Выставка воспоминаний

      Несколько дней подряд он не жил, а существовал. Утром, пока все спали, он тихо одевался и уходил к Чёрному озеру. Смотрел, как первые лучи солнца касаются уже прочного льда, и размышлял о том, что теперь он по уши в дерьме.       Он истощён настолько, что даже не чувствует злости. Не чувствует абсолютно ничего. Внутри только пустота. Она обволакивает своим холодом и безразличием. Или же это так работала окклюменция? Он пользовался ею теперь очень часто; она стала его верным спутником.       Даже зуда под кожей нет.       На его лице залегли тёмные круги под глазами, скулы стали ещё острее, а в глазах поселилась серая пелена уныния.       Все его старания самоконтроля остались где-то там, у начала выстроенной им лестницы. И он находился у её подножия — совершенно разбитый.       Там, где Грейнджер заполняла пустоту и дарила ему необходимые чувства, теперь было выжженное поле. Словно кто-то запустил в него языки Адского пламени, наблюдая, как он превращается в пепел. Только этим кем-то был он сам.       Он сам это допустил.       Драко смотрел на чёрный кожаный блокнот, который брал с собой по привычке, но даже не пытался его открыть. Он просто отказывался это делать, потому что знал: может сорваться. Боялся поддаться порыву и сжечь его дотла. Или же, ещё страшнее, забыть о её предательстве и, как щенок, прибежать к ней, несмотря ни на что.       Он не спал. Сон не шёл уже вторую ночь, а если и приходил — короткими, рваными обрывками — то приносил с собой только её лицо. Её глаза, полные обиды и непонимания. Её голос, дрожащий, когда она просила его выслушать. И её молчание, когда он ушёл, не обернувшись.       Помимо проблем с Грейнджер и Миллзом, он потерял связь с матерью. Кажется, именно это добило его. Вытрясло его душу дочиста.       Кулон на груди молчал. Драко сжимал его в ладони каждые полчаса, пытаясь уловить хоть какой-то отклик — тепло, дрожь или слабый сигнал. Ничего. Нарцисса не выходила на связь. Писем от неё тоже не было — только то, одно-единственное, которое он перечитывал столько раз, что пергамент истёрся на сгибах.       «Я знаю, что ключ от моего сердца всегда находится у тебя в груди».       Как ты сейчас, мама?       Докуривая очередную сигарету, он решил, что вернёт контроль над ситуацией. Перестанет себя жалеть. Перестанет быть слабаком. Возьмёт себя в руки и начнёт действовать.       Будет исправно ходить на пары, на тренировки с Грейнджер. Выиграет этот дурацкий Турнир. Не ради неё, а ради себя. Покажет, что он не никчёмный отброс общества. Будет посещать сеансы Миллза, но не станет играть по его правилам.       Он всё обязательно это сделает, только выкурит ещё одну сигарету.       Теперь Драко включит голову. Больше никаких ошибок, никаких выговоров и предупреждений. Он просто не сможет так легко сдаться. Отныне на его решения не будут влиять глупые чувства.

***

      После ужина он пришёл на тренировку, как будто ничего не случилось. Только перед этим долго настраивал себя, медитировал и просто обещал себе держать ситуацию в своих руках.       Выручай-комната встретила его знакомыми очертаниями: всё те же окна в пол, всё тот же мягкий свет, льющийся неведомо откуда, всё та же одинокая мишень в дальнем конце. Только теперь это место не казалось ему убежищем, скорее походило на поле боя, где он мог запросто сдать оружие и признать себя пораженным в этой нечестной борьбе со своим же сердцем.       Потому что оно не могло не реагировать на неё. В учебное время он старательно ее избегал, не позволял смотреть в сторону гриффиндорки, хотя кожей чувствовал ее взгляд на себе, но упрямо стряхивал его. Слышал в толпе ее звонкий голос, когда она срывалась на первокурсниках, и уходил в противоположную сторону. На завтрак, обед и ужин он появлялся самым последним, зная, что она уйдет раньше, потому что всегда очень спешит. Он давал себе отсрочку. Если не думать о ней он не мог, то делал все, чтобы не видеть золотистых глаз этой невозможной девушки.       