4.
19 декабря 2021 г., 15:26
Такси не пришлось долго ждать: через пару минут парень с девушкой практически завалились на заднее сиденье автомобиля, на что водитель, естественно, начал было возмущаться — хотя на самом деле таксистам, работающим по ночным сменам, не привыкать, — но, заметив выцветшую бумажку, вытащенную Глебом из кармана джинс, притих и любезно проговорил: «Вам куда?»
Глеб немедля назвал свой адрес и отстранился от девушки. Её волосы распластались на тёмной ткани. На мгновение блондин скривился от отвращения: чистый ли салон на вид или не очень — не важно, эта картина все равно вызывала в нём тошнотворные позывы. Что он здесь делает?
Но, когда иссиня-чёрные локоны слились с окружением, он вернулся. “Опомнился” от голоса разума. В конце концов, в пьяном состоянии неприлично строить из себя самого умного. Опершись ладонью о сиденье, Глеб на выдохе, нетерпящим возражений тоном прошептал:
— Садись.
Брюнетка послушно заползла вглубь салона и с нарочито прямой осанкой, словно примерная ученица, опустила ноги на пол, заняв место за водителем. Но даже у примерных учениц может быть свой чертенок в душе. Она исподтишка поглядывала на Глеба, и в её глазах поблескивал огонёк похоти и безумства.
Парень уместился рядом с брюнеткой и велел таксисту ехать.
Он видел, как она всё никак не могла угомониться и неистово ерзала тазом, “незаметно” тянулась в его сторону. Наверное, единственным, кто её останавливал, был притихший мужчина за рулем. Она не сводила взгляда с зеркала заднего вида, вперившись сквозь него прямо в таксиста. Похоже, её забавляли подобного рода игры.
Глеб держался отстраненно. Не потому, что желание обошло его стороной, а потому, что он воображал себе совершенно другого человека. В этом удушающим затхлом воздухе он слишком сильно погрузился в себя.
Брови нахмурены, а глаза смотрят с неприкрытым неодобрением, хотя на губах играет слабая полуулыбка. Он всё так же, сложив руки на перилине, грудью перевешивается за пределы своего балкона; даже не от того, что жаждет что-то разглядеть, а просто так. Как он это делал все те дни, когда Глеб пристально следил за ним.
Инстинкты вновь завладели им, стоило машине остановиться напротив дома. К этому времени женские ноготки уже пропутешествовали до его ноги и впились в коленку.
Девушка в секунду оказалась прижатой к Глебу, чуть ли не залезала к нему на руки, но сдержалась, подозревая, что блондин своим незатейливым видом хотел обозначить правила нового ролевого пари. С водителем она уже “размялась” в гляделках, и вот пришло время для полноценного раунда.
Не дав таксисту договорить, блондин втиснул в его ладонь деньги и выскользнул из автомобиля. Он не забыл прихватить с собой и девушку; в голове сомневался, но в действительности наплюнул на всё и потянул её за руку.
Он провёл её в подъезд; она безумно, но тихо хихикала, когда он легонько подтолкнул её за спину в кабинку лифта.
Она жалась к нему, терлась носом о теплую шею, переплетая и расплетая их пальцы раз за разом. И как они только не спутались, Глеб не знал… Но сам тоже с задержкой втягивал воздух носом, его ноздри забавно раздувались.
Девушка усмехалась, зная, как привлекательна. Думая, что она не простушка. Думая, что она будет той, кто “поматросит и бросит”, а не наоборот.
Двери лифта открылись, и их звонкое дыхание отразилось эхом на десятом этаже.
Парень отпускает её и недолго копается с ключами.
В глазах появляется неприязнь, а полные губы вытягиваются в ниточку. Глеб невольно чувствует себя виноватым, но отмахивается от этого образа, как от надоедливой мухи.
Рывком он распахивает входную дверь и грубо тянет её за плечо. Рвано целует, глухо стонет, впервые за ночь шепчет пошлости:
— Я тебя оттрахаю так сильно, что ты потом даже сесть не сможешь…
Он характерно вильнул бедрами вперед, упершись затвердевшим пахом в плоский живот девушки. Этой ночью он не собирается быть каким-то “мальчиком в тени”, он зверь, сука.
Услышав подобные слова от Глеба, Мирон скорее всего рассмеялся бы. Он не был ненавистником пафосных и базовых фраз во время разогрева перед сексом.
«О, да, детка, я возьму тебя», «Я буду иметь тебя всю ночь», «Какая же ты сладкая»… А ведь было время, когда он сам злоупотреблял такими самоуверенными наборами слов.
Это была настоящая любовь, когда он сам был ещё совсем молодым, довольным, эмоциональным и находился в завидных отношениях с подружкой-зажигалкой. Он устраивал для неё романтический ужины на крыше, она — праздник в постели. Он ходил с ней за ручку, она брала его с собой на все тусовки мегаполиса. Он её любил, а она думала иначе. «Ты слишком идеальный, Мирон. Прости, но я так не могу,» — сказала она однажды зимней ночью прямо посреди площади. Мирон в это время производил на окружающих впечатления неудачника-в-пролете. Потому что даже для неудачника нет ничего хуже, чем быть отвергнутым собственной же девушкой. А он стоял на одном колене с открытой красной коробочкой в руке, в которой на ярком свете фонарей поблескивало золотое колечко. Чек, кстати, он не сохранил — мальчишеская наивность сыграла над ним злую шутку.
