Часть 19
12 часов и 55 минут назад
Первые дни декабря оказались поистине морозными. Зима ещё не вступила в свои права, но утро у Чёрного озера уже дышало холодом. Вода казалась чёрной и густой, как чернила, и только у самого берега покрылась тонкой коркой льда. Драко сидел на старом корне дуба — там же, где когда-то впервые нарисовал её глаза в своём блокноте, — и смотрел, как дым от сигарет смешивается с туманом, поднимающимся от озера.
Блокнот лежал на коленях, раскрытый на самых первых набросках. Он рисовал её множество раз — просто пальцы сами находили нужные линии. Изгиб бровей и россыпь веснушек, что спускались тремя точками, как созвездие, которое видно было только ему. Каждый штрих был пропитан его чувствами, от которых он убегал, но которым всё же сдался без остатка.
Рука дрогнула, когда он вспомнил голос матери.
«Артур Миллз опаснее, чем кажется. Он хочет уничтожить нас».
Кулон на его груди больше не теплел. Он оставался холодным — таким же, как и декабрьский утренний воздух. Молчание было страшнее любого послания. Неизвестность была самой коварной пыткой.
Драко затянулся и отложил карандаш. Мысли, от которых он пытался спрятаться за рисунком, настигали его и здесь, у единственного места, которое когда-то дарило покой.
Воспоминания. Миллз требовал их каждую неделю. Его чувства, его моменты слабости. Всё это хранилось в папке с его именем и становилось оружием против него. Оружием, которое он вынужденно предоставлял сам.
Раньше он не сопротивлялся. Он думал, что соблюдение правил — это и есть путь к свободе. Таков был план, который, судя по всему, так и не сработал. Потому что правила были написаны врагом, а контроль эмоций не спасал от того, что творилось внутри.
Теперь, после слов матери, он знал точно: Миллз настоящий враг. Он работает чётко, умело прикрываясь официальными документами. Но что скрывается за его личными мотивами, Драко так и не знал. Пока ещё не знал. И если Малфой продолжит исправно сдавать воспоминания, он просто будет кормить врага собой. Своими слабостями и чувствами.
Этого он не мог допустить.
Он захлопнул блокнот и поднялся, щелчком отправляя окурок в воду. Тот зашипел и погас.
Никаких больше настоящих воспоминаний. Это решение далось ему очень легко. Будь он проклят, если собственноручно будет подпитывать этого психопата.
Тот Драко Малфой, который был готов сдаться и идти на поводу у системы, пошатнулся на выстроенной лестнице в тот момент, когда увидел в глазах гриффиндорки уверенность, что они смогут попытаться оспорить его приговор.
Он начнёт действовать прямо сейчас. Вернётся к медитациям и окклюменции. Спрячет нужные воспоминания. Перекроит свои мысли и будет ими кормить Миллза. Они будут пустыми и неважными.
Ничего, что может ему навредить.
Он сунул блокнот в карман, поправил воротник пальто и направился обратно к замку. Впереди был декабрь. Предстоящий Турнир. И смутное, тревожное предчувствие, от которого не спасал ни никотин, ни рисунок, ни её улыбка, застывшая на страницах блокнота.
***
В то утро Гермиона собиралась на дополнительные занятия по зельеварению. Слизнорт назначил их сразу после основных пар, и теперь каждый день она просыпалась затемно, чтобы успеть просмотреть конспекты до завтрака — потом на это просто не находилось времени. За окном медленно кружил снег, и она, заплетая волосы, вполголоса проговаривала свойства лунного камня. В беседке звучала тихая мелодия, доносившаяся из старого граммофона. Гермиона невольно улыбнулась самой себе, вспоминая вечер, когда показывала Малфою, как правильно ставить иглу на пластинку. Когда заиграла музыка, он удивился и сказал, что это магия, а она коснулась его губами и подумала, что магией был пропитан именно этот момент. В дверь громко застучали. — Открывай, Гермиона! У меня руки заняты! Она вздрогнула от испуга и поспешила к двери. На пороге стояла Джинни вся раскрасневшаяся от бега, запыхавшаяся и чрезвычайно довольная собой. В руках она держала длинный свёрток, перевязанный бечёвкой. — Доставили, — выпалила она, переводя дыхание и буквально вваливаясь внутрь. Гермионе пришлось поспешно закрыть дверь, чтобы их никто не увидел. — Только что. Еле пронесла мимо Филча. Представляешь, пришлось отвлекать его дымовой бомбой, которую Пивз скинул в коридоре. Теперь я его должница! А ты — моя! Гермиона замерла. В её груди поднималось чувство радости — такое, словно ей поставили «Превосходно» за самый сложный выпускной экзамен. — Она здесь? — Здесь, здесь. Давай, смотри. Джинни сунула свёрток ей в руки и, уперев ладони в бёдра, наблюдала с видом человека, который только что провернул гениальную операцию и теперь ждёт заслуженных аплодисментов. Они уселись на пол, словно дети, предвкушавшие восторг от долгожданного подарка на Рождество. Гермиона развернула тугую бечёвку. Бумага с тихим шорохом упала к её ногам, и в мягком утреннем свете беседки блеснуло серебристое древко. «Серебряная стрела-5». Она оказалась ещё красивее, чем на плакате. Изящная, с идеально выверенным изгибом рукояти, с тёмными вставками на хвосте. Ничего броского — только чистая грация и утончённость. Таким же ей казался Драко Малфой. От метлы исходило едва уловимое тепло: она уже чувствовала магию, ждала своего владельца и, казалось, рвалась в воздух. Гермиона провела пальцами по гравировке на рукояти: «Стрела». Подушечки покалывало от изумления и красоты. — Продавец сказал, что заказ пришёл бы только через две недели, — произнесла она, всё ещё не отрывая взгляда от метлы. — Я не знаю, как ему удалось достать её раньше... — О, тут не в продавце дело, — Джинни плюхнулась в кресло и закинула ноги на подлокотник. — Твоя подпись на бланке заказа. «Гермиона Джин Грейнджер». Героиня войны. Продавец прочитал и чуть не выронил перо. Я сама это видела. Когда ты стояла у витрины, он сказал: «Для мисс Грейнджер — что угодно и в первую очередь». Гермиона поморщилась. — Я не хотела... пользоваться этим. — А я считаю, что ты имеешь полное право, — отрезала Джинни. — Ты пользуешься им не ради себя. Ради него. По-моему, это... благородно, так что не бери в голову. Гермиона кивнула. Да, ради него. Она до сих пор чувствовала лёгкий укол неловкости — использовать своё имя, свою известность, которую она никогда не считала чем-то, что даёт привилегии. Но Джинни была права: где-то в глубине души Гермиона знала, что имеет на это право. Один раз можно было позволить себе быть не только лучшей ученицей, но и девушкой с громким именем. — Когда думаешь дарить? — спросила Джинни. — Сегодня, — Гермиона наконец подняла глаза, и в них зажёгся тот самый огонёк, который не предвещал ничего спокойного, — только нарушение всех правил. — Сегодня ночью.***
День тянулся слишком долго. Казалось, что каждая минута растягивается в вечность. Гермиона ходила с загадочной улыбкой и чувством предвкушения, а Малфой, исходя из её наблюдений, сегодня был особенно угрюм и закрыт. Он едва замечал её открытые взгляды — ведь теперь она без стеснения заявляла своими действиями, что он — её. Не боялась осуждений и шёпота за их спинами. Этого вечера она ждала с трепетом и, едва вернувшись в беседку, расположилась на первом этаже. На рабочем столе царил идеальный порядок. Она перебирала записи, когда наткнулась на тот самый ребус, составленный в начале учебного года, — «Малфой?», выведенный когда-то новым пером на желтоватом пергаменте. Перечитав его, она взяла в руки перо. Ей захотелось зачеркнуть всё, что было написано прежде. Ей уже не нужно было узнавать Малфоя вот так. Ей хотелось быть рядом и просто познавать все стороны его сложного характера, наслаждаясь тем, что теперь он был открыт перед ней. Она выплеснула на бумагу новые мысли — и, довольная, вложила лист в свой блокнот. Там, среди формул и свойств ингредиентов, он будет к ней ближе всего. Он пришёл, когда за окном начали загораться звёзды. Вечер был морозным и ясным — такой, когда каждый звук поглощается толщей снега, заменяясь на звонкий хруст под ногами. Драко переступил порог беседки и с привычной настороженностью огляделся. Гермиона уже ждала его — но не за рабочим столом, как обычно, а у двери, уже в мантии и с таким выражением лица, будто задумала нечто совершенно против правил. — Ты опоздал, — сказала она вместо приветствия, но в голосе не было ни капли упрёка. Только нетерпение и теплота, от которой у него внутри странно сжалось сердце. — Всего на пять минут, — он приподнял бровь. — Что происходит, Грейнджер? Ты куда-то собралась? Я думал, у нас по плану подготовка к Турниру. — Идём. Я хочу тебе кое-что показать, — с нетерпением она натянула на себя забавную шапку с помпоном и достала перчатки. — Сейчас? На улице минус десять. — Ты слизеринец или кто? — она вздёрнула подбородок. — Идём. Он посмотрел на неё — на раскрасневшиеся щёки, на блестящие