Гермиона уже ждала его. Стояла в центре зала, сжимая волшебную палочку обеими руками, и выглядела так, будто не спала всю ночь. Он подметил, как она изменилась: кожа стала бледная, под глазами залегли темные круги, а губы были искусаны так, что на них остались маленькие трещины. Когда он вошёл, она вздрогнула и сделала крошечный шаг навстречу — инстинктивный, почти неосознанный. Её рука чуть приподнялась, словно она собиралась коснуться его, но тут же опустилась. Он хотел бы забыть все, что было, и прижать ее к себе, впечатать ее хрупкое тело в стену и вбить в прекрасную голову, что с ним нельзя так поступать. Но он этого не сделал.       — Драко… — голос прозвучал тихо, надломленно. — Нам нужно поговорить.       Он даже не взглянул на неё. Больше нет. Возвел между ними высокую стену и взял себя в руки. Прошёл к центру зала, привычным движением вытащил палочку и встал в исходную позицию. Его лицо не выражало ничего. Стены окклюменции защищали его от неё.       — Отрабатываем четвёртую фазу, — произнёс он спокойно. — Синхронизация щита и импульса. Начали.       — Драко, пожалуйста…       — Начали, Грейнджер.       Она замерла на секунду, и он увидел краем глаза, как её пальцы крепче сжали древко. Думал, что она уйдёт, но она лишь закусила губу, проглотила слова, готовые сорваться, и встала напротив него. Гордо вскинув подбородок — не с вызовом, а с тем упрямством, которое он когда-то ненавидел, а потом полюбил.       Первая попытка вышла механической. Они обменивались импульсами точно, чисто, но без той искры, что делала их заклинание живым. Вторая — чуть хуже: её щит дрогнул, а его атакующий луч рассыпался к чертям. Их совместная магия теряла силу, как и они сами. Он не стал комментировать неудачу, поднимая палочку снова для очередной попытки.       — Ещё раз.       — Драко, остановись, — она опустила древко и шагнула к нему. — Ты не можешь просто делать вид, что ничего не произошло. Ты должен меня выслушать.       — Я никому ничего не должен, — отрезал он, не глядя на неё. — Поднимай палочку.       — Нет! — её голос наконец-то зазвенел, и в нём прорвалась та самая гриффиндорская сталь, которую он так хорошо знал. — Ты обвинил меня в том, чего я не делала. Ты ушёл, не дав мне сказать ни слова. Ты не имеешь права так со мной поступать!       Тогда он наконец поднял глаза. И от этого взгляда ей стало холоднее, чем от декабрьского ветра за окном.       — Я дал тебе всё, что у меня было, Грейнджер, — произнёс он тихо, но каждое слово било наотмашь. — Я рассказал тебе о том, чего не рассказывал никому. А ты изучала меня. Как подопытного. Записывала мои слабости и анализировала. И знаешь, что самое смешное? — он горько усмехнулся. — Я сам тебе всё выложил. Собственноручно.       — Это не так! — она почти кричала, и слёзы уже стояли у неё в глазах, но он не хотел их видеть. Боялся, что если увидит, то сдастся. А он не мог себе этого позволить.       — Поднимай палочку, — повторил он. — Работаем.       Она замерла. Её грудь тяжело вздымалась, а лицо было бледным. Потом она медленно подняла палочку и встала в позицию. Из глаз всё-таки сорвались слезы, но она не стала её вытирать. А он не стал поддаваться порывам плюнуть на собственную гордость.       — Хорошо, — сказала она тихо, почти беззвучно. — Четвёртая фаза.       С третьей попытки что-то сдвинулось. Её щит развернулся на полную мощь — не потому что она старалась, а потому что вся её боль, весь гнев и несправедливость выплеснулись в магию. И он, отражая её импульс, почувствовал, как их потоки, столкнувшись, на мгновение слились в одно. Заклинание вспыхнуло ярче, чем когда-либо на тренировках, и ударило в мишень так, что та разлетелась в щепки.       Они стояли, тяжело дыша, глядя на то, что осталось от деревянного манекена. Воздух между ними искрился. Он чувствовал её магию — всё ещё переплетённую с его собственной, — и от этого было больно. Потому что их магия работала. Потому что даже сейчас, когда между ними образовалась пропасть, их заклинание было сильнее, чем когда-либо.       — Получилось, — выдохнула она и повернулась к нему. В её глазах мелькнула надежда — робкая, почти детская. — Драко, мы можем…       — Достаточно, — перебил он, опуская палочку. — На сегодня всё.       И он поспешил уйти. Просто развернулся и вышел, не обернувшись, оставив её стоять посреди зала, среди щепок и гаснущих магических искр. Она смотрела ему вслед и не прятала своих слез. Они текли по щекам, оставляя мокрые, соленые дорожки, напоминающие взлетные полосы для её обиды.       