It Don’t Mean a Thing (If It Ain’t Got That Swing)

— Дон Скинзоне, я бы хотел поблагодарить вас за помощь в организации этой встречи, —начал Жан-Люк Пикар, сдержанно кивнув молодому дону. — А также глав других семей Нью-Йорка и Нью-Джерси. Эдуардо Джеллико из Бронкса, Джино Квинтуче со Стейтен-Айленда, — называя имена, он скользил взглядом по мужчинам, сидящим за уставленным фруктами и вином столом, — мистера Томалака из Вест-Сайда, и других гостей, прибывших из Калифорнии, Канзаса и прочих территорий нашей страны. Баркли пододвинул кресло, и Жан-Люк сел в него. — Почему всё зашло так далеко? — Пикар развёл руками, продолжая свою речь. — Я не знаю, — он сокрушённо покачал головой. — Это было так необдуманно и бессмысленно. Квинтуче потерял племянника, и я тоже, — он сжал губы, выдержав театральную паузу, прежде чем продолжить. — Но теперь мы квиты. И если Квинтуче согласен, я бы хотел восстановить прежний мир и порядок. Джино наградил его тяжёлым взглядом своих больших, тёмных глаз. Пикар встретил этот взгляд, спокойно и твёрдо глядя в ответ. Многое произошло за последнее время. Турок Фаджо и покушение. Пять пуль и больница. Решительный ход и последующий отъезд мистера Дейты. Нелепая месть Рене, и неизбежные ответные действия семьи Квинтуче. Да, его добрый-верный мистер Дейта сделал всё, чтобы разрешить ситуацию с турком, но он был вынужден убраться из Нью-Йорка, оставив дела в руках Реджа Баркли. Баркли не смог сохранить должный контроль, и вот теперь не было ни Рене, ни молодого Квинтуче. Как по-прежнему не было и Дейты, который сейчас, возможно, был нужнее, чем когда-либо. — Мы все благодарны мистеру Пикару за сегодняшнюю встречу, — взял слово дон Скинзоне. — Мы все знаем его, как человека слова, — Скинзоне подчеркнул свои слова движением руки. — Человека скромного, не принимающего решений с горяча. — Да, дон Скинзоне, — кивнул Квинтуче, всё ещё полный яда. — Он слишком скромен. В его руках все судьи и политики города, но он не хочет делиться. — Я когда-нибудь отказывал людям в помощи? — возразил Жан-Люк. — Вы все знаете меня, — он оглянулся на сидящих за столом. — Я отказал лишь однажды и почему? Потому что верю, — он постучал по столу указующим перстом, — что наркобизнес уничтожит всех нас в ближайшие несколько лет. Это не игорный бизнес, не торговля алкоголем и даже не женщины. Не все эти вещи, которые сейчас нужны большинству людей, хоть и порицаются законами церкви. Даже полиция, которая всё это время покрывала нас с казино и прочим, отвернётся от нас, как только узнает, что мы связаны с наркотиками. Я считал так тогда, и моё мнение не изменилось. — Но времена меняются, — Скинзоне опёрся локтями на стол, и, подняв бровь, посмотрел на Пикара. — Это уже не те дни, когда мы могли делать всё, что заблагорассудится, но друзья не должны отказывать друг другу. И если мистер Пикар, — Скинзоне оглядел остальных, указав на него раскрытой ладонью, — владеет всеми судьями и политиками, то он должен поделиться ими. Должен позволить всем нам пить из этого колодца. Но, конечно, — он улыбнулся, — мистер Пикар может предъявить счёт. Мы ведь не коммунисты, в конце концов. Последнее замечание вызвало всеобщее веселье. Пикар смерил Скинзоне оценивающим взглядом. Мальчишка кровавыми расправами добился всего, что сейчас имел. Конечно, они все проливали кровь, но не все в таких количествах. Скинзоне напоминал ему Антонио Камонте - нашумевшего в начале двадцатых бутлегера, который думал, что весь мир принадлежит ему. Камонте плохо кончил, и Скинзоне закончит не лучше, Пикар был в этом уверен. — Я тоже не доверяю наркотикам, — поднялся попыхивающий сигарой Томалак. — Я годами доплачивал своим людям, чтобы удержать их от этого. Но