Смерть, роботы и чернила

      Наступила тёплая весна третьего апреля 1970 года. В это время всё живое тянется на улицу, ближе к ласковому солнцу: что воркующие голуби с отливающими радугой грудками, что молодые побеги травы, пробивающие бреши в глухой стене мёрзлой земли.       Однако, не все могут позволить себе мирно наслаждаться природой, гулять или влюбляться — за всё это время Уильям ушел с головой в работу так, что даже не заметил, как закончилась зима. Наступление другого времени года никак не сказалось на нём: Афтон как сидел в своём подвале-мастерской, окруженный грудой железа и мотков разноцветных проводов, так и продолжил. Увы, но стены помещения оказались непробиваемыми для стрел амуров и зефиров.       Лишь однажды за столько времени он взглянул на себя в зеркало и нервно хохотнул. Лицо выглядело бледным и выпитым, под глазами залегли тени, а губы облупились от постоянного истязания зубами. Лучше бы он этого не видел. Странное и непонятное ощущение пробудилось в Уильяме от его собственного вида. Но он лишь устало вздохнул, затянул туже хвост и вернулся в подвал, где на крюке висел аниматроник овечки Ша. Её вновь коротнуло электричеством — и она извивалась всем своим телом, выбросила руки и ноги вперед, повторяя пару фраз.       Наконец, Уильям отключил её, положил на стол и принялся разъединять электропроводки с контактным зажимом. Этих роботов он уже делал по своим чертежам, так что они не подразумевали возможности свободно залезать внутрь. От этого весили они намного меньше, да и уже можно было задуматься о возможности свободного перемещения, чего, конечно, тут не требовалось, однако подобное находилось в разработке.       За остаток зимы Афтон сильно ушел в себя. Ему казалось, что он медленно теряет счёт времени — он даже не помнит, вставало ли солнце и который сейчас час… Впрочем, это не важно: пока работа не будет сделана, об отдыхе можно и не мечтать, а помощников у него нет. Хотя и то, и другое было бы очень кстати. Он был полностью вымотанным.       Когда он радовался в последний раз? Уильям на минуту закрыл глаза, и его захватила кипящая волна ностальгии, унося обратно во времени. Тогда и солнце светило ярче, и алкоголь по-настоящему пьянил рассудок, и за спиной было куда меньше грехов. А сейчас любимое дело превратилось в настоящую пытку. И как получилось, что за столь короткий срок минуло так много событий, что всё разделилось на «до» и «после». Сейчас он глядит на прошлое так, словно это было ровно жизнь назад… Только он не сумасшедший!       Неожиданно дверь мастерской заскрипела, и в освещенном проходе показалась маленькая фигура Майка. Он спустился ниже и нерешительно остановился за спиной отца. Тот даже не сразу его заметил, а после лишь кинул усталый взгляд. Мальчик молча подошел ближе и, усевшись на драном диване, какое-то время наблюдал за работой, пока Уильям не позвал его:       — Если хочешь посмотреть, то подойди ближе, а не стой над душой, — вновь взявшись за разогретый до бела паяльник, проговорил Афтон.       Майк кивнул и пододвинул табуретку из угла ближе к столу. Словно завороженный, он наблюдал, как слипаются нагретые медные проводки и как ловко управляются руки отца с маленькими шурупами.       — Тебе интересно что ли? — Майк кивнул в ответ, не поднимая взгляда.       