Любопытство гопника сгубило

      Перед глазами в момент заискрилось. В ушах шумело, а во рту словно огнём прожгло плоть. Чимин дал разрешение на приват. В голове помутнело. Юнги будто бы в этот момент осознал всю катастрофичность чужого решения. Темнота, звон вдруг нахлынул, растянулся во всю ширь и оглушающе заполнил всё существо. Их отношения будто перечёркивали решительной жирной чертой и ставили точку. Он почувствовал горькую обиду, но ярость тушила это чувство, оставляя от него только вздымающийся пар. Вспыхнула в груди, сжигая и без того обугленную душу. Жёсткая, нечеловеческая, она понеслась по жилам, похожая на языки пламени, и огненным шаром слизнула всё, как бумажный кораблик. Как поднялся к комнатам, Юнги не осознал. Единственное, что заметил — выросшего перед глазами охранника. Напарника, который стоял плечом к плечу с ним долгие месяцы. Указание администратора выполнили с точностью в попытке его остановить.       — Юнги, Юнги, постой. — Напарник примирительно выставил руки перед ним, но Юнги даже не посчитал нужным отмахнуться. Перед лицом этого человека стоял не он. Дьявол во плоти, который, обезумев, собирался вернуть обратно демона, что вырвался на поверхность.       — С дороги. Я не шучу, — рыкнул он. — Ты не остановишь меня. Не выйдет. Я не позволю этому случиться.       — Я не могу тебя пропустить, меня оштрафуют.       — Я заплачу твой штраф, блять, если это тебя устроит, — из последних сил сдерживаясь. — Ты-то должен понять меня как никто другой. Я люблю его. И это не твоя жена сейчас на коленях у другого мужика собирается раздеться до гола. Не вынуждай меня делать то, чего я не хочу. Тебя уважаю, но я пройду в любом случае. С твоим пониманием или с разбитым носом, — в груди стучало так сильно, что у Юнги получалось говорить только в перерывах между этими ударами отчаянно бьющегося сердца. Взгляд же не терпел возражений.       Напарник непродолжительно смотрел в глаза с минуту и сглотнул. Скорее, не от страха, а волнуясь за последствия. Возможно, прочувствовал его боль в словах, оттого и с шумным выдохом отступил в сторону, дав разрешение пройти, принял невозможность отступления. Позже он отблагодарит за выбор. Но сейчас у Юнги словно отключились все мысли, которые причиняли сознанию непоправимый урон. Не было сил даже думать о номере комнаты, в которую Чимин вошёл. Если ему хотели отомстить так, за спиной сделав больно, когда Юнги должен находиться дома и не знать о происходящем, что ж, у Чимина бы вышло. Тот уже решился, продумал всё. И его не было неделю. Что делал всё это время, где пропадал и занимался — ничего не известно. Но после принятого решения — всё окрасилось в чёрный. А если Чимин ещё в тот вечер отказался от него, когда Юнги, обиженный и злой, сидел на полу своей квартиры и винил его в неуважении? Что, если за эту неделю это не первое принятое решение переступить недопустимую грань? Чимин ведь думал, что он ему изменил или изменит, как только уйдёт с дороги. Чимин, который рубил с плеча и только после думал, что натворил… Ему ведь сказали, что сделают то же, чтобы показать это наглядно. А что, если уже сделал?..       Юнги не верил. Но он и в тот день не верил, что это не просто обыденная ссора с истерикой. На миг он пошатнулся, ужаснувшись этой мыслью. Измена? Секс с другим? Нет, Чимин не способен на такое. Юнги цеплялся за веру, как за спасение. Иначе это было бы вероломным поступком. Прекрасным примером низости и встречей с человеческой неблагодарностью, разрушающей душу. Оправившись от удара собственных мыслей, которые попросту немыслимы — Юнги такое не представлял, пока мучился в четырёх стенах. Мировосприятие, которое, казалось, теперь могло быть ошибочным абсолютно в любой теме — не поддалось бы восстановлению, сделай Чимин такое. Но даже если он толкнул его на путь предательства ревностью, такое не прощают. Оправданию не подлежал преступный шаг за черту ни какими обстоятельствами. Там, за чертой, теряют не любовь, а веру и уважение, когда светлое чувство уродливо корчится под натиском поступков, но живет, отравляя душу. Но Юнги верил. Верил, что ещё успеет не допустить непоправимое.       