Закопанные на севере

       Мы с Эйрином сидим на крыльце нашего дома, сиренево-багровое небо растянулось у нас над головой. Женские крики, доносившиеся из подвала, больше напоминали визг раненого зверя, такого, которого буквально рвали на куски. Иден снова принялся за старое, как только почувствовал, что копы увидели в нашем доме всё, что хотели, и иных причин возвращаться сюда вновь у них не было. Всё снова пошло своим чередом.        Уже смеркалось. Дни стали гораздо короче, и если раньше в это время мы нежились на солнце, то теперь нашу округу окутывала темнота. Над травой летали маленькие светящиеся светлячки, их тут были сотни по всей округе. Когда вокруг темнело, а они поднимались в высь, это место становилось по волшебному прекрасным. - Так кого ты убил? - Что? – он отводит свои глаза от горизонта и кидает на меня удивленный взгляд. - Ну, там, у костра, ты сказал, что лишил человека жизни. Кто это был?        Ветер качал огромные ветки раскидистого дуба так, что его пожелтевшие листья приятно шуршали, а мне казалось, будто в воздухе пахнет сухими желудями. - Моя сестра. - Сестра? – я спрашиваю удивленно, казалось, что даже мой голос стал громче. - Я так и сказал.        Его черные волосы развеваются на осеннем ветру. Зеленые глаза стали совсем изумрудными в лучах уходящего солнца. Он продолжает безмолвно смотреть вдаль. Я больше не слышу сверчков и шелеста листвы. Лишь интерес и удивление. Они будто заполнили мои мысли. Я смотрю на него в ожидании, но он не спешит мне что-либо пояснять. - Расскажи мне. - Я утопил ее. - Как? - В ведре с водой и разведенным в нем моющим средством для полов. - Какого хрена? – он меня настолько огорошил своим равнодушным тоном, что я просто открыл рот и таращился на него, не говоря ни слова. - Мне было восемь, когда они завели еще одного ребенка. Когда он появился, все стали плясать вокруг него, словно у рождественской елки. У нас не хватало денег на то, чтобы самим нормально поесть и одеться, а они завели еще одного. Она постоянно орала и днем и ночью, день за днем, снова и снова и снова. Орала и орала. Они проводили с ней всё свое время. Казалось, будто они и забыли о том, что в этой семье есть еще и я. Постоянно таскались с ней, брали ее буквально везде. Последние деньги они тратили для того, чтобы купить ей эти проклятые смеси и иной раз, мы все недоедали, чтобы она могла поесть. У меня не было ни черта, ни еды, ни игрушек, ни нормальной чистой одежды, ни родителей, ничего, - в его голосе до сих пор слышится обида, глубокая обида на родителей и на ту жизнь, которой ему пришлось жить.        Он делает паузу и глубоко выдыхает. Продолжает смотреть на уходящее солнце и кусать свои губы. В его голосе нет ни малейшего сожаления и по сей день. Лишь обида. Чистая обида и нотки давно закопанной злости. - С каждым днем я укреплялся во мнении, что без нее нашей семье станет лучше, проще. Что если не станет ее, мои родители снова заметят меня. Снова полюбят меня. Тогда мне казалось, будто их любви не хватает для нас двоих и если ее не станет, то всё будет, как и прежде. И черт бы меня подрал, Илай, но я в жизни своей еще так никогда не ошибался, - он говорит и сам удивляется тому, каким он был прежде, - мать полы собиралась мыть, пришла соседка, они заболтались, как это обычно бывает. Отца дома не было, я уж и не помню, где его носило. В общем, мне показалось, что момент был лучше некуда. Я схватил ее за шиворот и поволок на кухню. Я ненавидел эту маленькую тварь всей душой. Я окунул ее в ведро с водой и топил до тех пор, пока она не перестала пускать пузыри. - Что было, когда родители вернулись? - Когда мать пришла на кухню, я пытался ей говорить что-то про то, что теперь у них будет время на меня, что теперь наша семья будет такой же, как и раньше, что теперь мы снова будем вместе, что я люблю их, и много всякого в этом духе. В моем детском мозгу всё действительно выглядело так, что я просто хотел вернуть их любовь и внимание. А вместо этого мне разбили голову, и последующие две недели я провел в реанимации. Когда меня привезли домой, мать