глаза, на то, как она переминается с ноги на ногу от нетерпения, — и сдался. Взял её за руку и вышел следом в морозную ночь, наблюдая, как снежинки забавно путаются в её кудряшках. Они прошли через внутренний двор к квиддичному полю. Снег здесь лежал ровным белым покрывалом, ещё не тронутый ничьими следами. Трибуны темнели высокими силуэтами на фоне звёздного неба, и где-то вдалеке мерцали огни Хогсмида. Когда они остановились у края поля, Драко обернулся к ней с вопросительным, всё ещё напряжённым взглядом. — И что мы здесь забыли? — он старался не приходить сюда часто, чтобы не поддаваться соблазну. Небо манило его. Гермиона вместо ответа подошла к скамейке, возле которой лежал длинный свёрток, припорошённый снегом, и подняла его, протягивая ему. — Это тебе. Он замер. Несколько секунд смотрел то на свёрток, то на неё, словно пытался понять, что за этим стоит. Потом медленно, неуверенно развернул бечёвку, и бумага упала к его ногам на пушистый снег. В свете луны блеснуло серебристое древко метлы. «Серебряная стрела-5». Драко не двигался. Его пальцы сжали рукоять с такой силой, словно он боялся, что метла исчезнет, растворится и окажется миражом. На скулах выступил слабый румянец. Красивое лицо, обычно скрытое под маской безразличия, на мгновение стало открытым, почти беззащитным — с мальчишеским, неприкрытым восторгом. Он поднял глаза на Гермиону, и в них она прочитала явное удивление и повисший в воздухе вопрос. — Ты... Ты даришь мне метлу? — Ты говорил, что полёт — это свобода. Так что я дарю тебе её. Пусть хотя бы на один вечер. — Но это запрещено. Ты же знаешь. Миллз... — Плевать, — перебила она, и в её голосе прозвучала та самая сталь, которая когда-то поразила его ещё на первом курсе. — Сегодня — плевать. Он не узнает. Я не собираюсь тебя выдавать. Никогда. Он открыл рот и закрыл. А потом — впервые за долгое время — улыбнулся. Не криво, не с сарказмом, а по-настоящему. Так, что в уголках его серых глаз собрались морщинки, а штормовые тучи во взгляде сменились на тихую оттепель. — Ты невозможный человек, Грейнджер. — Ты уже говорил мне это. — Потому что это правда. Он провёл ладонью по древку, и метла отозвалась лёгкой вибрацией, словно признавая нового хозяина. Потом повернул голову к Гермионе, будто спрашивая разрешения. — Ну же, Драко! Проверь, правда ли она такая быстрая, как об этом заявлено! Малфой сомневался всего секунду, а в следующий миг оседлал «Серебряную стрелу» и помчался ввысь, к мерцающим звёздам. Она только и видела, как он кружит в небе, позабыв о морозе, на который только что жаловался. Его отросшие платиновые волосы переливались в ночи от лунного света. В нём всё было прекрасно. — Ты полетишь со мной? — спросил он, подлетая к ней и расплываясь в улыбке от которой у неё всегда кружилась голова. — Я... — она запнулась. — Я не очень умею. — Это не страшно. Обещаю. Просто держись за меня. — Он протянул ей руку ладонью вверх, прося довериться ему. И она, Гермиона Грейнджер, которая боялась высоты с тех пор, как впервые поднялась на метлу на уроке мадам Трюк, вложила свою ладонь в его и позволила усадить себя на древко позади него. — Обними меня, — сказал он через плечо, и она послушалась, обхватив его за талию. А потом они взлетели. Метла поднялась плавно, словно сама была частью ветра. Снег под ними закружился маленьким вихрем, трибуны ушли вниз, и ночной воздух ударил в лицо — холодный, чистый до боли пьянящий. Драко управлял метлой мягко, без резких движений, и Гермиона вдруг поняла, что совсем не боится. Они поднялись выше башен Хогвартса — туда, где звёзды казались ближе, а мир внизу выглядел игрушечным домиком. Ветер трепал их волосы, и дыхание сбивалось от высоты и скорости. Гермиона прижалась щекой к его спине и закрыла глаза, чувствуя, как его сердце бьётся ровно и сильно. Он сделал плавный круг над Запретным лесом, пролетел вдоль Чёрного озера, которое отсюда, с высоты, казалось огромным зеркалом, отражающим луну. И только у самой земли, перед тем как снижаться, она услышала его голос — тихий, но уверенный: — Спасибо тебе за всё. Они приземлились, когда луна уже поднялась над башнями, освещая собой всё вокруг. Драко соскользнул с метлы первым и подал Гермионе руку — она спустилась, чуть пошатнувшись, и он тут же притянул её к себе. Его губы коснулись её легко, почти благородно. Гермиона подняла глаза и увидела, как в его серых радужках расплывается до боли знакомое чувство — то, о котором она сама боялась произнести вслух. — Это лучший подарок, который мне когда-либо делали, — сказал он, и голос его был ниже обычного. — Лучший. Она улыбнулась, чувствуя, как внутри разливается тепло — такое же яркое, как звёзды над их головами, — и как разрастается та самая Вселенная, которая поглощает так много чувств, что, кажется, скоро разлетится на части. Она только что подарила ему небо. И оно было прекрасно.***