Заклинание работало. А они — нет.       Вечером он напился…       В спальне никого не было. Он сидел на полу в одних лишь брюках, в руке у него была одолженная у Блейза бутылка огневиски. Он пил не для расслабления, как раньше. Он старался заглушить в себе все мысли. Старался выжечь горячей жидкостью все чувства изнутри. Отключить голову и забыться.       Бутылка опустела наполовину, когда он, пошатываясь, встал с пола и первым делом швырнул в стену чернильницу. Та разлетелась вдребезги, оставив на каменной кладке чёрную кляксу. Эти кляксы напоминали ему себя — такие же грязные и не имеющие смысла. За чернильницей последовал стул. Потом на пол полетели книги с прикроватной тумбочки. Он не использовал палочку, крушил всё руками, хотя волны магии всё ещё искрили на кончиках пальцев. Ярость требовала выхода и не находила его.       Он не мог себя остановить. Руки сами находили предметы и в следующую секунду ломали, разбивали и раскалывали их. Как и он сам был абсолютно разбит.       Когда в воздухе закружили перья из распоротой подушки, а бутылка огневиски разбилась о каменную стену, в комнату ворвался перепуганный Нотт.       — Драко! — Тео попытался перехватить его за плечи. — Прекрати, ты себя покалечишь!       — Плевать, — выдохнул Драко, вырываясь. Он разнёс в щепки прикроватный столик одним ударом ноги. В глазах стояла красная пелена.       Блейз вошёл следом и замер в дверях. Он не бросился вслед за Тео. Просто стоял и смотрел, как его лучший друг крушит комнату голыми руками, и лицо его было бледным от нахлынувшей ярости, а челюсти сжаты так, что желваки выступили на скулах.       Тео не удалось удержать Драко, когда тот уже замахнулся на зеркало. Секунда — и сжатый кулак ударил по отражению. Сначала по стеклу побежали трещины, словно паук сплел узорчатую паутину. Ещё удар — и осколки рухнули прямо к ногам Малфоя. А из рассечённой кожи на костяшках пальцев побежали капельки крови.       Нотт схватил Драко за плечи и оттащил безумца подальше от рассыпанного стекла. Они рухнули на пол в другом углу комнаты — Тео сверху, прижимая его к холодному камню, — и Драко наконец перестал вырываться. Он лежал и тяжело дышал, глядя в потолок, а в глазах застыли непролитые слёзы, которые он не позволял себе очень давно. Но сейчас больше не было сил сопротивляться.       — Всё, хватит, — голос Тео прозвучал неожиданно мягко. — Всё, Драко.       Блейз не проронил ни слова. Он подошёл к тому месту, где среди осколков валялась их старая совместная колдография, поднял её и аккуратно положил на единственный уцелевший стул. Потом опустился рядом и начал молча собирать осколки с пола. Его пальцы предательски дрожали, как и всё у него внутри.

***

      Перед сеансом у доктора Миллза Драко долго стоял у двери, прибегая к окклюменции. Представлял солнечные блики на толстом льду Чёрного озера, чувствовал пробирающий до костей воздух и тишину вокруг. В кабинет он зашёл ровно в назначенное время — абсолютно отстранённый, собранный, и пальцы его больше не дрожали. Оставил палочку на столике у входа и двинулся вглубь.       Помещение встретило его привычным запахом дешёвого одеколона. Психолог уже сидел за столом, перебирая бумаги в папке, на корешке которой значилось его имя. На вошедшего Драко он едва поднял взгляд, жестом указывая на кресло для посетителей.       — Мистер Малфой, вы, как всегда, пунктуальны. Присаживайтесь.       Драко опустился в кресло напротив — то самое, продавленное, с высокой спинкой, которое стало почти родным за эти месяцы. Движения его были спокойными и размеренными. В нем не осталось ни следа той ярости, которая крушила спальню прошлой ночью. Окклюменция работала безупречно. Он даже не стал ждать вопроса и молча выложил на стол стеклянную колбу с серебристой субстанцией.       — Чем порадуете на этот раз, мистер Малфой? — с усмешкой в голосе спросил доктор. — Библиотека? Пара по зельеварению? Или же занятие с мисс Грейнджер? Кажется, такие пресные воспоминания предоставляете мне только вы.       — Вы требовали воспоминания, доктор. Я их предоставил, — ответил Драко ровно. — О содержании речи не шло.       — Разумеется, — Миллз отложил колбу и откинулся в кресле, сцепив пальцы на животе. — Но, знаете, в работе психолога есть один неоспоримый плюс: я вижу, когда пациент начинает от меня закрываться. Это всегда происходит в тот момент, когда ему есть что скрывать. — Он сделал короткую паузу. — Вам есть что скрывать, мистер Малфой?       Драко выдержал его взгляд, не моргнув.       — В моём деле, кажется, уже есть всё, что вы хотели знать.       — О нет, — Миллз позволил себе лёгкую, почти снисходительную улыбку. — Дело можно пополнять бесконечно. Но сегодня я хотел бы попробовать кое-что другое. Вы слышали когда-нибудь о таком понятии, как «катастрофизация»?       Драко молчал, ожидая очередной попытки доктора поковыряться в его чувствах. Мысленно позволил себе заранее послать его к черту.       — Это когда человек сталкивается с трудностью, его накрывает штормом негативных чувств, и его разум немедленно рисует самый ужасный из возможных сценариев, доводя его до катастрофы. Волна негативных мыслей, которая сметает всё на своём пути и в итоге приводит к ощущению полной беспомощности. Знакомое состояние?       — Ближе к делу, доктор, — Драко старался дышать ровно, размеренно.       — О, мы как раз к нему и подходим, — Миллз слегка подался вперёд, встречаясь с ним глазами, и его голос стал тише, почти дружелюбным. — Существует простая техника: позволить себе продумать этот самый страшный сценарий до конца. Дойти до самого дна, до абсурда. А потом спросить себя: «Насколько будет плохо, если это реально случится?», «Что я могу с этим сделать?». Удивительно, но часто оказывается, что выход есть даже из самой безвыходной ситуации. Зачастую ситуации, за которые вы когда-то переживали, закончились хорошо и нейтрально, а с остальными случаями, когда всё заканчивалось негативно, вы справились — хотя практически никогда к ним не были готовы.       Он выдержал паузу, ровно на секунду дольше необходимого.       — Давайте попробуем прямо сейчас, мистер Малфой. Начнём с того, что вас тревожит. Скажем... ваша мать. Положение Нарциссы Малфой, сами знаете, шаткое. Обыски в поместье Малфоев идут полным ходом. Мне известно, что Авроры засекли подозрительную активность. А если они найдут причину этой активности? Что тогда?       Драко молчал. Его лицо оставалось непроницаемым, хотя от услышанной информации все внутренности сжались в тугой, пульсирующий узел.       — Тогда её заберут, — тихо, почти вкрадчиво продолжал Миллз. — В психиатрическое отделение больницы святого Мунго. Или, возможно, сразу в Азкабан — всё зависит от того, что именно обнаружат в вашем фамильном гнезде. Вы ведь понимаете, что после всего, что натворил ваш отец, любой намёк на тёмную магию будет истолкован против неё?       Он говорил мягко, почти сочувственно, но в его глазах горел холодный, изучающий огонёк. Драко знал: этот человек не помогает ему. Он наслаждается каждым ядовитым словом.       — Давайте доведём картину до конца, — Миллз откинулся обратно в кресле. — Нарцисса в отделении Святого Мунго. Вы — здесь, в Хогвартсе, с двумя предупреждениями и частично парализованной магией. Ваш приговор никто не отменит. Ваша фамилия окончательно превратится в грязь. А все, кто вам дорог... — он сделал паузу, — отвернутся. Или уже сделали это.       Он не назвал имени, но Драко почувствовал, как внутри что-то оборвалось. Миллз говорил о Гермионе. Он знал и хотел увидеть на лице Драко боль от очередного триумфа над ним. Драко лишь крепче сжал подлокотник кресла.       — Теперь, когда мы достигли самого дна, — продолжал психолог почти ласково, — я хочу, чтобы вы задали себе вопрос. Тот самый, о котором я говорил в начале.       Он наклонился вперёд и посмотрел Драко прямо в глаза:       — Что вы можете с этим сделать, мистер Малфой? И справитесь ли вы с этим вновь, как справлялись с другими проблемами?       Тишина в комнате стала вязкой. Драко не отвёл взгляда, хотя всё внутри кричало и рвалось наружу. Окклюменция ещё держалась, но где-то под её слоями уже разрастался до боли знакомый ужас. Миллз только что облёк в слова все его страхи. От этого грудь тяжело вздымалась, а стены кабинета опасно приближались к нему. От тревоги ему хотелось схватить волшебную палочку и ударить заклинанием прямо между глаз доктора Миллза. Сделать хоть что-нибудь, чтобы ослабить чувство ледяного страха. Но Малфой понимал, что этим он ничего не исправит.       — Я полагаю, сеанс окончен, — произнёс он, поднимаясь с кресла. Он боялся показать свои истинные эмоции этому психу.       — О, разумеется. — Миллз не сделал попытки его удержать. — Подумайте над моим вопросом, мистер Малфой. Искренне советую. Иногда ответы приходят оттуда, откуда мы их совсем не ждём.       У двери Драко на мгновение остановился.       — Доктор Миллз?       — Да?       — Вы сказали, что видите, когда пациент закрывается. А вы когда-нибудь задумывались, почему он вообще начинает от вас что-то скрывать? Может быть, дело в вас?       Он не стал ждать ответа. Схватил со столика волшебное древко, закрыл за собой дверь с тихим щелчком, и только в пустом коридоре, подальше от чужих глаз, позволил себе выдохнуть и прижаться лбом к холодной каменной стене.       На своей шее он ощущал, как затягиваются невидимые верёвки. И ответа на вопрос Миллза у него действительно не было.       Он не знал, что сейчас может сделать. И не знал, справится ли с этими проблемами снова.

***

      Каждый день походил на предыдущий. Она просыпалась, завтракала, ходила на бесконечные пары, отрабатывала с Малфоем заклинание в гнетущей тишине и засыпала с мыслью, что завтра будет новый день и всё наладится. Но она ошибалась.       Дни становились серыми, лишёнными ярких красок, оставляя после себя пустоту. Гермиона перестала быть собой. Она стала раздражительной, могла без видимой на то причины накричать на студентов, а после чувствовать себя ужасно за такое поведение.       Если раньше Гермиона Грейнджер смогла бы взять себя в руки, сесть за стол, разложить всё по полочкам и проанализировать ситуацию, непременно находя из неё выход, то сейчас она сдалась. Капитулировала, принимая собственное поражение.       Она честно пыталась держаться, но с каждым днём что-то внутри неё тускнело. Та самая Вселенная, которую она так оберегала, теперь схлопнулась до размеров атома. Малфой больше не подпитывал её своей энергией, и она угасала.       Сначала ей хотелось кричать от несправедливости. Она не могла смириться с тем, что он так просто и равнодушно сделал вывод о её предательстве. Она была с ним абсолютно искренна — открытая книга, которую не нужно было читать между строк, всё и так было понятно. Но, как оказалось, не для него. В его глазах она была предателем. От Драко Малфоя веяло холодом — таким, что, казалось, пронизывал до самых костей. Если раньше она без оглядки тянулась к нему, то сейчас просто приняла тот факт, что больше ему не нужна.       Её гордость была задета. Но ещё больше было задето её влюблённое сердце. Он оттолкнул её, а она не решалась сделать снова шаг навстречу.       В беседке было невыносимо. Каждая вещь напоминала о нём: диван, на котором они лежали, укрытые одним пледом, и она чувствовала бесконечное счастье, которое загадала в свой день рождения; граммофон, на котором они слушали её любимые пластинки; даже проклятая пепельница, до сих пор стоявшая на подоконнике, переполненная окурками. Однажды ночью она взяла её в руки и была готова разбить об стену. Но, подумав, вернула пепельницу на место. Если она разобьёт её — всё, что было между ними, исчезнет окончательно. Станет не просто прошлым, а тем, чего никогда не было.       Поэтому в субботу вечером она пришла в башню Гриффиндора. Просто чтобы не быть одной в четырёх стенах, пропитанных воспоминаниями. Джинни открыла ей сразу, будто ждала. Усадила на кровать, закутала в старый клетчатый плед и молча сунула в руки кружку с горячим чаем. А потом просто села рядом и стала ждать.       Гермиона долго молчала. Ей казалось глупым испытывать все эти чувства. Они были для неё непонятными. Было странным, что сама Гермиона Грейнджер не может понять себя. Наверное, в этом и была сложность любви — в спектре эмоций, который затягивал тебя в свою воронку, не давая сделать передышку и нужный глоток воздуха. Ты постоянно что-то чувствуешь и не можешь с этим справиться, попросить о помощи. Многогранность этого чувства обескураживала.       