отказалась от меня сразу, отец же сказал, что преподаст мне урок. Свои «уроки» он преподавал мне следующие пять лет, я тогда попал в ад. - За что его посадили? - Когда я больше не смог терпеть, я от него сбежал, пошел в полицию, показал им свои побои, обожженные руки, порезанные ноги, синяки и гематомы, я рассказал им обо всём, что он со мной делал. Его упекли за решетку за истязание несовершеннолетнего. Буквально через полтора года после этого мать скончалась из-за передозировки. Она села на тяжелые наркотики после смерти моей сестры. И знаешь, я сейчас оглядываюсь назад и осознаю тот факт, что я единолично угробил всю свою семью. А потом думаю, а чего я вообще достоин? – он смотрит в мои глаза и будто ищет там ответ, - может Иден прав, и в его руки действительно попадают только хреновые люди, которые не заслужили ничего, кроме смерти? - Иден ошибся на счет тебя, Эйрин. Он сам так сказал. - Иден не ошибся.        Я подвигаюсь к нему ближе и обнимаю его за плечи. Мы сидим и вместе смотрим в одну точку на горизонте. Солнце давно село, проселочная дорога пустовала, дубовые листья над головой по-прежнему сухо шуршали, а крики из подвала не прекращались ни на секунду. - Она кричит так уже третий час, что он с ней делает? - Он сегодня не в себе, лучше к нему не лезть.        В случае Идена это просто был голод. За эти две недели, что мы были нормальной семьей, он изголодался по старому образу жизни. Его внутренний садист грыз его изнутри и Иден готов был резать и рвать всё, что подавало хоть какие-то признаки жизни. Девчонке, которую он привез сегодня, просто не повезло оказаться в его руках в такой период его жизни. - Мы ведь можем просто убежать, - Эйрин смотрит на свои ноги, не скованные цепью и всё чаще смотрит на горизонт. - Это слишком глупо, ты же знаешь.        В награду за то, что встреча с шерифом прошла хорошо, Иден решил в знак своей благодарности и доверия дать возможность Эйрину передвигаться отныне без цепи на ноге. Теперь он стал одним из нас. Таким же полноценным и полноправным членом нашей семьи, где его любили, уважали и доверяли ему. - Думаешь, за три часа, что он там сидит, мы не убежали бы отсюда так далеко, что он не смог бы нас найти? - Это Иден, он из-под земли нас достанет, если захочет, уж поверь мне. Я знаю своего брата. - Ты ведь тоже хочешь убежать, неужели ты ни разу не пробовал? - Я видел, что случалось с теми, кто пробовал. Я не могу так рисковать, - я касаюсь пряди его волос и накручиваю ее на палец, - я бы так хотел, чтобы ты остался с нами. - Это не моя жизнь, Илай, пойми. - Сказать честно? – я смотрю в его глаза, - с твоим появлением моя жизнь стала лучше. Ты удивительным образом умеешь сглаживать углы, понимаешь? Ты всё делаешь так, будто… всегда знал его. Будто ты знаешь все его привычки. Ты будто чувствуешь его. Я всегда был неуклюжим и всё делал не так, но ты другой. Ты вошел в этот дом и с первого взгляда запал ему в душу, я видел это по его глазам. Когда ты лежал в зале без сознания, он так смотрел на тебя, это был не тот Иден, который был обычно. Он был другим. Его взгляд был другим. - Зачем ты мне говоришь это? - Тебя любят в этой семье, Эйрин, - я беру его за руку и мну его пальцы в своих руках.        За нашей спиной открывается дверь и, оглядываясь, я вижу окровавленное лицо Идена. В такие моменты оно всегда до безумия меня пугало. Он проходит вперед, садится между нами, достает сигарету и прикуривает. Легкий табачный дым тонкой струйкой поднимается вверх и растворяется бесследно. Он выдыхает его и осматривает свою руку. В свете луны кровь на его руках кажется черной. От него пахнет табаком и металлом. Он проводит языком по окровавленной ладони и облизывает свои губы, после чего вновь делает глубокую затяжку. - Я был уверен, что выйдя во двор, я вас уже не найду. Особенно тебя, - он переводит взгляд на Эйрина, но тот держится спокойно. - Я не хочу обманывать твое доверие. - Ты разумный малый, мне нравится в тебе это, - Иден обнимает его за плечи своими кровавыми руками и прижимает к себе, как это делал я несколькими минутами раннее, - я в тебе не ошибся, когда позволил стать частью нашей семьи. Ты прекрасно сюда вписался. - Спасибо, Иден, - Эйрин прижимается щекой к его плечу, - для меня это много значит. - Я хочу, чтобы ты остался со мной на ночь. - Сегодня и всегда, Иден.        