Они вернулись в беседку — согреваться горячим чаем и друг другом, пока мороз рисовал замысловатые узоры на окнах. Внутри было тепло, и Гермиона, сбросив мантию, тут же принялась разжигать камин. Её кудри, слегка влажные от снега, завивались ещё сильнее. Драко наблюдал за ней, сидя на диване, уже на излюбленном им месте, и глупо улыбался самому себе. Она заварила чай с лимоном — он узнал этот запах с первой секунды, потому что она пила его именно так всегда: чёрный, две ложки сахара, долька лимона. Протянула ему кружку, и он, вместо того чтобы взять её, накрыл её ладонь своей и аккуратно притянул к себе, усаживая на колени. Их тела на удивление идеально подходили друг другу. Руки Гермионы обвились вокруг его шеи, и она заглянула ему в глаза. — Ты сегодня... — он запнулся и замолчал. Она ждала, боясь спугнуть. — Я не умею красиво говорить, Гермиона, — произнёс он наконец, кончиком носа проводя линию по её шее. — Я никогда никого не благодарил, если это не было необходимой формальностью. Но тебе я хочу сказать — спасибо. И всё равно этого будет мало. — Мне будет этого достаточно, поверь, — её пальцы прошлись по его плечам, и от этого лёгкого прикосновения вдоль позвоночника пробежала волна мурашек. Глаза Гермионы блеснули в свете камина, и Драко, глядя в них, подумал о том, о чём никогда прежде не позволял себе думать всерьёз. О том, что она стала единственным, что держит его на плаву. Что без неё весь этот год раздавил бы его в лепёшку. Она стала его слабостью. И его силой. Он притянул её к себе ещё ближе, так что между ними не осталось свободного пространства, а воздух был один на двоих. Провёл большим пальцем по скуле и, приподняв её подбородок, соединил их губы в сладком поцелуе. Он не думал, что умеет так кого-то целовать. Этот поцелуй был медленным, глубоким и лишённым обычной жадности. Он целовал её так, будто пытался вложить в одно прикосновение всё, что не мог высказать словами. Ласкал нежную кожу, спускаясь от губ к тонкой шее и изящным ключицам, опаляя горячим дыханием. Ловил её вздохи, когда она запрокидывала голову назад, и любовался тем, как подрагивают её длинные ресницы. Он опустил её на диван и накрыл своим телом. В этот момент всё казалось ему правильным. Бешеный стук сердца где-то под рёбрами, её руки, обнимающие его шею, её глаза, горящие янтарным цветом, и этот жар по телу — тоже казался правильным. — Драко, — выдохнула она, и он понял, что никогда не устанет слышать своё имя из её уст. Оставшись без одежды, в свете огня её кожа казалась золотой, и каждая веснушка была видна так отчётливо. Он целовал каждый миллиметр её тела — медленно, почти мучительно, стараясь запомнить всё до мельчайших деталей. Она отвечала ему с тем же пылом, с той же готовностью отдаться моменту без остатка. Им обоим было мало одних лишь поцелуев. Когда объятия стали жаркими, поцелуи — мучительными, а все мысли растворились в этом моменте, Драко перестал себя сдерживать. Его движения сначала были до невозможности нежными, с каждым разом набирая темп и унося их на новую вершину чувств. Они оба не знали, что так может быть. Трепетно-нежно и запредельно-близко. Так, что мурашки не переставали бегать по коже. Так, что мышцы сводило от напряжения. Так, что, казалось, не хватает воздуха, будто его весь выкачали из лёгких. Эта ночь была наполнена не только страстью и желанием, но и чем-то большим, что он боялся произнести вслух. Потом, когда они лежали на подушках, укрытые одним пледом, и в камине тихо потрескивали догорающие поленья, Драко смотрел на Гермиону и думал о том, что больше всего на свете боится её потерять. Потерять контроль и свободу было не так страшно, как оказаться в этом мире снова без неё. Она стала его слабостью — тем человеком, от которого он не сможет отказаться, даже если весь мир будет против. — О чём ты думаешь? — спросила она тихо. — О тебе, — ответил он. И это была чистая правда.