Уильям сам не заметил, как начал комментировать свои действия. Конечно, Афтон часто так делал, обращаясь к болванкам со стеклянными глазами или самому себе, но он даже и не думал, что ему так не хватало общения извне.       — Я только в процессе сборки понял, что двигатель должен стоять вот здесь, а других мест его крепления просто нет: нигде он не подходит. Видишь, как он зажимается вот этими «лепесточками»? — Афтон показал на внутренности робота. — И ещё, видишь вот эту косозубую шестерню? Она входит в сцепление с шестернёй на двигателе. Тут главное не перепутать стороны, как я в первый раз, иначе придется всё разбирать.       Майк с интересом слушал рассказ отца. Не всегда он понимал, о чём идёт речь, но всё равно чувствовал себя более умным. Идиллия была разрушена Линдой.       — Идёмте есть, — шлепая босыми ногами, она спустилась до середины лестницы.       — Не хочу, — процедил в ответ Афтон, откладывая инструменты.       — Ты уже три дня ничего не ешь! — она была настроена решительно. — Идём, кому говорю! Мне надо ещё кое-что по поводу твоих же детей у тебя спросить.       Уильяму пришлось послушаться её. Они вышли на кухню, где уже сидела Элизабет с близнецами, и сели за стол, застеленный желтой клеёнкой. Нехотя Афтон взял в руки ложку и отхлебнул какой-то странный суп желтовато-коричневого цвета, где плавали мягкие куриные шкурки и макаронинки-червячки.       — Надеюсь, ты в курсе, что в этом году Майку в школу? — начала Линда, подавая в рот ложку супа Марте.       — А ты не рано начала думать об этом? — Уильям поморщился от соли, что прямо скрипела на зубах.       — Вообще-то нет. Через неделю большая распродажа прошлогодних вещей, так что я думаю купить всё там. Зачем деньги тратить? Да и день рождение у него скоро, а чем тетради плохой подарок?       — У меня вообще-то день рождения был уже — двадцать восьмого февраля, — подал голос Майк, с тоской глядя на суп.       — Странно, а в документах написано, что оно через три дня. Уильям, ты что, всё это время не дарил ему ничего?       — Не знаю, так мама всегда говорила, что она лучше знает! — упрямо повторил Майк.       — Ну не ворчи, пожалуйста, — поморщилась Линда, забирая близнецов на руки. — Значит, будем так делать в следующий раз, а сейчас подарим, так сказать, авансом. Доедайте, я пойду их уложу спать. Уильям, мы с тобой едем на выходных на распродажу. А то ты только и сидишь в своём подвале, как таракан запечный.       Афтон закатил глаза, но промолчал. Стоило жене скрыться за поворотом, как он тут же встал, подошел к плите и вылил содержимое тарелки обратно в закопчённую кастрюлю. После ушел обратно работать, едва сдерживая тошноту после еды. Он точно больше не сможет притронуться ни к какой пище в ближайшее время. Элизабет осталась сидеть с братом, который выглядел чересчур грустно.       — Ты что, из-за праздника так расстроился? — спросила она, пододвигаясь ближе.       — Не твоё дело, — буркнул он в ответ, стукнув сестру по костлявым рукам. Но потом добавил: — Я боюсь идти в школу       — Трусишка! — Элизабет показала язык, похожий на вареную колбасу. — Там нечего боятся, честно-честно. Хочешь, я тебя защищать буду?       — Ещё чего! Иди пей свои таблетки! — зло ответил Майк. Он подошел к кастрюле, вылил туда варево и погрозил сестре кулаком. — Только попробуй Линде сказать, а то побью. Пойдём гулять?       — Ага! — радостно воскликнула девочка и соскочила со стула. — За домом вылезло очень много червей! Как насчёт того, чтобы наловить баночку?