Распахнув дверь комнаты, почувствовал, как от лица отхлынула вся кровь. Чимин сидел на коленях другого мужчины. Плавно изгибаясь с оголённым торсом, тот с усердием отдавался номеру. Родные ладони скользили по чужим плечам, обтянутым тканью брючного костюма. Красный флаг. У Юнги сжалась глотка, вдавливая обратно застрявший там кислород. Стало не по себе. Пробрала дрожь. В ушах зазвенело, и звериная ярость вспыхнула с такой силой, что Юнги стало больно. Сразу столько, сколько не скопилось бы и за десятки лет. И выплеснулась она лишь в бешеной вспышке чёрных глаз, алеющем шраме и в безмолвно шепчущих проклятия губах. В тёмном взгляде плясала булькающая лава из-за вероломства Чимина, что сидел на коленях у другого. Юнги сжал кулаки, челюсти, силу воли — всё, что только можно, чтобы не сорваться. Потому что нельзя разрушить всё под основание. Даже имя произнести не смог, чтобы одёрнуть. Чтобы сполз с чёртовых колен.       Сделал шаг, Юнги захлопнул за собой тяжёлую дверь, когда встретился взглядом с Чимином. Холодным, упрямым взглядом, от которого по коже вниз скатились мурашки, а следом и преданная душа.       — Выйди вон, я позову охрану, — железно ответил на взгляд. Так, будто Юнги ему чужой. Совершенно. Это немного отрезвило. — Ты не должен здесь находиться. Нет никакого права на это. У меня приват. Выйди!       Юнги не ответил. Не сдвинулся с места, пропуская через себя болезненную пощёчину с указанием его теперешнего положения. Чимин жесток. Но ему нечего терять, если остался ни с чем. Однако выпустить дьявола и сжечь демона дотла не входило в планы изначально.       — Не слышал? — переводя взгляд на клиента, который недовольно обернулся на него, когда Юнги сделал свой первый сдержанный шаг, сжимая белеющие кулаки. — Вышел. Это тебе сказано.       — Кто вы такой? Покиньте помещение, вам ответили. У меня приват. Где охрана вообще? И почему такое позволяют? — взъерепенился мужчина, когда Юнги, теряя самообладание, подлетел и с силой сдёрнул Чимина с чужих колен, до белеющей кожи стискивая предплечье.       — Я здесь охрана! — заорал он, замахиваясь кулаком в направлении носа, грозился пустить его в ход. — Считаю до трёх. Пошёл вон. Раз, — хрипел, удерживая Чимина, который возмущённо что-то кричал, чего он не слышал. Перед глазами расплывались круги ярости. Мерцающие всполохи огня, что переливались от красного до ярко-оранжевого цвета — нашли себе жертву.       — Охрана! — заорал клиент, на что в дверях нарисовался его напарник.       — Выведи его, — скомандовал Юнги. — Пока цел, — и, обернувшись к вставшему на ноги, угрожающе зашипел: — Два.       — Что ты творишь! Пошёл ты! Пошёл ты! — орал Чимин за спиной. — У тебя нет никакого права. Я буду делать, что хочу и с кем хочу, — бесновался в попытке вырвать руку с захвата. — Ты мне никто! Умер для меня!       — Заткнись, Чимин, — грубо гаркнув, попытался осадить Чимина, но это не сработало. Даже произнесённое имя не возымело успеха. Юнги крайне редко так его называл, подчёркивая этим, что очень зол. Но Чимину было будто бы всё равно. Тот переступил за порог своего страха. Выпорхнул из клетки, и сейчас того удерживала от глупостей лишь рука.       — Господин, прошу простить, я очень извиняюсь, не могли бы вы покинуть помещение? — обратился напарник к мужчине в попытке сгладить ситуацию. — Возникло недоразумение между сотрудниками нашего заведения. Вам вернут деньги, — учтиво поклонившись, протянул руку в сторону выхода.       — Так и будете смотреть? Какой-то мужик треплет вашего стриптизёра за руку. Какой ещё сотрудник? — осматривая Юнги с ног до головы. — Этот? Не смешите. Это вопиющая наглость. Я купил его тело и я его получу. Выполняйте ваши прямые обязанности и выведете этого, — дав наводку охраннику принять меры против Юнги.       — Тело? Купил? Он мой муж! Пиздец тебе, сука. Три, — озвучивая приговор.       Юнги отпустил руку Чимина, полностью развернувшись к клиенту. Из боевой стойки вес тела в момент перенёсся на стоящую впереди левую ногу. Молниеносно быстро. Выпад принёс свои результаты брызнувшей из носа кровью, когда соперник упал на диван после хлёсткого удара. Недопустимое поведение, будь он на посту охраны, но это его выходной. Да и не сказать, что Юнги осознал под влиянием эмоций до конца свой поступок. Со спины тут же налетел напарник, не позволив продолжить забивать несчастного. Всего один удар, а хотелось выплеснуть всё. Юнги, шипя, отступил, подняв руки вверх.       — Ты совсем рехнулся? — огрызнулся на него охранник, помогая клиенту встать.       — Уведи его, — из последних сил. — И не заходи сюда больше.       — Юнги! Остынь, — тот перевёл взгляд на притихшего Чимина, который загнанно дышал и растирал место хватки на руке. Осознав состояние Юнги, тот опасался за безопасность Чимина.       — Я на такое не способен. Выйди, сказал, — тут же догадавшись о чужих мыслях, Юнги поспешил их развеять, подавляя ярость, закрыл глаза. Он никогда не ударит Чимина. Глубокий вдох и шипящий продолжительный выдох тяжести.       Едва угрозы, что сыпались от клиента, рубашку которого заливала кровь из носа, пока ему помогали выйти, продолжались с остаточной руганью, за спиной снова подал голос Чимин. Уже без свидетелей тот дал волю своему демону, продолжая провоцировать ссору.       — Что ты себе позволяешь? Я спросил, какого черта ты вламываешься в мою личную жизнь?! Ты потерял это право! Пошёл нахуй, Юнги. Вали к Тэмину и трахайтесь, сколько вам влезет, а я буду жить как хочу и с кем хочу. Убирайся, — заорал Чимин в ярости, мотая головой так, что влажные волосы после номера растрепались.       — Ты. Мой. Муж, — чеканя слова, подбирался ближе, пока Чимин предсказуемо отступал. — Закрой уже рот, наконец, и дай мне слово вставить, заебал! Заткнись! — заорал Юнги, брызжа слюной, так же копируя Чимина. Он угрожающе несколько раз шагнул вперёд. С криком уходило напряжение, которое мешало здраво мыслить. Но Чимин и шагу больше не сделал назад в спасении. Там было бесстрашие в глазах. Выпяченная грудь, стиснутые кулаки, раздутые ноздри и широко раскрытый взгляд. Вызов.       — Муж? Вспомнил? Выборочно у тебя память работает. Больше нет. Я отказался от тебя. И не заткнусь, — смело сам на один шаг ближе. — А то что? Тебе неприятно будет? Да неужели?! Неприятно видеть меня на коленях у другого? А сам?! Ты изменщик! А я просто живу дальше, — кричал Чимин, отпуская себя. — Ты разбил мне сердце, предал. То же ждёт и тебя, если там хоть что-то осталось, — шипя от ярости, красивое некогда лицо обезобразила гримаса боли. — Если не уже отомстил, — последний гвоздь в израненную чувством вины душу. Намёк на его самый сильный страх о вероломстве.       — Врёшь! — Юнги не сдержал себя. Он позволил привычное себе действие в такие моменты — схватил Чимина за горло и сжал. — Повтори, что ты сказал! Повтори, блять! Что ты сделал? Что сделал, я спрашиваю? Я никогда тебе не изменял. А ты? — сглатывая болезненный вопрос, давился словами, во все глаза рассматривая лицо. Считывал, впитывал в поисках истины, а не упрямства. Так хотелось услышать одно единственное слово «Нет». Его пальцы не слушались. Он так скучал по Чимину, что находясь в такой близости вся злость от увиденного и лживого намёка сходила на нет под влиянием сладкого запаха, который он столько раз втягивал с подушки. Пальцы, соприкасаясь с кожей горла, даже не давили, скорее, последние два — безымянный и мизинец — растирали поверхность, впитывая в себя нужное до зуда прикосновение. Будто пытались успокоить.       — Уже. Представь себе. Я сказал тебе — между нами всё кончено. Всё — значит всё, — застыв глазами на его лице. Почти без эмоций. — Как ощущения, Юнги? Нравится? — в попытке упиться болью. — Ты Тэмина неделю трахал, а я — другого, — бегая взглядом от зрачка к зрачку, Чимин скинул с горла руку, выдохнув свою месть с особым шипением: — Наслаждайся последствиями.       Юнги не верил. Он смотрел во все глаза, изучал каждое подёргивание мимики на лице, накладывал на типичное поведение Чимина и фильтровал слова. А после истерически рассмеялся, сбрасывая степень напряжения. Так легко сразу стало с этим выбросом. Именно после этих слов Юнги отпустило. Чужое «Да» звучало даже лучше. Он слишком хорошо знал своего демона.       — Ты врёшь. Врёшь, Чимин. Врёшь. Не делал ты ничего. Я вижу, не смог, — смех в момент оборвался. — Меня не обманешь. У тебя плохо выходит. Не со мной точно. Ты можешь говорить, что угодно, врать кому угодно, но не мне. Я слишком хорошо тебя знаю. Врёшь! — вынес вердикт услышанному. Чимин не делал этого. Человек с таким багажом эмоций просто не в состоянии переступить через себя так быстро.       На слова среагировали уязвлённо. Чимин, будто уличённый во лжи, пристыженный неудавшимся блефом, вспыхнул с новой силой. Обидно, когда желание отомстить не восприняли всерьёз. Ещё и посмеялись.       — Ещё не вечер, — зашипел тот и хотел было выйти из злосчастной комнаты, чтобы доказать серьёзность намерений. — Не веришь — исправлю, — и даже успел сделать несколько шагов к двери, но хватка сомкнулась на его волосах, и Чимина потянули назад.       — А теперь мы поговорим, — зло выплюнул Юнги. — Думаешь, я позволю тебе уйти? Думаешь, я буду смотреть, как ты творишь дичь? Ты ошибся. Я не отпускал тебя, — Юнги потянул за волосы назад, перегородив путь к бегству собой. На секунду пальцы передали мягкое касание к розовому шёлку, и Юнги отпустил. Не с этого он начал. Не так он хотел извиниться. Всё пошло не по плану. Неправильно подстрекать загнанного в угол на «слабо».       — Руки от меня убрал, сука! — остервенело заорал Чимин и хлёстко отвесил ему пощёчину, срывая горло от крика. Юнги стерпел, застыв на секунду, потому что знал — заслужил. За всё, что сделал, за хватку на волосах и горле, когда хотел совсем другого — покаяться, любить, преклонить колено и пообещать вечность в услужении демону. Перед ним сейчас бесновалось его любимое исчадие ада, и пока тот не выпустит свой пар и обиду — разговор не состоится в любом случае. Он и сам на взводе от увиденного, но и это Юнги готов проглотить. Что угодно, лишь бы дали шанс.       — Приват, Чимин? — Юнги позволил ударить себя, сделав вид, что ничего не было. — Реально считаешь, что сможешь давать приваты у меня на глазах? Чем ты вообще думал? — вскрывал болезненную тему, чтобы перевести их ярость друг на друга в нужное русло.       — Не о тебе точно. А ты, Юнги? Реально думаешь, что имеешь право мне что-то говорить? Ты изменщик! И от тебя я не собираюсь выслушивать нотации. Пошёл вон! Сколько раз мне это надо повторить, — истеря, Чимин не выдерживал, оттого и спокойно не мог разговаривать, — что между нами всё кончено? Я смирился с этим. Совесть не позволяет уйти к Тэмину? Но мне плевать. Делайте, что хотите! Ты не слушал меня, защищал его, он тебе нравился, на машине с ним катался, — перечислял грехи, сцепив зубы, — зажимался в туалете и подвале. Стонал! И ты смеешь рот открывать? Ошибся тут ты, а не я.       — Ты не так понял! — прикрикнул Юнги. — И не дал мне объясниться!       — Не ори на меня! — ответили так же и снова влепили пощёчину. Сильную. Такую, которая поднимает бурю в груди, мешая здраво мыслить. Такую, от которой всё кипело и клокотало. Словно в тлеющий костёр бросили бумагу, чтобы языки пламени слизали стойкость. Юнги сцепил челюсти, из последних сил подавляя эмоции. Кулаки тоже сжались. Он катал мышцами на предплечьях и скулах, что горели сейчас следами от ладони, глядя в одну точку. Дыхание — единственное, на чём он пытался сосредоточить, игнорируя новый удар. Провокация, не более.       — Я не изменял тебе. И не думал о таком, — хрипя произнёс это, понизив голос, Юнги полоснул Чимина острым взглядом. — Потому что люблю. Любил и буду. Я не отказывался от тебя. Это недоразумение. Ты не слушаешь меня. Снова. И снова. Хватит упрямства. Я приволок Тэмина на следующий же день к твоим дверям. Чтобы он лично сказал, что наврал! Он лжец! Не понимаешь?! Я отказал ему, а он побежал к тебе в отместку. И ты поверил. Вот, что было. Услышь меня наконец! Я поставлю его на колени перед тобой. Заставлю повторить. И сам встану рядом, если тебе это надо. Не делал я ничего! — крепко вцепившись в плечи, Юнги затряс Чимина в отчаянии, чтобы привести в чувства и сбросить с лица эту холодную жестокость. — Это глупейшая ошибка, Кекс, — уже чуть мягче, взывая к чувствам, что скрывались за маской безразличия. — Я так скучал по тебе. Эта неделя была адом. Не знал, где ты, — сломленно прошептал Юнги, вспоминая всё то, что испытал за это время. Попытка дозваться истинных эмоций. — Услышь меня, сладкий. Я не изменял тебе. Потому что люблю. Очень сильно люблю, и ты единственный. Никто тебя не будет любить так, как я. Послушай меня, — сокрушённо опустил голову на плечо, продолжая шептать, всё ещё удерживая в руках Чимина, который был напряжён словно струна. Атмосфера в комнате накалилась до предела. Она ощущалась, будто окунулся во что-то грязное, липкое, густое месиво скверны, даже если рядом два любящих сердца. Юнги ловил изменившееся дыхание, а слова осели как толчок:       — Врёшь теперь ты, Юнги! — прозвучало у самого уха. — Я вижу это. Как и видел всё то, что ты делал, — мнимое спокойствие дало трещину, и Чимин стал остервенело вырываться, приложив свой максимум. — Ты никого не обманешь. Мои глаза меня не обманывают. Я видел. Отойди от меня. Отойди! Не трогай! Не трогай! Не смеешь! Больше нет. Лживый ублюдок! Я не верю тебе. Больше нет. Ты скрывал, — отталкивая в грудь ладонями, Чимин вернул себе безопасное личное пространство. — Уходи. Уходи к Тэмину или к кому там тебе захочется. Пле-вать, — Чимин хотел оборвать разговор на этой точке, потому что Юнги уже остыл в своём гневе, когда перешёл на просьбы. Сил продолжать у Чимина не было. Всё ресурсы были исчерпаны криком, попытками держать лицо и не поддаваться уговорам, поэтому сбегал.       