За пределами нормальности.

      Всё-таки какой же невообразимый эффект порой оказывает здоровая коммуникация.       После хамской сцены мужчина больше не появлялся на балконе. Глебу даже как-то скучно стало, хоть и прошло всего от силы пять дней.       Может, обиделся, думал парень, разглядывая белый потолок своей спальни.       Сложно сказать, чтобы Глеб был сталкером, однако наклонности у него явно имелись.       В отличии от Мирона Глеб знал истинного хозяина того кусочка ночи, находившегося где-то между десятым и одиннадцатым этажами. Это он, Глеб, тот, кто на самом деле всё это время вёл слежку, охоту на жертву никотиновой зависимости.       Да, было темно; да, мало что можно было разобрать из укрытия на кухне, но он всё же смог. Смог обратить внимание на мужчину, так бесцеремонно разглядывающего его квартиру.       С практически самых первых дней переезда в новостройку Глеб просиживал в своих “четырёх стенах” сутками, выходя на улицу лишь по срочной необходимости. Вот, например, как тогда, когда он вернулся домой довольно поздно и по чистой случайности забыл о своей роли хищника. В ту ночь он впервые встретился глазами с тем, кого в душе тайно обожал, хотя сам этого пока что не понимал.       Во мраке кухни он уже успел рассмотреть мужчину вдоль и поперек несколько раз подряд: лысая черепушка, как у бывшего сиделого; чёткие черты лица, которые были ясно видны даже в темноте; старая, домашняя одежда в виде невзрачной футболки и тканевых шорт до колен; стопы — голые, ни носков, ни тапок, ни шлёпок. Видимо на холод мужчине было наплевать. Да и вообще он совершенно не походил на обреченных жизнью людей на улице. Его лицо было словно слеплено из глины — с него только портреты писать.       Глеб портретов не писал, однако заметки его телефона были заполнены — кто-то бы заявил, что засорены — отрывками начатых и обрывистых фраз, количество которых в последнее время стремительно увеличилось.       А в ту ночь для него открылось кое-что необычное, кое-что, чего он раньше не наблюдал. Цвета глаз он не увидел — отнюдь, для него он показался таким обычным и посредственным, что на нём особенно внимания-то не заостришь, даже если попросить.       Блондин был ошарашен не меньше самого мужчины, от которого удивления, по идее, ждать не стоило — на какой итог тот надеялся натолкнуться, кроме как оказаться пойманным в собственную ловушку?       Он увидел приподнятые брови — вот на них-то можно было без стыда заглядеться. Они показались ему идеальными; прибавляющими мужчине тот самый вид. Не было бы бровей, не было бы и его, пронеслось в голове у Глеба в тот момент.       Парень понимал — глупо таким образом судить о человеке; вот отбери у него или отрежь какой-то кусочек и всё — больше ничего знакомого в нём не видишь, ощущение тепла в груди при встрече как не бывало. Нет, он совершенно прекрасно это осознавал, просто точно так же любил самообман, как Мирон.       Уже несколько дней он жил когда-то-привычной для себя жизнью. Те недели, которые казались месяцами проведенными в засаде, маячили на задворках мозга. В моменты острой прокрастинации они вырисовывались перед глазами. Он вырисовывался перед глазами. И грозный, и спокойный. Такого можно и испугаться в подворотне, а можно со стороны посмотреть и улыбнуться совсем такой крохотной улыбкой.       Глеб — музыкант. Он творческая личность, выставляющая свои мелизмы на всеуслышание. На показ же он предпочитал пока что не выходить; так, чисто существующий в глубинах интернета одиночка. Про себя он называл себя ноунеймом-в-сети; на самом же деле был современным Фараоном. Для некоторых “просвещенных” он и правда представал в образе одного из богов. Поющего бога.       Ничего удивительного, но у него и свой гарем имелся. Гарем, состоящий не из сотни жён, а из сотни тысяч поклонниц. Подтверждения тому сыскать не трудно — стоит лишь заглянуть на одну из его страничек социальных сетей, чтобы убедиться в серьёзности и масштабе ситуации. Количество смайликов с сердцами вместо глаз зашкаливало. Поклонники мужского пола у него тоже были.       Местами матерный текст, смешанный с романтическими темами, нравился многим. Это не новый жанр; все ушлые музыкальные идолы юного поколения уже давно вникли в эту простую суть вещей. Вот и Глеб однажды решил вникнуть, причём во как удачно — знаменитостью стал.       