В ответ Иден улыбается ему мягкой улыбкой и снова затягивается. Я облокачиваюсь ему на плечо и вдыхаю холодный, кровавый запах его кожи. Не знаю, зачем Иден оставлял Эйрина у себя на ночь, но это происходило довольно часто. У меня было много теорий на этот счет, начиная от того, что он в очередной раз испытывает его доверие, засыпая с ним рядом и, буквально, оказываясь наиболее уязвимым в этот момент, и заканчивая тем, что он спит с ним в буквальном смысле этого слова. Я бы не удивился и такому раскладу. Иден был лишен предрассудков. Как и морали в целом.        Как-то посреди ночи я даже рискнул сунуть нос в дверной проём и выяснить, что они там такого делают. Голова Идена лежала на груди Эйрина, а Эйрин нежно гладил его волосы, ласково прижимал его к себе и касался губами его макушки. Они казались такими безмятежными, такими нормальными, будто весь этот кошмар и вовсе не окружал их.        Я тихонько возвращаюсь к себе, боясь нарушить это их хрупкое равновесие, и продолжаю думать о предстоящей ночи и о завтрашнем дне, и только сейчас обращаю внимание на то, что ее крики прекратились. Она умерла? - Ближе к утру нам нужно вывезти тело.        Эта ночь проходит на удивление спокойно, но когда настает утро, и мы спускаемся в подвал, нас пробирает шок. На Эйрина накатывает такая паника, что он просто выбегает из подвала, а я остаюсь внизу, но не могу заставить себя даже пошевелиться. Я просто таращусь перед собой и не могу даже рот закрыть.        Я подхожу ближе и склоняюсь над ее телом. Оно покрыто скальпированными ранами, а лоскуты ее кожи ошметками валяются по всему полу. Он весь усыпан ее оторванными волосами, фрагментами окровавленной кожи и частями разорванной одежды. Стены, матрас, пол, всё вновь перепачкано кровью. На теле множественные следы от зубов. Он рвал зубами ее тело на части. Оно распухло от побоев, посинело и приобрело черноватый цвет. В лицо ее было уже не узнать. Да и на теле живого места больше не оставалось. Она умерла ужасной смертью. Пожалуй, одной из самых ужасных, что мне довелось видеть за всё это время.        Иден становился всё более жестоким по отношению к тем, кого приводил в наш дом. Если раньше эти люди могли прожить с нами месяц и больше, после чего умереть от голода, переохлаждения или отравления, то теперь всё было наоборот. Он убивал их быстро, но зверски, и меня это начало пугать. - Эйрин, черт возьми, мне нужна твоя помощь! – я кричу, задирая голову вверх, а он стоит в дверном проеме и боится сюда даже смотреть. - Ты видел это?! - Я стою здесь вообще-то, спускайся, мать твою! - Я туда не зайду, Илай, - он кричит срывающимся голосом, в нем чувствуются нотки нарастающего страха. - Иден ждет нас, нужно поторопиться, если не хочешь отхватить, Эйрин!        Он аккуратно спускается, несмотря на ее изувеченное тело, несет с собой пленку, я взял пузырьки с люминолом и бутылки с хлоркой, нашатырным спиртом, перекисью и еще парочкой моющих химикатов. Здесь должно быть не просто убрано, здесь не должно остаться ни малейшего следа даже в том случае, если сюда вдруг сунутся криминалисты.        Мы кладем пленку и раскатываем ее по полу, когда нужно взять тело, для того, чтобы положить его на пленку, Эйрин срывается с места и бросается к ведру с водой, из него вновь выходит весь его сегодняшний завтрак. Он еще не привык к этому, я всё понимал. Когда-то и мне было сложно научиться смотреть на их мертвые тела без позывов к тошноте, жалости и страха.        Я надеваю перчатки, беру ее сначала за ноги и кладу на пленку, а потом подтаскиваю за руки, чтобы она поместилась там вся. У нее откушены губы, с кожей вырваны волосы. Мне становится до тошноты плохо, когда я смотрю в ее закатанные глаза. Я стараюсь отвернуться и отдышаться. Эйрин собирает по всему полу ее волосы, остатки кожи и одежду, после чего сгребает все в один пакет. Его мы сожжем и закопаем недалеко от места ее захоронения.        