***

      Уильям остался спать у себя в мастерской. Он лежал на диване, накрывшись своей курткой, и прижимал ноги к животу. Он никак не мог найти себе покой, и с каждой минутой ему становилось только хуже. Уильям очнулся от нестерпимой боли и взглянул в окно, которого не было. Оттуда на него смотрел не то дождь, не то чёрт, не то аниматроник Ша, и видеть это было нестерпимо. Та боль, что он испытывал, была нечеловеческой, продолжающейся, невыносимой…       Наконец Уильям проснулся. Его душа билась, словно пойманная птица в клетке, а из угла на него равнодушно смотрел эндоскелет. Нужно было что-то срочно делать, иначе… «Дельфины в ураган часто выбрасываются на берег, а матросы затягивают свои робы до посинения», — Уильям помотал головой. Это бессмысленная фраза состояла словно из остатков сна, когда всё кажется логичным. Однако так больше продолжаться не могло.       Это было похоже на какой-то приступ, но Уильям вскочил, оделся и вышел посреди ночи на тёмную улицу. Здравый смысл твердил, что вваливаться к другу сейчас глупо и стоило бы дождаться утра, но он остался где-то там, на затворках сознания, а страх кричал громче всех. Такое случается с ним впервые.       Мужчина быстро шел по темным ночным улицам, то и дело переходя на бег. Свет в доме Генри горел, отражаясь на земле огненными полосами. Афтон забарабанил в дверь и, немного погодя, ее открыл чуть раздраженный Эмили. Уильям тут же ввалился внутрь, закрыв за собой дверь. Не говоря ни слова, он опустился на колени перед другом, словно преданный вассал, и обхватил его ноги руками:       — Что случилось? — сбитый с толку Эмили выглядел очень удивленным.       — Прости, я знаю, как это глупо, но я больше так не могу! — горячо шептал он, а несвязанные слова оседали на языке горьким привкусом. — Я совершил огромную ошибку! Этого не избежать! Мне страшно! Они сказали, что это лучше, и тот дождь в углу!       — Ну, ну, успокойся, — Генри провел рукой по длинным волосам Афтона, мягко прижав его к себе. — Пойдем. ты мне всё расскажешь.       Пока они сидели на кухне, Уильям сбивчиво пытался что-то сказать, а Генри налил стакан воды и кинул туда белую таблетку. Она растворилась с громким шипением, создавая бурю крошечных осколков, и Эмили протянул стакан другу. Тот даже не подумал и выпил мутную жидкость одним глотком, практически не переставая говорить. Постепенно Уильям успокаивался, а сбивчивое дыхание выравнивалось.       — Я не знаю, что на меня нашло, — тихо сказал он, потирая граненый стакан. — Мне просто вдруг стало очень плохо. Я хотел извиниться перед тобой, но не только за это…       — А что ещё? — спросил Генри, пряча злорадный блеск глаз, ведь всё в нём ликовало: он не ошибся.       — Я долго думал и всё-таки понял, что был не прав. Глупо было бежать от своей сути и… — Уильям замялся, поднимая глаза на друга. — Мы можем начать всё сначала?       — Знаешь, ты причинил мне много боли, но… — Генри специально выждал паузу, изображая раздумье. — Думаю, ты прав. Я рад, что ты, наконец, это понял, и теперь ничто не помешает идти к нашей великой цели. Так ведь?       — Да, — согласно кивнул Афтон.       Они устроились в гостиной дожидаться рассвета. Постепенно глаза Уильяма слипались — не то от лекарства, не то от стресса, однако уснуть у него не получалось, да и смысла уже не было. Сейчас он чувствовал себя намного спокойнее, а пережитое казалось нереальным.       — Давно у тебя случается подобное?       — Если честно, то это впервые. Генри, знаешь, я тебе очень доверяю, но только не посчитай меня сумасшедшим, пожалуйста, но я, кажется, иногда… совсем иногда слышу какие-то слова, которые звучат в моей голове, но они не являются моими мыслями… Я не знаю, что мне делать с этим! — с трудом объяснил Уильям, борясь со стыдом.       — Вот как, — Генри наклонил голову, задумавшись о чём-то, а после ответил со знанием дела. — Я подумаю о том, что можно сделать.       — Спасибо. Боже, Генри, ты лучший! — он крепко обнял друга, ощущая, как тот обнимает его в ответ.       — Это судьба, Уильям, от неё не всегда можно уйти, — философски заметил Эмили, накручивая черную прядь себе на руку.       — Знаешь, а я только что подумал, что мы ведь родственники, — с грустной улыбкой рассмеялся Афтон.       Генри лишь презрительно фыркнул. Сейчас его мысли заняты другим. Уильям спокоен, когда он рядом с ним, но стоит Афтону попытаться уйти, как натягиваются незримые нити, а душа отчаянно бьется в них, словно мотылёк в смертельной паутине. Однако похоже, что приворот, наложенный на сильный стресс и предрасположенность, медленно лишает Уильяма рассудка, а это не хорошо. У Афтона невероятно сильная душа — направь это в нужное русло, и из него получился бы неплохой экзорцист. Похоже, что придётся навестить одного знакомого.       Афтон ушел, только когда солнце поднялось над горизонтом. Он чувствовал себя гораздо лучше, хотя всё ещё был измотан, но, всё же, старался улыбаться. Генри уехал куда-то, не сказав ему ни слова, и вернулся лишь через неделю. Под конец рабочего дня Эмили оторвал Уильяма от работы и поманил его рукой в сторону складов. Там он достал из своей вечной сумки большую стеклянную банку с желтой неразборчивой этикеткой, прикрытой железной крышкой, внутри которой лежали маленькие красные таблетки-бобы.       — Что это такое? — спросил Афтон, вытирая испачканные в машинном масле руки об тряпку.       — У меня есть один хороший знакомый, Марсель Дирн, который знает толк в таких вещах, так что я решил спросить у него. Он человек широчайшей души и с радостью согласился помочь. Это Дуотин, который решит твои проблемы.       — Генри, спасибо, я даже не знаю, как тебя отблагодарить! — Уильям неуверенно взял банку в руки, разглядывая рукописную этикетку.       — Твоя доза — одна таблетка в неделю, тут хватит очень надолго. Но смотри не принимай больше, иначе это… вызовет галлюцинации, скажем так. И возможно, после этого препарата ты будешь видеть больше, чем остальные из-за большого количества эктопломатина, хотя, скорее всего, тебе это не грозит. Такое случалось однажды с девочкой, что тоже принимала эти таблетки.       — Ладно, я понял, — согласно кивнул Афтон.       — Знаешь, что ещё… — Генри поправил очки. — Останься, пожалуйста, сегодня после работы: мне надо тебе кое-что ещё показать. Это связано с Фредбером…

***

      После закрытия здание погрузилось во тьму, нарушаемую лишь громким дребезжанием светом около сторожки охранника. Уильям шел за другом в главный зал. Их шаги глухим эхом отдавались от стен. Фредбер в новом костюме выглядел более потрепанным, а его глаза, напоминающие черные провалы, то и дело вспыхивали зеленоватым огнём.       С тех пор, когда произошел несчастный случай, в пиццерии стало как-то непривычно промозгло, словно в склепе, а к ночи сделалось ещё холоднее.       — Скоро начнётся, — сообщил Генри, усаживаясь на ближайший стул, и принялся что-то записывать.       Уильям пожал плечами и сел рядом. Минуты тянулись часами, пока Эмили не указал на аниматроника.       — Началось… — Генри достал странную рамку от зеркала и осмотрел через неё помещение, а затем и робота.       Афтон тоже посмотрел на него, и по спине пробежала лёгкая дрожь. Аниматроник дергался и словно пытался сдвинуться с места. Из горла его вырывался хрип, словно у человека перед смертью.       — Он непредсказуем, агрессивен, хотя это и понятно. Только вот никак не возьму в толк, понимает ли он хоть что-то или им движет злоба? — бормотал Эмили.       — Генри, что это? — тихо прошептал Афтон, решимости в котором поубавилось. — Он не может шевелиться сейчас: он отключен.       — Я это и хотел показать. Ты должен знать, как выглядит одержимость. Честно, я не был уверен, что это может сработать, но похоже, что ловушки работают!       — А если он на нас нападёт или упадёт со сцены? — Уильям попятился назад.       — А ты отойди подальше, — посоветовал Генри, вернувшись к записям. — Думаю, стоит провести ещё пару экспериментов, чтобы удостовериться в результате.       — Что от меня требуется? — Афтон сел на стул, обхватив голову руками. От чего-то сейчас он чувствовал себя совершенно беззащитным.       — Пока ничего. Я подумаю, что можно сделать, — Генри поднял взгляд на него, слегка прищурив глаза. — Ты останешься здесь ночевать или домой пойдешь?       — Знаешь, у меня дома очень много работы, я не думаю, что помогу тебе здесь чем-то. Я, наверное, пойду?       — Ну ладно, я понимаю, что от подобного мозги просто плавятся. Иди, отдыхай, а я ещё поработаю. В конце концов со мной останется охранник. — мягко улыбнулся Эмили.       — Спасибо, просто гора с плеч! — Уильям пытался не отводить взгляд от одержимой твари и одновременно найти ручку двери.       Он выскользнул в коридор и, забрав вещи, вышел на улицу через запасной выход, закрыв дверь на ключ. То и дело переходя на бег, Афтон добрался до дома. Всю дорогу ему казалось, что за ним попятам следует нечто очень злое, желающее мести. И только в своей мастерской Уильям почувствовал себя в безопасности. Он сел на диван и достал банку Дуотина, в нерешительности разглядывая содержимое.       Афтон никогда не любил глотать всякую химию, предпочитая лечить душу народными средствами — алкоголем, сигаретами, смехом в конце концов! Он осторожно приоткрыл банку и вытряхнул одну таблетку, повертев её в руках. Так и не осмелившись, Уильям бросил таблетку обратно и убрал склянку подальше. Сейчас в этом, наверное, не было смысла: он чувствовал себя намного лучше, так что нечего травить организм. «Если станет плохо, тогда и начну их пить, а, если нет, то и ладно», — подумал он и со спокойной душой пошёл спать.       Пройдя через гостиную, Афтон попал к себе в комнату, где уже спала жена. Однако почти сразу выяснилось, что она лишь притворяется. Хитро улыбнувшись, Линда перекатилась ближе к Уильяму, блеснув глазами в свете уличного фонаря, и положила руку ему на плечо. Понимая её намерения, Афтон предпочел никак не реагировать, однако ведь будет неправильно отказывать ей? В конце концов, это он её выбрал, дал надежду, а теперь, получается, изменяет ей с другим. Даже если он не любит Линду, так всё равно не правильно:       — Ты уже месяц от меня бегаешь, — словно прочитала его мысли женщина, настойчиво продолжая требовать ласки.       Уильяму ничего не оставалось, как подчиниться. «В конце концов, Линда женщина, а не посудомойка: ей это нужно, и она не виновата, что я выбрал её лишь ради определенных функций», — думал он, глядя на свою жену, которая изображала театр одной актрисы. Внутри неё до сих пор очень узко.       Напрягаясь, Уильям слышит шлепки, которые лишь сильнее заводят Линду. Она тяжело дышит, с силой сжимает, мнёт, пощипывает его бёдра, её лёгкое тело дрожит от страсти, но взгляд остаётся спокойным. Уильяму приходится изображать удовлетворение, закатывать глаза, дарить ей комплименты, а иначе было бы неправильно…       — Я, наверное, редко тебе это говорю, но ты очень красивый, — сказала она почти сразу, натягивая тонкое одеяло. — Только что ты так изматываешь себя? Я же вижу, что у тебя в последнее время вообще сил нет!       — Я не могу сказать тебе всё, что у меня на душе, — задумчиво ответил он, переворачиваясь на другой бок.       — Да ладно, я ничего от тебя не таю, да и не требую, — Линда хихикнула и свернулась калачиком, укрываясь с головой.       «Даже того, что ты бросила своего ребенка?», — так и подмывало спросить Уильяма, но он сдержался. Афтон немного расслабился, и сон постепенно окутывал уставшее тело, пока реальность не ушла из-под ног.