Несмотря на свою анонимность и чёрную картинку вместо аватарки в ВКонтакте, у него были и менеджер, и пиар-агент, и персонал на студии… В общем, команда существовала, можно даже сказать жила. Всё окружение Глеба могло находиться рядом лишь на жесточайших условиях — они были вынуждены несколько раз прочитать условия контракта, чтобы фраза: «…в ваши обязательства входит неразглашение о данном документе и приватной персоне, на которую Вы будете работать… в случае невыполнения условий на Вас может быть возбуждено уголовное дело или же штраф в размере от…» впилась им в самую селезёнку и висела над ними неблагополучными последствиями. Судя по суетливому менеджеру, который был первым и последним человеком, нарушившим собственноручно созданный контракт и показал Глебу высший мир музыки, люди не особо должны были бояться натянутой за уши ответственности. Однако никто испытывать судьбу не решался.       Что же происходило с Глебом сейчас, что он безвылазно просиживал дома уже практически месяц?.. Возможно когда-то, полный сил, он перегорел и что-то потерял от себя прежнего. Сначала кажется, что невозвратно и незаполнимо, а потом уже просто — невозвратно. Это потерянное место можно заполнить чем угодно. Глеб не хотел чувствовать в себе мусора, поэтому решил заделать дырку сам, без лишней помощи. Назвать мужчину мусором у Глеба язык не поворачивался, поэтому он продолжал смотреть и фантазировать.       День первый. Глеб бездумно болтался по квартире, как это обычно и происходило с ним при тусклом свете осеннего дня. Он ненавидел своего бездействия, поэтому пытался втиснуть в свою голову хоть какие-то свежие мысли, которые к глубокой ночи оформились в одну единственную строчку текста. «Я не знаю, где выход…»       В этот день Мирон пешком спустился на первый этаж и скурил под жестяным навесом, скрывающим под своей тенью дверь подъезда, шесть сигарет.       День второй. Раннее темное утро. Пусто. Балкон одинок, в отличии от хозяина квартиры, который впервые на глазах Глеба решил не выявлять своего присутствия. В густом мраке ночи Глеб пару раз прищуривался, но за балконной дверью не увидел совершенно ничего. Ну и пусть. Зато этот педофил наконец отстал от меня. Блондин успокоил себя именно этой фразой, прежде чем закрыть глаза и провалиться сон.       Мирон заперся в своём классе университета и сидел там до вечера: пока охранник практически насильно не выпихнул его за пределы учебного заведения, пробурчав что-то под нос про “отсутствие принципов в поколении”. В каком именно из них, охранник не уточнил.       День третий. Ничем не отличался от предыдущих других, разве что у Глеба начала медленно созревать надежда и желание увидеть хоть кого-то за окном. Может, человека из соседней с Мироном квартиры, балкон которого был застеклен толстыми стеклами, а вместо голых балок был облицован досками? Если Глеб не ошибался в своей выдвинутой за два с половиной дня теории, то, учитывая его ритм жизни, он никогда не сможет увидеть на этом “пай-балкончике” хотя бы одну живую душу — во всю длину и ширину бетонного пола стояла разложенная металлическая сушилка, на которой неизменно висели детские вещи, вперемешку с женскими. Детских вещей, конечно же, было преобладающее количество. Глеб лишь молча плевался про себя и устремлялся взглядом ввысь — во всё тот же потрепанный дом и балкон напротив. Понастроили тут развалюх понимаешь ли, а потом и звёзд не видно… которых никто никогда на самом деле не задавался целью разглядеть.       Мужчина разминал шею и плечи, серьезным взглядом уставившись на пластиковую дверь. Он стоял аж в самом проходе в кухню; не хотел, чтобы его заметили. Сам тоже ничего понять не мог, поэтому, поджав губы, удалился в комнату. “Таблетки от бессонницы” придавали ему лишь большей сонливости, но не производили должного эффекта. Хотя он всё равно принял ещё парочку и провалился в дурман синтетического сна. Шанс прийти на работу вовремя растаял на глазах.       День четвертый. Глеб просидел всю ночь, бездумно пялясь в окно. Казалось, он ни разу не сомкнул глаз. Мягкое пощипывание; одновременное чувство пустоты и заполненности в голове. Он ждал, сам не зная чего.       Мирон проспал. Очнулся лишь к десяти от того, что сон просто напросто покинул его; будильника в своей жизни он заводить никогда и не пытался. На работу он не пошёл, остался дома. В квартире он мысленно чах, как роза в пустыне.       