Мы заворачиваем ее тело в пленку, заклеиваем изолентой и вытаскиваем во двор, где Иден ждет нас с машиной. Он сидит на капоте и медленно затягивается. Было раннее утро, такое раннее, что на часах нет еще и пяти. На улице еще было темно, как ночью, но где-то вдалеке уже едва проглядывались первые лучи просыпающегося солнца. - Потом уберетесь, сейчас нужно вывезти ее, садись, - он бросает взгляд на Эйрина, - ты тоже едешь.        Эйрин радовался как щенок, когда его куда-то брали за пределы нашего дома. Он с довольным видом залезал в машину, а потом всю дорогу с интересом смотрел по сторонам, будто за это короткое время, что он сидел в доме, в мире должно было что-то кардинально измениться.        Но здесь ничего не менялось. Дорога на север оставалась такой же безлюдной, как и всегда, а окружающие равнины пустынными и мертвыми. В этих краях, словно, не было жизни, лишь сухая, осенняя трава, бескрайний простор и голубое небо, висевшее буквально в метре от земли. - Почему ты с ней так поступил? - Потому что она заслужила именно это, будут еще тупые вопросы? - Почему ты их насилуешь? - Потому что такова их плата за мою работу. - В каком плане плата? - Ты ведь не думаешь, что я делаю то, что делаю только лишь потому, что мне это нравится? - На самом деле так я и думал. - Я делаю это, потому что должен, это моя работа, а работа оплачиваться должна, понял? И такая плата меня вполне устраивает. - А ты не хотел бы завести свою собственную семью? Жену там, детей, собаку и всякое такое, - Эйрин смотрит на него внимательно и ждет ответа. - Эйрин, я не кретин какой-нибудь, я понимаю, что ни общество и ни одна женщина в здравом уме, не будет жить с таким, как я и разделять то, что делаю я. О какой жене и собаке ты, черт возьми, говоришь? - Разве ты не хотел бы любить кого-то, помимо своего брата? Любить иначе, я имею в виду. - Ты себя, что ли, имеешь в виду, Эйрин? – я отшучиваюсь, потому что мне до сих пор не понятны их совместные ночевки. - Эй, заткнись! Я говорю не про это! – он с раздражением тычет в меня пальцем, а мне почему-то становится смешно.        Смеялся я очень редко. Я уже и не помню, когда последний раз я смеялся, честно говоря. Наверное, это было еще до того, как умерли наши родители. В те времена, когда мы со дня на день ждали нашего отца из тюрьмы. Мы тогда мыли отцовскую машину, и в какой-то момент Джеки утащил шланг, вода летела во все стороны, а Иден гонялся за этой псиной по всему двору, весь мокрый и растрепанный. Я тогда чуть не умер со смеху. Тогда-то и был последний раз, когда я вообще искренне смеялся. - Мне никто не нужен, кроме вас двоих, - он говорит это максимально серьезно, после достаточно долгой паузы.        А потом всё происходит, как и обычно, как и десяток раз до этого. Мы вывозим ее на север соседнего штата, заезжаем в самую глубь леса, роем яму почти в два с половиной метра, кидаем ее туда вместе с пленкой и закапываем обратно. Когда мы с ней заканчиваем, то отъезжаем за пару километров от ямы, там сжигаем все те ее вещи, что были в пакете и закапываем там же. Остатки земли тоже сгружаем туда. Старая добрая рабочая схема.        Домой мы возвращаемся лишь к обеду. Впереди нас ждет целый день уборки подвала и готовки ужина. Из-за того, что они больше не сидели на цепях, теперь необходимо было укреплять дверь. Цепи Иден вывез вместе со всеми теми вещами, что оставались от предыдущих гостей, а также той самой цепью, на которой сидел и Эйрин. Теперь они были закопаны где-то далеко на севере, там же, где и все прочие секреты нашей семьи.        Мы провозились с подвалом весь день, все мои руки были уже изъедены из-за этих химикатов, которыми приходилось отдраивать полы. Под вечер я помогал Эйрину с готовкой. А когда мы собрались за столом, волосы Идена уже были выкрашены в иссиня-черный цвет, на нем были странные офисные очки с черной оправой и белая рубашка с закатанными по локти рукавами. Все мы понимали, что это значит. - Сегодня у нас будут гости.