***

      Жизнь налаживалась. Уильям постепенно и принимал то, что убитый сотрудник теперь является одержимым роботом, и старался смириться со смертью Сары. Это больно, и иногда кажется, что не остаётся сил терпеть, но надо жить дальше. В конце концов, есть и плюсы: он смог извиниться перед Генри, и они начали всё сначала. Только вот почему-то Эмили так даже и не поцеловал его с тех пор.       Он вообще углубился в свою работу и создал странную куклу с чёрным телом и улыбающейся маской, на которой словно нарисовано неумелым художником подобие слёз и красные щёки. В ней не было ни эндоскелета, ни какой либо электроники, что странно, но Генри с гордостью показывал её, а Афтон только радостно кивал новому увлечению друга. Может, Уильяму, всё же, больше и не придётся раскладывать кровавый труп по мусорным пакетам?       Голоса замолкли, и настроение было отличным долгое время, так что на радостях он устроил представление в пиццерии для своей семьи. Линда немного поворчала, но всё равно осталась довольна. Улыбался даже Майк, который теперь регулярно сидел рядом с отцом, наблюдая за сборкой роботов. Медленно, постепенно, но их отношения точно становились лучше, ведь, по крайней мере, у них теперь была тема для общения. Уильям уже думал, что сможет справится и без таблеток, пока не произошел один случай.       Однажды ночью в доме зазвонил телефон. Он был приобретен совсем недавно, так что никто еще толком не успел привыкнуть к его существованию. Уильям сначала не понял, что происходит, а потом вспомнил, и, ударив себя по лбу, пошел снимать трубку. Звонил Генри. Тихим хриплым голосом он попросил его прийти прямо сейчас. Удобно жить с таким чудом техники — вроде ничего здесь и нет сложного, а так упрощает быт.       Афтон поморщился, оглядываясь по сторонам: ещё днём Линда уехала на службу в городскую церковь, обещая вернуться через два дня, так что за детьми следил только он. Они сейчас спят, и не будет ничего плохого, если он отлучится на час или два — только бы Майк и Элизабет не сцепились вновь, как две разъяренные кошки, и не проснулись бы близнецы.       Уильям завёл машину, в который раз направляясь по такому знакомому маршруту. День восьмого июля 1970 года был невероятно жарким, словно солнце пыталось испепелить землю, и лишь ночь без проволочки укрыла мир прохладной. Уильям не ожидал ничего дурного, когда ступал на порог дома. В лицо ему пахнул холод, словно заходил он не в тёплый дом. И Эмили выглядел чересчур взволнованным. Руками он будто постоянно пытался стереть с себя невидимые пятна.       — Уильям, хорошо, что ты пришел быстро, — нервно сказал Генри, дёрнув головой. — Пойдём.       Афтон услышал странное шуршание и постукивание из гостиной, словно нечто методично билось головой об стену, однако тьма скрывала происходящее. Он уже понимал, что происходит нечто неправильное, когда они подошли к ванне и остановились. Оттуда доносился тонкий запашок крови, неприятно забивающийся в нос и лёгкие.       — Не обращай внимания, — посоветовал Эмили.       — Г…Генри… Что опять? — с опасением в голосе спросил Уильям. — Кто это?       — Помнишь, я говорил, что не могу определить наличие разума у робота, одержимого душой? Я понял, как это проверить. Хлоя ведь любит свою дочь? Вот и посмотрим, узнает она её или нет, будучи куклой. Помоги мне, пожалуйста, выкинуть мясо из ванной, я просто не очень люблю возиться с трупами, хотя полуживые люди такие прекрасные в своём виде…       Много вопросов вертелось в голове Уильяма, но слова застревали в сжавшейся глотке. Дышать было тяжело, словно не хватало воздуха, и, силясь проглотить ком, он открыл дверь. Пол, застеленный многослойной клеенкой, был залит густой кровью, а обнаженный труп в ванне представлял собой гадкое зрелище. Ногами обескровленная женщина была привязана к крану, а на её шее было два параллельных длинных разреза, так что остатки жидкости уже едва вытекали из крупных сосудов. Теплая вода нежно трепала её волосы, унося кровь и белесую жидкость из порванной глазницы.       — Обмен генетическим материалом, — быстро сказал Генри, указав ей на лицо, — ничего особенного. Я должен быть рядом, когда она оживёт. Ты справишься?       — Не уверен…       — В общем слушай. Делай всё примерно, как в тот раз, вон тазик для органов, — Эмили вытряхнул в угол комнаты замоченные для стирки полотенца. — Смотри, опять не пробей кишечник.       