День пятый. Вчера Глеб почти увидел Мирона. Да вот только ровно в десять не выдержал и всем телом опрокинулся на кровать.       Вчера Мирон увидел Глеба. Он мимоходом заглянул в оконную вставку двери и заприметил худые ноги, свисающие с кровати — полностью в уличной одежде, судя по тому, что, как носки, так и джинсы сплошным чёрным цветом покрывали всю нижнюю часть тела. Ладно уж, Мирон не делал из Глеба монашку — голые мужские щиколотки всё-таки выглядывали из-под темной ткани. Штора, которая в прошлый раз чудом осталась цела, была на половину приоткрыта. Не проходи Мирон мимоходом, он, быть может, заметил бы ещё что-нибудь; но, а пока, опираясь на факты, сделал для себя вполне верный вывод — блондин вёл слежку, пока вконец не устал и не заснул. Для кого-то логично, для кого-то не очень, но Мирону так было веселее. Он даже улыбнулся.       Глебу буквально отшибло память — он не помнил, чем занимался до того, как переехал в новую квартиру. Днём он часто сидел дома, всё время стремился найти новую информацию, вдохновляющую и полезную для его творчества, а вечера проводил на звукозаписывающей студии со специально подобранными, но такими добрыми и целеустремленными людьми. Записывал песни, а потом сам пытался сводить их, как когда-то делал ещё в начале своего пути.       Сейчас же стало по-другому — день, это время ожидания ночи, а ночь, это волна вдохновения, не только в музыке, но и в жизни в целом.       В этот вечер Глеб решил добавить разнообразия — не потому что хотел, а потому что ему было нечем заняться. Всё утро и день он проспал и в его распоряжении оставался лишь кусочек пятого дня. А ведь впереди ещё была ночь шестого. Это было по-идиотски считать дни подобным образом. Ему, естественно, было наплевать.       Пока что кроме того раза, когда он конкретно так облажался и попался на глаза мужчины, Глеб из дома не выходил. В тот раз он отлучился от своего “поста” от силы на час — нужный ему “человечек” активизировался только по ночам и курьерскими службами не пользовался, поэтому ему в потёмках пришлось красться по подворотням в поисках двора, о существовании которого знали лишь некоторые. Да и то, ему удалось сделать свои дела довольно быстро — пришёл, заплатил, подождал, получил, ушёл. Обычно у людей такого “сорта” всё расписано чётко и продуманно — хоть и крайне хрупко, что бы ты ни делал.       Именно сегодня Глеб решил повести себя посредственно — так сказать, побывать в “собственной шкуре”, описываемой в его же в песнях.       Так как первый пунктик недавно уже был мысленно выполнен, этой ночью он перешёл ко второму.       На это дело — осуществление скрытой сущности — он собирался составить целый список, просто руки пока ещё не дошли до покупки блокнота. Да, на самом деле многие мужчины предпочитают наглядность. Например, Мирон, который видел Глеба, как ещё совсем молодого парня, не доросшим до громкого слова — мужчина. Глеб мыслил немного иным путем; не настолько придирчивым к бесплотному набору букв, но от поэтичности его это ни в коей мере не избавляло.       Блондин молча оделся и, прихватив с собой ещё не начатую пачку сигарет, вышел из квартиры. Он отправился покорять самые элитные клубы города.       Мирон не пошёл на работу. Позвонил, сказал, что заболел; правда, от раздражительности администрации его это не сильно спасло — в конце-то концов нужно было не дожидаться середины учебного дня, когда о твоём отсутствии и так уже всем прекрасно известно, и то, что ты подтвердишь этот факт, что, мол, да, меня и правда нет на месте, не о чём никому не расскажет. Ну заболел ты, и что? А с этой огромной кучкой студентов, которые экзамен по твоему предмету сдают, мне что делать? Самой себе что-ль — как вы любите говорить, Мирон Фёдорович: для наглядности — серную кислоту на голову вылить?       Мужчина не выслушивал длинных тирад в своей адрес — в этот раз это был всего на всего до жути гневный тон по ту сторону линии. Пока что за приёмы звонков отвечала вечно бурчащая, старая секретарша; будь то молоденькая девушка — сама недавно окончившая университет и пришедшая “улучшать” это царство великих знаний и первобытной ненависти, по истечению времени превращающейся в ностальгию — то всё было бы так: «Ох, вы заболели…», «Ну что ж, ничего страшного, главное, что предупредили!..», «Отдохните хорошенько…», «Выздоравливайте!..» и прочие ненужные навязчивые фразы.       