однажды кто-нибудь придёт к ним и скажет: у меня есть порошок, а ты может вложить три-четыре тысячи на входе и получить пятьдесят на выходе, — он покачал головой. — Они не устоят. Поэтому я хочу контролировать этот бизнес. Держать его на уровне, — он хлопнул рукой по столу. — Я не хочу, чтобы наркотики попадали в школы, не хочу, чтобы их покупали дети. Это позор, — он снова покачал головой, и пожал плечами перед тем, как продолжить. — У себя мы толкаем наркотики чёрным. Они всё равно скоты скотами, так пусть продают свои души, — Томалак опустился в кресло. Пикар подвинулся, обдумывая свои следующие слова. Наркотики были грязным делом, последним делом. Но делом неизбежным. Таких, как Фаджо и Скинзоне с каждым днём будет становиться всё больше, а таким, как он и Томалак, придётся либо принять новые правила игры, либо подвинуться. — Я надеялся, что мы соберёмся и обсудим всё вместе, — наконец сказал он, уперевшись локтями в стол, и сложив руки вместе. — И, как разумный человек, я готов сделать всё необходимое, чтобы урегулировать эти вопросы мирно. — Мы согласны, — Скинзоне оглядел сидящих за столом. — Мы вступим в наркобизнес и будем контролировать его. Мистер Пикар обеспечит нам прикрытие на востоке, и всё будет решаться мирным путём. — Мистер Пикар так же должен поручиться и дать гарантии, — Квинтуче подался вперёд, сверля Пикара взглядом. — С течением времени положение мистера Пикара укрепится, он станет сильнее, и не захочет ли он тогда вендетты? — Квинтуче прищурился, склонив голову на бок. — Мы же здесь все люди здравого рассудка, — Скинзоне нахмурился и развёл руками. — Нам не нужно давать гарантии, как каким-нибудь адвокатам. — Вы говорите о вендетте, — Пикар указал на Джино авторучкой, которая до сих пор лежала у него под рукой, — но вернёт ли вендетта вам вашего племянника? Вернёт ли мне моего? — он покачал головой и отложил ручку. — Я отказываюсь от мести. Но у меня есть на то собственные причины, — добавил он, откинувшись на спинку кресла. — Из-за всех этих дел с Фаджо моему старому другу и верному соратнику пришлось уехать. Ладно, так и быть, — Пикар кивнул, и сделал жест Баркли, немедленно поднявшемуся с места. — Но теперь я собираюсь сделать всё, чтобы вернуть его обратно и избавить ото всех грязных обвинений, — Пикар встал, как только Баркли отодвинул его кресло. — Но я суеверный человек, — он обвёл сидящих за столом тяжёлым взглядом, — и если какой-нибудь полицейский случайно застрелит его, или он повесится в своей камере, или даже если его поразит молния, я начну винить кого-то из присутствующих в этой комнате. И я этого не прощу. Но возвращаясь к предыдущему разговору. Я клянусь… — у Пикара не было ничего, чем он мог бы поклясться перед сицилийцами, и потому он запнулся. — Я клянусь, что первым не нарушу мир, который мы установили сегодня. Джино, чувствительный Джино, коротко и резко кивнул и тоже поднялся на ноги. Пикар развёл руки в жесте, предполагающем объятия. Скинзоне встал со своего места в торце стола и отступил в сторону, освобождая место для их примирения. Сицилийцы и их сентиментальность. Пикар прошёл к предложенной сцене, чтобы со всей возможной искренностью обнять Джино и пожать его руку под аплодисменты присутствующих.

***

— Когда я встречусь с людьми Квинтуче, должен ли я настаивать, чтобы все эти посредники были чисты перед законом? — спросил Баркли, когда они ехали обратно со встречи. — Напомни об этом, но не настаивай, — ответил Жан-Люк. — Я слышал, что у Скинзоне есть нужные люди. — У Квинтуче, вы хотели сказать, — Баркли повернулся к нему. — Квинтуче только ширма, — покачал головой Пикар. — Он бы не смог убить Рене. Мне следовало с самого начала знать, что за всем стоит Скинзоне.