После он как можно скорее вышел, оставив Уильяма наедине с трупом. Афтон чувствовал одновременно раздирающую изнутри нежность к другу, и одновременно хотел уйти. Переборов минутное колебание, он снял ноги с крана, уложив её удобнее. Покоя не давала белая жидкость на раздолбанной глазнице. Это ведь совсем не то, о чём он думает? Желая убедиться, Уильям осторожно соскреб её немного ногтем и поднёс к рту. Несмотря на примешивающийся молочным вкус крови, оно сохранило тот самый известный ему вкус. «Обмен генетическим материалом, блять», — сплюнул он, приступая к ненавистному делу.       Генри подошел уже тогда, когда Уильям отделял кости таза от поясничного отдела позвоночника. Весь взмокший, Афтон остался в одних штанах, а всё его лицо было в сгустках крови и биологических жидкостях — из-за своей неопытности он слишком часто допускал ошибки. Впрочем, Генри тоже не каждый день занимался подобным.       — Вижу, ты почти всё? — поморщился Генри. — Ладно, мой пол, а я пока что помогу распилить череп.       Уставший Уильям кивнул, откладывая нож в сторону. Он налил в ведро холодную воду и принялся тереть окровавленную поверхность милой голубой ночнушкой с белыми кружевами, видимо, убитой Хлои. Он то и дело морщился, убирая грязные волосы от лица и протирая слипающиеся от слёз и крови глаза. «Будет, наверное, здорово отыметь его прямо на трупе когда-нибудь…», — мелькнула озорная мысль у Эмили, но пока он отогнал ее от себя. Опять внимание Генри привлёк сильный шум из коридора.       — Генри, что там постоянно падает? — вяло спросил Афтон, разогнув затёкшую спину.       — Идём, я покажу тебе.       Они зашли в зал. Генри включил свет, и взору Уильяма предстала та самая кукла. Она сидела на диване, свесив голову на бок, словно висельник, то и дело методично ударяя тонкой ногой о пол. Выглядели её движения так, словно человека замотали в пакет и подожгли — неестественно, криво, постоянно извиваясь.       — У неё нет эндоскелета… — произнёс Афтон, подходя ближе к кукле.       Генри сел рядом с ней на диван и погладил её по голове, укладывая в более удобное положение и ласково перекладывая руки-палочки ей на ноги.       — Ну видишь, всё уже хорошо, — обратился Эмили к кукле, смахивая пыль с её маски. — Ты же не будешь лишена общения с Чарли. Кивни, если понимаешь меня.       Кукла тронула головой, и та запрокинулась назад. Она словно пыталась не то отстраниться, не то напасть, но движения явно давались ей с огромным трудом.       — Она привыкнет, думаю, — радостно сообщил Эмили, вставая, и снова обратился к Хлое. — Да и что в твоей жизни поменялось, а? Ты как сидела дома с ребенком, так и продолжишь. Одни плюсы!       — Генри, она ведь живая была… — увиденное неприятно жгло душу Афтона.       — Брось, ей хорошо! Невероятная радость творения! — Эмили уложил куклу на диван, сложив её руки на груди, как у покойника. — Пойдём, надо успеть вывести её прошлое тело за город до рассвета.       Услышав эти слова, кукла с трудом разжала руки, прикрыв лицо на месте чёрных провалов. Это, конечно, была игра разума, но Уильяму показалось, что Хлоя плачет…

***

      На следующий день пол был уже вымыт, а грязные вещи сожжены дотла. Никто и никогда больше не найдёт тело убитой женщины. Уильям наблюдал, как маленькая Чарли прижимает к себе подаренную отцом куклу, грустно улыбаясь. Наверное, будучи ребенком, она всё чувствовала на ментальном уровне, но не могла объяснить.       «В Харрикейне мертвые люди развлекают живых. Иронично?», — Афтон затряс головой, силясь заглушить настойчивый голос. Жуть какая-то: дочь беззаботно играет с мертвой матерью, которую убил ее отец и лучший друг. Такое было просто невозможно осознать и переварить…       Тогда Афтон и вспомнил о Дуотине, что так и пылился у него в мастерской. Он долго медлил: сначала вывалил таблетки на стол, пересчитал их все, а затем вспомнил, что забыл принести воды. Наконец, он взял одну из горсти и осторожно, словно сапёр на минном поле, повертел её в руках и взял в рот. Она оказалась безвкусной и шершавой — с непривычки проглотить было трудно. Эффект подействовал почти сразу. Накатилось расслабление, как от хорошего секса, а голову сдавила приятная тяжесть. Уильяму чудилось, что лёгкий туман клубится в углах квартиры, однако ему, всё же, стало легче.       Афтон, наконец, закончил сборку аниматроника-кролика Банни, в чём ему, конечно, помогал Майк: он вовремя подавал нужные инструменты, проволочки, гайки и скобки, тщательно скрывая радость на лице.       Таблетки, всё же, оказались прекрасной штукой.