Проведя весь день дома, лишь по нужде перемещаясь из комнаты в комнату, он наконец собрался “в кучку” и принял решение. Сегодня, хоть уже и прилично стемнело, он сходит в парк, купит кофе на вынос, прогуляется по длинному мосту, прокатится на метро, а может даже возьмет такси и поедет в самый центр города: там он дождётся зажжения фонарей (которые, собственно, сами и не думают дожидаться Мирона) и напротив одного из архитектурных творений великой матушки-России сфотографирует молодую парочку. И откуда только у таких окрыленных счастьем бытия и зрелых отношений людей есть время шляться по площади?.. Мирон не знал и спрашивать никого не собирался.       Этот день мог бы с гордостью знаменовать себя Днём посредственности и стереотипного поведения. Ни Мирон, ни Глеб, конечно же, не подозревали об этом.       А пока он, вновь забредя в самый угол кухни, как бы по делу, решил оценить погоду на улице:       На небе ни единого лучика солнца — пасмурно, как и всегда.       Ветер еле заметно колышет голые верхушки деревьев.       Листья, лишь недавно коснувшиеся земли, уже загнили.       За окном напротив — так внезапно и опустошающе — пусто.       С угрюмым выражением лица отвернувшись от стекла, Мирон с глухим стуком поставил чашку с недопитым кофе на столешницу и вышел из кухни.       На самом деле Глеб уже когда-то успел прочувствовать отрады жизни рэпера и музыканта.       По началу своего будущего дела, будучи ещё совсем подростком, он узнал, насколько в большом мире важны связи. Всем совершенно наплевать, как ты поёшь, о чем ты поешь, есть ли в твоих репликах хоть капля смысла, а не просто «бабки, наркота, тёлки, вечеринки»… Обществу, в котором в свои молодые годы видел себя в будущем Глеб, нужен статус. Нужны крупные шишки в окружении. Нужны связи.       Богатых сосунков со смазливой рожей и надменным характером там была целая куча. Такая огромная и смердящая куча, подающая себя на серебряном блюдечке. Глеб же стремился найти в ней свой шанс в мир.       Высшие слои общества — дерьмо — создано для того, чтобы воспитывать себе подобных или продвигать убогих по карьерной лестнице, при этом пытаясь испачкать “обозримых звёздочек” лишь отчасти, чтоб если уж сильно припрёт, отвечать было непосредственно “золотоискателям”; ну, а на публике, естественно, они не должны подавать виду, что на самом деле ни капельки не невинны.       Глеб был готов запачкать руки по самые плечи. Но не больше. Завязнуть — тоже довольно легко, и если уж вдруг эти помои утащат, то можно считать, что ты не только потерял себя в реальном мире, где так отчаянно нуждался в значимости, но и превратился в единое целое с чем-то нечеловечным.       С одной стороны, жалко, что Глебу не удалось всё-таки найти разыскиваемого луча света. А с другой, он был абсолютно счастлив и благодарен судьбе. Не успел он толком окунуться в мир лоска и роскоши, как его оттуда выдернули. На самом деле это не редкость, когда люди с наметанным глазом оказываются в обеспеченной тусовке. Один из таких нашел Глеба. Отрыл, так сказать, самородок в грязи. В общем, менеджер у Глеба был что надо.       Парню не воспрещалось вести разгульный образ жизни — это только в сети он был грубым лирическим певцом; как же выглядел музыкант в лицо — никто не знал. И вообще, блондин не подчинялся бы никаким правилам, даже если они были бы к нему приставлены. Потому что он не цеплялся за человека, в полной красе открывшего его миру. Но это только на вид. Внутри что Глеб, что его менеджер, оба знали, как важны — необходимы — для карьер друг друга. Просто Глеб не был глупым или отбитым на голову, чтобы, допустим, прямо посреди улицы при тусклом свете дня раскуривать косяк или творить подобные вещи…       Этот вечер не стал для блондина незабываемым и полным похоти и задора.       Что он помнил, так это оглушающую музыку, нещадно бившую по барабанным перепонкам.       Приторный привкус виски со льдом — причем от виски в бокале была лишь треть, все остальное пространство заполняли запотевшие кубики льда.       Душный и спёртый воздух на танцполе — кошмар для клаустрофоба и тайное наслаждение для эксгибициониста. Глеб не принадлежал ни к первому, ни ко второму типу, поэтому в центр площадки не лез, но и у самого края не слонялся. Был таким “среднечком”.       