Закопанные на севере

       В своих руках он держит небольшой шоколадный торт со свечами. Он испек его сам. Иден редко готовил сам, но если делал это, то вкладывал туда всю свою душу. Он ставит его передо мной, заглядывает любящим взглядом в мои глаза и нежно мне улыбается. - С днем рождения, милый.        Тридцатое марта. День моего рождения. День, когда мы собирались всей нашей семьей у праздничного стола и вспоминали те былые времена, которые мы сумели застать вместе. Те времена, когда еще были живы наши родители. Те времена, когда всё было иначе и казалось, что лучше уже быть не может. - Я люблю тебя, Илай, - он крепко прижимает меня к себе, а я чувствую запах лавандовой соли для ванн, которой пахнет его тело.        Я прижимаюсь к нему так крепко, как могу. Сегодня он был тем самым Иденом, которого мне всегда не хватало – заботливого, нежного и такого нормального. Я впиваюсь своими пальцами в его спину и чувствую безумное биение его сердца. Снова этот дикий стук, который обычно бывает, когда он прикасается ко мне. Я слышу, как он кусает свои губы и томно дышит мне на ухо. А я лишь вдыхаю запах лаванды и табака и хочу, чтоб это длилось вечно. - Я так люблю тебя, Илай. Так люблю тебя, милый, - он смотрит на меня этим любящим взглядом небесных голубых глаз и нежно касается покусанными окровавленными губами моих губ.       Я чувствую на них металлический привкус его крови, смотрю в его глаза и весь этот проклятый мир, будто исчезает из моего поля зрения. В нем не остается ничего, кроме Идена. Никого, кроме него. - Тебе уже семнадцать. Ты такой взрослый, Илай, мне даже не верится, - он печально смотрит в мои глаза, в них видна какая-то глубокая тоска, будто скоро нам придется расстаться, - такой взрослый. Что, если тебе захочется уйти так же, как и Итану? - Я не такой, как Итан, ты знаешь это. Я рядом, Иден, - я касаюсь его лица своей рукой, - всегда буду рядом.        На моей памяти еще не было дня рождения, который бы прошел без Идена. Каждый год мы собирались всей семьей. Он всегда знал, чего я хотел и пытался сделать этот день именно таким, каким хотел его видеть я. Нормальным, в окружении любящих людей, с вкусным ужином, домашним теплом и уютом родной семьи.        В этот раз он даже Грейс посадил за праздничный стол. Эйрин, как и всегда, наготовил кучу непонятных закусок и блюд, которые я видел впервые. Его ядовито-зеленые глаза блестели в свете свечей, а его белая рубашка сидела просто безупречно. Даже он, как мне казалось, выглядел немного старше, чем тогда, когда только появился на пороге нашего дома. Его волосы отросли еще сильнее, но он не спешил их срезать. - Сегодня твой день, Илай, - Эйрин встает и поднимает бокал, - я рад, что познакомился с тобой, я чертовски благодарен, что ты появился в моей жизни. Без тебя мне было бы здесь невероятно сложно, едва ли бы я вообще справился, если бы не ты, честно говоря.        Я вспоминаю, как он впервые появился на пороге нашего дома и меня будто окатывает волна того прежнего страха за него. Я вспоминаю, как он стоял передо мной, с этими живыми зелеными глазами, тараторил что-то про свой благотворительный центр, а мое сердце колотилось готовое вырваться из груди. В моей голове лишь крутились мысли о том, что если Иден его увидит, то он никогда больше не покинет это место. Никто тогда не мог и предположить, что всё в итоге обернется таким образом. - Братишка, иди я тебя обниму, засранца, - он берет меня в охапку, а я обнимаю его в ответ. Его длинные темные волосы лезут мне в лицо.        День рождения в нашем доме считался днем без пыток и издевательств над нашими «гостями». Это было что-то вроде табу. Поэтому даже Грейс, сидя за столом, не казалась такой перепуганной и загнанной, как обычно. Иден нашел ей новую рубашку и собрал ее слегка отросшие светлые волосы в аккуратный пучок. С тех пор, как она стала есть овощи, она перестала выглядеть так, будто сейчас сломается. Но я всё равно почти всё свое время старался держаться рядом с ней, а иногда и давать ей что-то из нормальной еды, пока Иден не видит или куда-то уезжает. Отчего-то у меня было стойкое ощущение, будто я ответственен за сохранность этого ребенка. Будто этот ребенок был таким же полноправным членом нашей семьи, как и любой из нас. Внутри меня будто жила надежда на то, что с появлением этого ребенка, вернется и нормальный Иден. Однажды. - Ты хороший человек, Илай, - из размышлений о будущем меня вырывает голос Грейс, она поднимается с места и адресует эти слова мне, - я благодарна тебе за поддержку и помощь. Без тебя я бы потеряла всякую надежду. - Спасибо, Грейс, - я нежно обнимаю ее хрупкое тело, а она продолжает шептать слова благодарности мне на ухо.        Когда все принялись за еду, я на мгновение почувствовал себя нормальным. Я окидывал глазами стол, шикарно сервированные блюда, дорогой фарфор, я смотрел на свою новую семью. Смотрел на то, как Иден с хлопком открывал шампанское, как разливал пенистую жидкость по блестящим, начищенным бокалам. Смотрел на то, как Эйрин помогал Грейс, любезно подкладывая в ее тарелку еще мясных закусок. В воздухе витал запах запеченного мяса и пряного соуса, запах базилика и свежей выпечки. Скрежещущий звон вилок по фарфоровым тарелкам наполнил зал, а я просто смотрел на них и чувствовал себя по-настоящему любимым. По-настоящему чем-то значащим в их жизнях.        