К любви не выдают инструкцию. Тебе нужно разобраться самой, но ты не знаешь как. От этого ей трудно дышать, и голова идет кругом. Учащается пульс, а где-то в груди набатом бьётся тревожное сердце.       — Я не знаю, что делать, — прошептала Гермиона и почувствовала, как слёзы, которые она держала в себе все эти дни, наконец хлынули. Не тихие и сдержанные, а настоящие — те, от которых трясутся плечи и перехватывает дыхание. — Я думала, справлюсь. Я всегда со всем справлялась. Но сейчас... Джинни, я просто не знаю…       Джинни молча обняла её за плечи и притянула к себе.       — Ты не должна справляться в одиночку, — сказала она тихо. — Для этого есть я.       Они просидели так, кажется, целую вечность. Слёзы высохли, оставив после себя только усталость и странное, горькое облегчение. Гермиона откинулась на подушки и прикрыла глаза. Ей хотелось рассказать всё. Выговориться наконец-то, поделиться своей болью и быть услышанной. На понимание она не рассчитывала.       — Он нашёл мои записи, — произнесла она глухо. — В начале семестра я завела пергамент с его именем и записывала все мелочи о нём. Сначала это было забавным — анализировать его, узнавать, каким теперь был сам Драко Малфой. Но потом… потом я сама не заметила, как он стал не просто предметом моего изучения, он стал важной частью. Я хотела узнавать его настоящего. Хотела быть рядом. Видела его взаимность и просто сходила с ума. — Она закрыла лицо руками и замолчала. Произнеся свои чувства вслух, она вдруг поняла, как ей больно. — Я влюбилась, Джинн. Я влюбилась в Драко Малфоя… но теперь я ему не нужна.       — С чего ты это взяла, Гермиона? — Джинни сидела на другом конце кровати и внимательно слушала подругу.       — Он решил, что я собирала на него досье. Что я сдала его Миллзу. Что я предала его.       — Но ты же не сдавала, — тихо сказала Джинни. Это был не вопрос.       — Нет. Конечно, нет.       Повисла пауза. Джинни смотрела в окно, на падающий снег, и молчала. В комнате было почти темно, только пара магических свечей отбрасывала дрожащие тени на стены. Гермиона уже начала проваливаться в сон, когда услышала голос подруги — тихий, напряжённый и совсем не похожий на обычную Джинни.       — Гермиона... я должна тебе кое в чём признаться.       — В чём?       — Я проболталась Блейзу. О метле. В тот вечер, когда мы вернулись из Хогсмида. Я не хотела, это вырвалось само. Он проводил меня до башни, и я просто... рассказала. — Она сглотнула.       Гермиона открыла глаза и медленно села на кровати.       — Ты рассказала Блейзу? — переспросила она. — Забини?       — Да. — Голос Джинни дрожал. — Я не знаю, мог ли он передать что-то Миллзу. Но, кроме меня, тебя и Малфоя, о полёте никто не знал. А я Миллзу ничего точно не говорила.       Гермиона молчала, переваривая услышанное. В голове проносились мысли, не успевающие складываться в единую картину. Блейз Забини — лучший друг Драко. Они выросли вместе, делили одну комнату, поддерживали друг друга в самые тёмные времена. Зачем ему сдавать Малфоя? Это не имело смысла.       — Ты уверена, что больше никому не говорила? — спросила она наконец.       — Клянусь. Только ему.       — Я с того вечера места себе не нахожу. Я думала, может, Блейз случайно кому-то проболтался... Но Блейз... он не из тех, кто болтает. Он вообще не из тех, кто говорит лишнее, — Джинни с разочарованием отвернулась от Гермионы, кажется, для неё это было личным поражением.       Гермиона закрыла глаза и потёрла переносицу. В висках начинало пульсировать от напряжения. Информация была, но она не складывалась в цельную картину. Если Блейз действительно сдал Драко, то у него должен быть мотив. И этот мотив явно был связан с Миллзом.       — Я должна рассказать Драко, — произнесла она, не открывая глаз. — Но после Турнира. Сейчас он всё равно меня не станет слушать.       Гермиона откинулась обратно на подушки и уставилась в потолок. Она думала о том, что где-то там, в подземельях Слизерина, Драко сейчас, наверное, так же смотрел в пустоту и думал, что она его предала. А она понятия не имела, как доказать ему обратное.       — Джинни, я не знаю, как всё исправить, но я должна, — прошептала она.