс. Ладошки потеют. Все трясется и покрывается испариной. Беспричинный страх сковал голосовые связки. Но рефлекс вынудил нажать кнопку «play». — «Наруто, если ты слушаешь это сообщение, то скорее всего меня уже нет. Мне жаль, что я доставил тебе столько проблем. Извини. Мне жаль, что в погоне за местью, я забылся и потерял то, за что боролся… — на фоне послышалось глухое шипение сигареты, а потом резко прозвучал оглушающий звук удара таблеток об округлый пластик. Вздох. Тяжелый, обдумывающий действия. Глоток. Удар стакана о стол. Саске перевел дыхание и шмыгнул носом. Прокашлялся, будто курил как не в себя. Наруто заглянул на бегающие вперед цифры и голос возобновился, но уже с иной интонацией. — А потом знаешь… пожив достаточно, я понял — ошибок не бывает. Событие, которые мы притягиваем в нашу жизнь и какими бы не приятными они не были — необходимы, чтобы мы научились тому, чему должны научиться. Каким бы не был твой последующий шаг, Нару, я надеюсь, что ты обретешь покой и будешь счастлив. К сожалению, я не могу существовать в этой реальности, поэтому выбрал другой путь. …Нару, я верю, что ты… сможешь достичь своих целей и пройти этот путь достойно без меня. Я люблю тебя! И я всегда буду любить ни смотря на то, что больше не существую… Удачи тебе и помни, я всегда буду с тобой. В твоем сердце — столько, сколько ты позволишь мне быть… — он заплакал. — Прощай…»       Запись окончена.       Мозг отключился с того момента когда уши услышали его голос. Нутро отказывалось верить, что руки державшие этот телефон, теперь холодны и неподвижны. Но реальность проникает до атома в теле. Слово «никогда» обретает физический вес. Саске никогда не перезвонит. Никогда не зайдет без стука. Никогда не посмотрит с тем самым прищуром. Часть его будет жить в децибелах и в памяти Наруто. Так и сорвались горькие слёзы…

***

— Как умер? — вскрикивает Мадара.       Итачи молча кидает свидетельство о смерти на стол. — Сам посмотри.       До бешенства раздраженный владелец притона, рассматривает документ. Не подделка. — А что, если я вскрою его могилу? Сверю отпечатки пальцев? — Как тебе угодно, — говорит Итачи и разворачивается на выдох. — Тогда ты мне больше не нужен, — плевок в спину, вынуждающий остановится. — Ищи другое место работы.       Итачи долго не решается говорить. — Рад это слышать, — раздается из-за плеча.       Когда тот ушел, Мадара еще раз перепроверяет документ и хватается за телефон.       Февральская стужа неохотно отступала, оставляя после себя серые шрамы на асфальте. Носом чувствовалось теплота предмартовских теплых ветров. С крыш сиротливых зданий срывалась хрустальная робкая капель, а тяжелые льды, сковывавшие город, начинали истончаться, пуская по мостовым первые несмелые ручьи. Изъеденная временем дверь притона со стоном отворилась. Итачи привыкший к полумраку и духоте застенок, на мгновение ослеп от резкого, болезненного света проснувшегося солнца. Он сделал глубокий, до боли в груди, впитывая запах сырой земли и свободы, который не спутать ни с чем, вздох. Чуть поодаль, у края тающего сугроба, его ждала Изуми. Когда их глаза встретились, мир вокруг перестал существовать. — Теперь всё иначе? — едва слышно спросила она, когда тот подошел вплотную. — Теперь мы свободны. Мы все, — ответил он, касаясь её чуть теплой руки. — По-настоящему.       Впереди ждали громкие подвиги по карьерной лестнице или блеск победы. Только тишина, размеренный ритм городских будней. Они заслужили это. Оставив пепел прошлой жизни за спиной, будущие молодожёны растворяются в простоте грядущего апреля.