Ну и, конечно же, залитый синим светом туалет, расписанный в модном, дерзком стиле. К тому времени, как Глеб решил отойти по нужде, в одной из кабинок уже кто-то блевал… В общем, всё как всегда…       В Глебе уже бурлила парочка стопок высокоградусного алкоголя, но в пух и прах громить завсегдатаев ночного заведения он не собирался. Он расслаблялся, плыл по течению, прилично захмелев, и неспешно покачиваясь в такт музыке.       Казалось, что парень пришел сюда не по своей воле, а так, от нечего делать, испытать судьбу; сейчас же уходить, да вообще куда-либо идти ему расхотелось. Выражаясь современно: он полноценно чилил на парочку с крепким напитком, с каждым разом всё меньше и меньше ударяющим в голову — сегодня он будет в хлам.       В клубе он добросовестно пробыл до глубокой ночи.       Даже толком не стараясь привлечь к себе внимания, он подцепил молодую девчушку. Как? — он и сам не знал; она просто была той, кто оказался рядом, когда он — по привычке всех альфа-самцов “веселых” вечеринок — облокотился на её плечи; если говорить женским языком, то: обвил её рукой.       Девушку он не запомнил, да ему и не надо было — она сама по себе не отступала от него ни на шаг, чтобы не потеряться. Только без пары минут за полночь зайдя в клуб она сделала мгновенный и точный анализ: высокий, красивый, обеспеченный, безразличный и такой соблазнительный — и это всё она узнала лишь раз окинув парня взглядом.       Оп! Попса начала надоедать.       Оп! Народу стало больше.       Оп! Бокала в руке словно не бывало, а его содержимое замочило худи и джинсы.       Оп! Сейчас всё быстренько замочим в туалете и продолжим дальше веселиться. Или бла-бла-бла… Глеб точно не помнил.       Оп! Её рот уже на уровне его ширинки. Она что-то лепечет себе под нос; её некогда звенящий в воздухе голос отдаётся скрипучими нотками. Бормочет, что «в этом чёртовом тусклом свете ничего не разглядеть». И для кого столько лишних слов? Глеб не вникал в суть, потому что мало что понимал и осознавал в тот момент. Как он до сих держался на ногах — было непонятно. Возможно, раковина сзади поддерживала.       Оп! Холодный ветер ударил в лицо. Какой-то пьяный в дюбель мужик, все это время прятавшийся в одной из кабинок, наехал на них в уборной: мол, чего это вы тут обжимаетесь? По-вашему, это что, бордель? Или бла-бла-бла… Глеб точно не помнил. Но то, что его девушка мирно решила конфликт — это да, это он уловил.       Она всё вилась вокруг него, тёрлась о руку и пыталась дотянуться губами до уха. Туфли на высоких каблуках ей мало чем помогали. Она мычала в рукав его худи, слюнявя черную ткань. О том, как хочет его; о том, как она изнемогает от желания почувствовать его сзади, почувствовать его в себе. О том, о чем Глеб не задумывался, потому что голова его практически с самого начала “веселья” была пустой.       Однако, когда девушка со всей своей нетрезвой напористостью обхватила ледяными ладонями его щеки, он не стал сопротивляться и поддался ей, а она впилась в его губы. Так бесстыдно и раскованно.       Её язык коснулся его языка, нежно заласкал скользкую плоть, мускульный отросток, спрятанный за зубами. Она прошлась по его ряду зубов, пощекотала десны, но в конце всё равно вернулась обратно к языку — тот был “апатичен” и взаимодействия с его стороны не наблюдалось. Девушку это не расстраивало — самодостаточности ныне многим не занимать.       Глеб не реагировал, не воспринимал происходящее с ним по отношению к себе. Будто это не он целуется в засос с незнакомкой, а кто-то другой.       Глеб фантазировал, совершенно случайно забредя в подкорки своей памяти. И вот тут-то и его обдало дозой шаловливого адреналина.       Мысленной образ в пьяном состоянии превратился в живую картинку перед затуманенным взглядом.       Налысо выбритый мужчина расслаблено стоял напротив него. Весь в черном, как и Глеб, он был настолько близко, что его губы касались губ блондина. Руки спрятаны в карманах куртки, а голова слегка наклонена вперед. Но даже сквозь слои одежды парень ощутил исходящее — пышущие — от мужчины тепло. Оно обжигало и согревало одновременно. И Глеб почувствовал движение внутри.       Она протяжно застонала ему в глотку, раскрыв рот шире, словно в попытке не поцеловать, а проглотить блондина, когда тот обхватил девушку за шею и активно заработал губами и языком. Он внезапно так сильно захотел её.       Или его.