Юнги же дёрнул Чимина за руку обратно, вновь обретая силу. Не готов вот так сдаваться. Личный максимум попыток не достигнут. Чимин его всё. Его жизнь. А жизнь так просто не отпускают. За неё борьба идёт до конца. До последнего вздоха. До последнего стука сердца. Как ещё донести свои чувства и пробить брешь в защите Чимина — уже попросту не знал. Поэтому позволил себе близость. Ту, в которой так нуждался, чтобы показать свои чувства. Привычный способ, который понимали. Он притянул Чимина за затылок уверенным рывком и вжался в губы. Так жадно, как только смог. Смял пухлость с непередаваемым удовольствием, что перед глазами вспыхнуло россыпью искр. Он слишком сильно любил его и ещё сильнее скучал, ежеминутно думая о расставании. Чимин сорвал этот хлипкий пластырь с терпения. Поэтому целовал он отчаянно страстно. Втягивал, скользил языком по губам и вдавливал в себя любимое лицо насильно. Но ему не отвечали, обжигая льдом. От этого хотелось приложить ещё больше усилий, заорать, разбиться о стену. Чимин же не позволил продолжить агонию. Тот оттолкнул его с силой и болезненно сдвинул брови в излом.       — Не смей! — пророкотал низко.       Чимин ударил его впервые по-настоящему. Юнги видел эту решимость в глазах. Треснутую маску безразличия. Его ударили кулаком. Не сильно, но всё же ударили, заставив пошатнуться. Может, он и это заслужил. Может, и ещё пару таких же тоже. Но Юнги плевал на обиду и боль. Свою точно. Чимин не железный. Упрямый, может, взрывной, но не железный. Это был чужой предел. Слой барьера разрушился страхом от содеянного. Прочёл по глазам.       — Бей. Ещё бей. Ты же хочешь, я вижу, — игнорируя загнанное дыхание, с которым подступался ближе, ломал остатки. Чимин и его выдержка трещала по швам окончательно. А это то, что было так необходимо. Юнги прекрасно знал: применённая сила — необходимость. Надрез, надлом. Выпуск пара. Истощение. Он дал волю чужому демону внутри творить что вздумается, лишь бы облегчить боль и пережитые страдания. — Бей, Чимин. Я же заслужил, по-твоему! Я же вру. Бей, говорю. Похуй. Бей, и станет легче. Но любить тебя я от этого не перестану, — смело, уверенно ближе, пока Чимин испуганно отступил. Вот и настоящий Чимин. Страшащийся своих поступков, даже зная, что так нельзя — не владел собой. — Слышал меня?! — закричал, ломая ещё один моральный запрет, который у них был на драку. Чужой, не свой. Себе такое он никогда не позволил бы. Юнги сделал несколько поспешных шагов навстречу, когда Чимин отступил до собственной ловушки у стены. — Я люблю только тебя. Я не изменял тебе и не уйду. Бей, говорю. А я буду повторять тебе это, пока не дойдёт.       Удар ладони осел на лицо только тогда, когда Юнги дотронулся до него снова. Коснулся оголённого бока у кромки белого кроп-топа цепкими пальцами, а Чимин ударил не кулаком, испугавшись самого себя. Этот запрет в голове осознанно тот так и не поборол. Не воспользовался возможностью. Пощёчина. Звонкая сильная пощёчина, возможно, сильнее удара кулаком.       — Ты защищал его. Он нравился тебе, — хрипя с натуги, повторял заученную защиту. — Ты игнорировал мои слова. Мои чувства. Плевал на ревность и делал, что хотел. Ты соврал мне. Не сказал ни слова о вас, — выплюнул в лицо яд. — А я спрашивал, Юнги, — хороший знак. Чимин назвал имя, спровоцировав секундное подёргивание горящей щеки в подобие улыбки у Юнги на лице. — Я спрашивал тебя. Давал тебе шанс признаться. Ты не воспользовался. — Чимин снова ударил, стирая ухмылку. И ещё раз. Толкнул, но Юнги упрямо смотрел в полные злобы глаза и терпел, смаргивая получаемые удары ресницами, делая шаги навстречу им. Непоколебимо стойко. — Ты стонал его имя! А я умирал в это время. Я спросил тебя тогда — но ты лгал мне, что ничего не произошло! Ты лжец и предатель! — удары посыпались по раскрасневшимся щекам снова. Хлёстко, больно, так же с остервенением. Чимин отпускал себя, осыпая сначала лицо пощёчинами, а когда стал выдыхаться — уже бил в грудь в попытке отпихнуть его от себя. Перегорал. До первого всхлипа бил отчаянно сильно, трепыхаясь у стены, словно загнанная птица. А Юнги давил собой. Грудью. Силой. Стойкостью и безграничным терпением, не пошатнувшись от ударов. Смотрел в глаза, получая свои пощёчины.       — Это не так. Я люблю тебя и не отпущу. Ни за что. Слышал! — прикрикнул. — Лучше сдохну. Понял меня? За каждый удар, который я стерпел, ты заплатишь тем же, Чимин, — пророкотал угрозу, заставив умолкнуть. — Молча заплатишь. Выслушаешь, я имею на это право! — горячо и страстно прошептал. — Когда отбирают жизнь — дают последнее слово. За каждый удар, Чимин, ты выслушаешь меня. За каждый я поцелую тебя. Их семь, я считал. Семь пощёчин, — выдохнул Юнги, так же упрямо глядя в наполненные слезами глаза такими же своими. Только с одним отличием — свои слезы он сдерживал. Свои он оставил на подушке, которой душил себя и дышал всю эту чёртову неделю без. Чимину сейчас нужны не слёзы. Чимин понимал его, только когда взрывался и иссякал. Понимал и слушал, только когда выплёскивал из себя всё до последней капли. На грани, на острие и только так. Таким уж был. Юнги снова с силой притянул его за затылок и впился в губы, когда по щеке у того скатилась слеза. Смял, втянул, целуя. Мокро, с нажимом провёл языком по губам без ответа. А отпрянув, сказал:       — Один, — удерживая пальцами затылок, ладонью тёплую шею у уха, он мягко провёл большим пальцем по щеке. — Я признаю, что виноват перед тобой. Признаю, что в первую встречу застыл от сходства между вами. Потому что не ожидал. Это было ново и невероятно. Потому что у него твоё лицо. Потому что их стало два. Признаю первое впечатление. За это я виню себя. Дал повод ревновать. Но обёртка — это ещё не всё. Первое впечатление — это не чувства.       — Два, — Юнги снова поцеловал изображавшего каменную статую перед собой. Чимин глубоко дышал, плотно сомкнув губы, и, шмыгнув носом, раздувал от гнева ноздри, чтобы не пустить глубже. Сжимал кулаки, строго вытянув руки вдоль тела, словно был непоколебим в принятом решении. Живое изваяние упрямства. Терпел, не более. Бледное лицо оттенял румянец пережитой злости. Влажные розовые волосы на лбу, что ярко выделялись на фоне карих глаз с горящим огнём в них, взмокли от волнения. Не моргал, не отвечал. Но самое главное — не вырывался, позволяя целовать, будто принимал расплату за содеянное. Чимин не смотрел в глаза. Но и не перечил сказанному. Слушал наконец-то, дав разрешение на последние слова. — Я защищал его. Признаю. Защищал только потому, что ты не хотел понять меня, когда делал глупости себе во вред. А я не хотел слушать о чувствах, толкающих на эти глупости. Ты действовал, я тоже. Я позволил тебе думать, что он мне нравится, позволил ревновать и не оборвал это. Я признаю свою ошибку, что дал тебе повод усомниться во мне. Мне жаль, Кекс. И за это я винил себя всю неделю, умирая на твоей подушке, которой дышал. Душил. Я задыхаюсь без тебя. И если ты уйдёшь, я сдохну, блять. Это не жизнь, а существовать я не планирую.       Чимин моргнул, наполняя глаза влагой и нехотя слишком громко сглотнул, перед тем, как Юнги снова притянул его за затылок к себе и сжал пальцами оголённый бок, жадно растирая упругую кожу. Обнять не пытался даже. Ещё не выговорился. Чимина можно было легко спугнуть, перешагнув дозволенное. Поцелуй вышел неспешным, будто Юнги наслаждался вкусом губ, которые целовал, сминая языком пухлую мягкость. Не глубоко, потому что ему не разрешали, но со вкусом терзал поверхность. Любимых губ. И Чимин сейчас всё переваривал. Впитывал и пропускал через себя не слова, а переданные чувства, как доказательства сказанному.       — Три, — переводя дыхание, видел, как чужие глаза с одной точки где-то на груди переместились выше. Украдкой взглянули на влажные красные губы и тут же обиженно отвели взгляд в сторону. — Я снял твой запрет для входа в клуб Тэмину не потому, что встал на его сторону. Сгладил этим твои проступки с объявлением, за которое тебя же самого могли наказать, встань я в позу. Уступил, не зная, что он говорил тебе. Но я тебя услышал после. Насторожился. Присмотрелся. Пусть и не сказал об этом. Я разговаривал с ним чисто по делу. Не больше! Ничего из того, что ты мог бы подумать — и в мыслях не было. Всё испарилось, потому что я поверил тебе. Тебе. Тому, кого люблю, — винить, что Чимин не сделал того же, Юнги не стал. Это было бы ошибкой, которую не стерпят. Говорить нужно только о себе.       Чимин боролся с собой, и это было видно. Держался, не отвечая, потому что не простил. Считал вместе с ним, слушая. Позволял ему сказать. Дай бог, не последнюю речь. Юнги верил, что защита Чимина крошилась с каждым произнесённым словом, с каждым поцелуем, превращая невидимый щит в пыль под натиском логики. Потому что он не один здесь тот, кто любит. Не он один скучал и мучился.       — Четыре, — снова поцелуй. Жадно, чтобы растопить лёд, Юнги делился своим огнём. Причмокивал, лаская с жаром губы языком. Насыщался, чувствуя как расслаблялись чужие, позволяя ему с каждым движением чуточку больше. — Я сел в его машину. Это было. Скрыл. Признаю. Признаю, что поддался мечте прокатиться на ней. Но это было всего пять минут. Просто отогнал в гараж. Воспользовался предложением. Поддался соблазну прокатиться на ахуенной тачке. Всего-то. Но за этим ничего больше не скрывалось. Ничего из того, что ты мне приписываешь. Я сбежал сразу же, блять. К тебе. Мне предлагали прокатиться ещё — я не воспользовался этим. Знал, что тебе будет неприятно. Но пять минут всё же позволил в угоду мечте, повторюсь. И не сказал об этом. Потому что ты бы обиделся. Не понял. Я не хотел нравоучений. Не хотел ревности от тебя, когда в моём поступке сам не видел ошибку. А это была она. Это то самое, что я не смогу простить себе. И только это. Эгоистично сел в машину ради мечты и скрыл. Я ошибся. Но я клянусь, ничего больше себе не позволил. Пять минут в салоне. Неправильный поступок.       Чимин дышал. Шумно. Внимал словам с сопением и мимолётно дёрнулся в попытке сбросить руку с бока, когда палец Юнги обжёг кожу очередным потиранием. Как и мотнул головой, послабив хватку на затылке. Чтобы не держали так крепко, чтобы позволили не просто дышать, а оставили хоть немного пространства на самовыражение пережитого и выбор. Юнги отпустил. Голову, бок. Дал возможность фыркнуть, отвести глаза вниз и в сторону, отвернувшись от него. Чтобы после притянуть с новой силой. К себе. Показать разницу. Развернуть лицо ладонью, надавить на подбородок пальцами, вздёргивая вверх, когда в глаза отказывались смотреть.       — Пять, — выдох осел на губах нежностью, любовью. Короткий пылкий поцелуй с затяжным единственным движением. Таким, чтобы почувствовали нехватку жара. С давлением поднимая чужую голову вверх, на себя. — В подвале ничего не было. Даю слово. Он прибежал посреди ночи. Просил о помощи, а после твоих слов, какой он, я захлопнул дверь перед его носом. Не поверил. Потому что верил тебе. Тебе, Кекс. После ссоры я не вёлся на его блеф. Он флиртовал. А я нет. Больше нет. Признаю, что раньше поддавался этому влиянию схожести. Но перестал. Тэмин же действительно топил квартиры. Стал ломиться к соседям. Звал на помощь, звонил слесарю, ушёл. Ко мне пришла соседка и попросила перекрыть воду. Я пошёл навстречу ей. Не ему. Сходил наверх — там всё было белыми нитками шито со сбитым краном. А после я пошёл в подвал, где он лип ко мне со спины, прикрываясь страхом. Я сказал не делать ему так. Оборвал. Сказал, что мне противно. Сделал дело и ушёл. Если он что-то сказал тебе не то, он будет молить на коленях о милости. Я уже хотел это сделать. Утром. Но тебя не было. Ты ушёл, когда я готов был его задушить на твоих глазах и разбить головой стену, — Юнги запнулся, сглатывая волнение. — Я… я так скучал. Пиздец как. Кекс…       Юнги огладил его щёку с любовью, видя как злость, которую Чимин испытывал, уже переросла в чистую обиду. Тот дул губы, поджав их в тонкую линию напускной суровости. Бегал взглядом по плечам, упрямо отказываясь взглянуть, морщил подбородок. И дышал уже не так шумно. Скорее сдерживал эмоции вместе с воздухом в груди. На заминку со следующим счётом, пока Юнги рассматривал молчаливые эмоции, понимая, что на верном пути, Чимин среагировал нетерпением. Почти незаметно вскинул подбородком вверх, вытягивая шею с просьбой продолжить исцеление, что не ускользнуло от внимания. Тот на секунду взглянул в глаза и тут же отвёл взгляд. Будто торопил закончить. Просил без слов. Но чем ближе Юнги подступался к концу насчитанных ударов — тем сильнее не хотел говорить.       — Шесть. — Юнги поцеловал снова. На этот раз чужие губы полностью были расслаблены. Его шумный выдох, что осел на щеке жаром во время поцелуя, будто бы обжёг душу Чимина. Всего на секунду тот поддался такой же жажде близости. Поднял подбородок выше по наитию, чтобы целовать было удобнее. Выдохнул. Разжал зубы. Но тут же устыдился самого себя и напрягся. Обратно до натянутой струны, по которой прошлись пальцами, противился собственной слабости. В этот раз Юнги терзал губы томительно долго. Притягивал за затылок, пытаясь вернуть чужую реакцию. Расслаблял. И это работало. Ему позволяли целовать, слизывать, прикусывать и тут же ласкать снова и снова. Проникал языком меж губ, встречая препятствие в виде зубов. Юнги застонал с мычанием, будоража чужое тело на ответ, который не последовал. Он готовил его к словам. — Туалет клуба, — дыханием, что осело на мокрых губах. — Я думал, что это был ты. Клянусь, Чимин. Поверь мне. Ты танцевал