Еще долго мы сидели, звеня бокалами, говоря о будущем и поедая стряпню Эйрина. Сегодня мы были такими обычными и такими нормальными людьми. Иден даже позволил Грейс нанести макияж. В последнее время он стал к ней довольно добр, если такое слово вообще было к нему применимо. Однако, она всё равно его опасалась. Для нее он был кем-то ужасно непредсказуемым и необъяснимым. Впрочем, как и для всех нас.        К вечеру я выхожу на нашу летнюю террасу. Всё вокруг заволокло такой темнотой, что не видно ничего, дальше радиуса работающего навесного фонаря, который облепили светлячки. Грейс сидит на ступеньке и смотрит вдаль так же, как когда-то смотрел на нее Эйрин, с сожалением и угасающей надеждой. На ее потертой ноге по-прежнему висит металлическая цепь. В моих руках бокал красного вина и маленькая тарелка с сырной нарезкой. - Хочешь? – я присаживаюсь рядом и протягиваю ей тарелку, от которой пахнет сырным ассорти. - Почему ты ко мне так добр? – она спрашивает с осторожностью. - Потому что… - а я задумываюсь, почему всё больше своего времени я начинаю проводить с ней.        С тех пор, как я узнал о ее беременности, я стал таскаться за ней буквально по пятам. Я просыпался с утра, делал завтрак и шел к ней. Она спала в нашей гостиной, Иден не позволил ей занять свободную спальню. С самого утра я нарезал салат из овощей, наливал стакан свежего гранатового сока и садился у ее постели, ожидая, когда же она проснется. А вечером я расчесывал ее короткие волосы, приносил ей стакан теплого молока и набирал ей горячую ванную с банановой пеной. Она улыбалась мне всякий раз, когда видела мое лицо. Порой я переспрашивал у нее, не слишком ли я ей докучаю своим присутствием, но она никогда не просила меня оставить ее в покое. Иногда я даже сам себе казался чересчур навязчивым.        Грейс по возрасту была ближе ко мне, чем ко всем остальным и мы с ней как-то быстро нашли общий язык. Зачастую большую часть свободного времени мы проводили на свежем воздухе, на качели под дубом. В Монтане был лучший воздух, чем где-либо еще. Иден больше не трогал ее и не приходил к ней по ночам. На какое-то время, пока он был занят той второй девушкой из подвала, она будто просто выпала из его поля зрения. Хотя изредка я ловил его странные взгляды. Он мог усесться где-то поодаль и смотреть на нее этим пронизывающим взглядом. Он что-то думал, там, где-то глубоко внутри себя, и это хорошо ощущалось. Но о чем он думал? - Илай? – она касается моей руки, и я словно прихожу в себя. - Грейс? - Ты так и не ответил, - она нежно улыбается и накалывает небольшой кусочек сыра на зубочистку. - Я думал об этом, - мой взгляд сам по себе падает на ее живот.        Я пытаюсь осознать, что заставляет меня денно и нощно находиться с ней рядом, ведь раньше этого не было. Я смотрю в ее потухшие серые глаза, в ее похудевшее лицо и представляю, будто я влюблен в нее, будто она моя девушка, будто она мне не безразлична, но ничего не чувствую. Это было не то. - Я просто не хочу, чтобы с тобой что-то случилось, - мой взгляд снова падает на ее живот, - я хочу, чтобы ты была в безопасности, Грейс. Чтобы с ребенком всё было в порядке.        Этот ребенок. Всё дело было в этом ребенке. - Можно прикоснуться? - Конечно, Илай.        Я склоняюсь к ней и прикладываю своё ухо к ее вздувшемуся животу. Я прикасаюсь своим холодным ухом к ее теплой коже и прислушиваюсь. Я не слышу ничего, кроме дуновения весеннего ветра и жужжания насекомых облепивших лампочку. - Его должно быть слышно, Грейс? - Я не знаю, - она отрицательно мотает головой, - он не шевелится. - Думаешь, на таком сроке он должен шевелиться? - Я никогда не была матерью, Илай. Мне всего восемнадцать, я понятия не имею. - Мне кажется, он еще слишком мал для этого, - я кладу свою руку ей на живот, - ты уже придумала, как назовешь его? - О, Илай, еще слишком рано. - И ничего не рано, давай придумаем ему имя, ну пожалуйста, Грейс, - я умоляюще смотрю в ее глаза, а она нежно мне улыбается. Она никогда мне ни в чем не отказывала, но я не думаю, что она делала это из страха. - Ну, ладно, придумай ему какое-нибудь хорошее имя, Илай. - Эллио! – я выкрикиваю недолго думая. - Почему Эллио? – она смеется, а ее глаза блестят в свете ночного фонаря. - Потому что, мне кажется, оно ему подходит. - Ему? Думаешь, это будет ОН? - Ну, конечно, а как иначе? - Хорошо, оно мне нравится, пусть будет Эллио, - она улыбается и нежно гладит свой живот, - малыш Эллио.        С тех пор, как он обрел имя, он будто обрел для меня и плоть. Что-то в моей голове в тот вечер щелкнуло и осело в ней окончательно. Когда у него появилось имя, я осознал, что всё это время меня тянуло не к Грейс, а к ее ребенку. В этот вечер он стал для меня таким реальным и таким настоящим, что мне захотелось уберечь его ото всех. Я словно почувствовал за него ответственность, будто он был моим. Будто теперь я должен был отвечать за него. Я словно должен защитить его от этого мира.