на сцене. В белом. Я пришёл с улицы посмотреть на твоё выступление. Я видел только тебя, такого неповторимого, единственного. А потом в ожидании следующего номера зашёл в туалет. И там был ты. Розовые волосы, белый костюм. Ты поправлял штанину в наклоне. Я видел только это. Спросил тебя, почему не в гримёрке, и схватил за зад. Тебя, Кекс. Не его. А когда понял, что совершил, с ужасом отпрянул. Это был шок. Я не ожидал. Сознательно я бы никогда себе такое не позволил. Ты мой муж. Я дал слово. Говорил тебе. Для меня оно значит куда больше. Я бы никогда не прикоснулся к нему. Это мой столб веры. А он пошёл в наступление. Предложил себя, хотел переспать, но я раз и навсегда поставил Тэмина на место. Грубо отказал. С отвращением, будто мерзость предлагали. Это чистая правда. Он обиделся. Оскорбился, но я не слушал. Ушёл. Клянусь. А ты… Ты смотрел на меня, и я не знал, как сказать о таком, потому что это была бы ссора. Снова. Очередная. Не хотел расстраивать тебя. Ты и так мне не верил. Да, я соврал из страха. Гадал, знаешь ли ты. А когда понял, что знаешь, решил рассказать тебе всё утром. Но не успел. Эта чёртова случайность, сука. Глупая ошибка. Я не делал того, что ты думаешь.       Чимин молчаливо фыркнул, уплачивая свою цену пощёчинам, мотнул головой из вредности. Юнги это видел. Того просто задевали его слова о скрытом. Задевало то, что он не сказал сразу. Чимин упрямо впервые за шесть поцелуев посмотрел на него. Хмуро, оскорблённо, но не вырывался, не напрягался. Стал мягким. И Юнги воспользовался этим глядя в глаза. Погладил затылок, желая потушить первичную реакцию. Стер упрямство своей любовью, на которой темнел отпечаток тени допущенных ошибок. Но жизнь не проходит гладко. А семейная и подавно. Лишь пережитый опыт мог помочь в принятии этих ошибок. Чимин смотрел на него. Этого было достаточно. Слушал, хоть и злился.       — Семь, — с заломленными бровями глядя в глаза, прошептал в губы. Последний поцелуй. Тот, что может перевесить чашу весов в его сторону или утопить в отчаянии после. Чимин не моргал. Смотрел невидящим взглядом в глаза, пока Юнги его целовал. На этот раз он позволил себе обнять мужа за талию. Потому что это последнее слово. Вжать в грудь любимое тело, что пылало жаром пережитого. Но столкнувшись с таким же безучастием, Юнги сглотнул, вынужденно обрывая поцелуй. Поддел чужой нос своим мягким касанием и тяжело выдохнул, закрыв глаза, прежде чем продолжить. — Сон. — Смаргивая волнение, возвращал сиплому голосу уверенность. Последнее он скажет, глядя в глаза. Крепко прижимая Чимина за талию к себе, огладил щёку. — Это был кошмар. Я полночи прокручивал в голове будущий разговор с тобой. Подбирал мысленно слова, просчитывал, как лучше сделать, признать нелепую случайность и не оттолкнуть тебя этим. Заснул. И это преследовало меня и там. Страх потерять. Тэмин во сне разрушил всё, что у меня было. Отбирал, растаптывал. Ты услышал его имя не в том ключе. Я на колени встану, чтобы ты поверил мне, Чимин, — шептал в губы. — Я не изменял и говорю правду. Не сделал бы это. Клянусь. Я люблю тебя и только тебя. Тэмин больше не попадётся тебе на глаза, я разобрался и с этим. Госпожа О его выселит. Я позаботился об этом. И угрожал ему, что если потеряю всё, он пожалеет. А если не съедет, я сожгу его квартиру. Найду и закопаю. Только скажи, я даю слово, что выполню твою просьбу. Любую, Кекс. Поставлю на колени, приволоку к твоим дверям. Разобью голову и вырву лживый язык. Что угодно, лишь бы ты верил мне, а не ему. Веришь?       Юнги стих. Слова иссякли, а чужое молчание убивало. Чимин смотрел во все глаза, но бездействовал. Молчание нависло над ними неподъёмной тяжестью. В груди стучало ещё живое сердце, ожидая вердикт, который Юнги в случае провала не примет. Не сможет просто. Рассыплется на части, но будет обивать пороги Чимина и дальше. Но сейчас этот момент воспринимался болезненно остро у обрыва. Чтобы руки на чужой пояснице не дрожали, Юнги напрягся. Секунды казались вечностью, а взгляд Чимина, что бегал от зрачка к зрачку, не читался. Отяжелевшие губы тоже поддались волнению и подборок незаметно подрагивал. Чимин медленно поднял руку и ударил снова. Пощёчина заставила Юнги разжать руку на пояснице и отпустить Чимина. Как и убрать с лица дрожащие пальцы. Он смотрел в одну точку, вынужденно отвернувшись после удара. Осознавал свой удушливый приговор с остекленевшим взглядом в пустоту.       — Восемь, — прохрипел Чимин, не отступив назад с наполненными слезами глазами…