После этого он наглухо закупорил все двери, способные провести живое существо к его сердцу. Он просто замер на месте, словно статуя. Будто памятник с длинным и тоскливым названием: «Неудавшееся предложение руки и сердца. Молодой человек и отчаяние». Ведь такой памятник и правда мог бы существовать. Быть может, не в России, а в какой-нибудь Италии, к примеру… Не суть важно. Эта история закончилась лишь опустевшей квартирой и отсутствием сотни тюбиков кремов и шампуней в ванне. А, и ещё прогорклым запахом кофе, пропитавшим каждый уголок его квартиры. Который вряд ли когда-либо выветриться несмотря на то, что с тех пор прошло уже больше десяти лет.
На намеченные планы на вечер он мысленно хотел бы поставить жирный минус, хотя на самом деле стоило вывести плюс. Он не думал, что всё будет так просто и столь по-людски, что от непривычки его укачает на месте.
Взяв кофе и сделав единственный глоток, он тут же выбросил бумажный стаканчик в урну. Зашёл в полу-пустой-полу-полный поезд метро, сел на жесткое сиденье поодаль сомнительных личностей — Мирон тогда подумал, что неплохо вписывается в местный антураж —, доехал до какой-то малознакомой, но известной ему станции, поднялся наверх, походил по вполне недурным улицам, в какой-то момент даже забрел на живописный мостик и заказал такси. С небольшой задержкой приехал чистый черно-жёлтый автомобиль, парочку минут простоял в пробке, но добрался-таки до огромной яркой площади. Водитель был что надо — и слова лишнего не проронил; Мирон в свою очередь оставил ему приличные чаевые, на которые таксист вежливо кивнул и поблагодарил его. Фонари его не ждали, но молодые голубки были тут как тут. Со всем своим безразличием Мирон взял протянутую ему “лопату” с четырьмя глазками камер на задней стороне и сделал пару кадров целующейся молодёжи. Пешком вернулся домой.
Остальные часа два-три он провел с кружкой кофе в руках и перед слепящим во мраке экранчиком ноутбука. Первые полчаса поглядывал на часы, но потом увлекся какой-то научной статьей — относительно научной, учитывая нынешний поток информации — и забыл про это дело.
Однако удивителен тот факт, что, уходя в мир фантазий и размышлений, Мирон не контролирует своих действий.
Он совершенно интуитивно посетил кухню посреди ночи. Кофе в кружке кончилось — вот он и пошел за новой дозой. Тем более, его тело затекло и жаждало элементарной разминки. Зрачки, неожиданно встретившиеся с темнотой, на мгновение ослепли, и Мирон пару секунд не мог разобрать очертания предметов. Но до кухни он спокойно дошёл по памяти.
Увидев на поблескивающем полу блестящие белые блики, Мирон взглянул в сторону балкона, сквозь окошко двери которого просачивался свет луны. Сегодня она была как никогда жива.
Мужчина поставил кружку на стол, подхватил начатую пачку сигарет и широкими шагами пересек кухню. Отворил пластиковую дверь. Едва заметно вдохнул холодный порыв воздуха, ветром ворвавшийся прямо в его квартиру.
Укромный, где-то в уголке сознания, восторг окатил Мирона чувством трепещущего ожидания.
Он сделал шаг, а квадратное окно напротив засветилось.
Он даже не успел понять, что происходит, а окно уже превратилось в кинотеатр.
Он застыл на месте, как когда-то на площади, а окно внезапно приобрело резкость, как в фокусе камеры.
Он не любил откровенные произведения, а окно транслировало для него порнофильм.
Мирон остолбенел. В голове было пусто и тяжело одновременно. Он ни о чем не думал, хотя мысли роились в нем как пчелы в улье. Он понимал, что нормальный человек смутился бы и ушел обратно в квартиру, а не стоял бы на месте и не разглядывал личную жизнь соседа. Но теперь он не мог и шага сделать по направлению к двери.
Челюсти его не сжались, плечи не напряглись, но дыхание перехватило.
Начнем с того, что никто в принципе не стал бы обращать внимание на какие-то там окна. Он вышел бы на балкон с определенной проблемой — а лучше сказать, потребностью — покурить. Следовательно, что там происходит у других людей, «никого» волновать не должно.
Правда, нынешняя и теперь уже постоянная потребность Мирона, вошедшая в силу вчера утром — когда он увидел облаченные во всё черное ноги — неожиданно сменилась. Тогда он на мгновение, всего на какой-то ничтожный момент, почувствовал одиночество.
Всё это время жил — и ничего. А вот стоит такой мелочи показаться на горизонте хотя бы раз, причем настолько жалкой, и ты привык. Испугался, как трус, своей жизни.
Мирон отвел взгляд, все это время невидяще устремленный на двух молодых людей. Один из них — блондин — ему знаком, а вот второй — вторая — нет. Он был уверен, что это была девушка: длинные волосы и маленькая фигурка, прильнувшая к большой, говорила сама за себя.
Боль стрельнула где-то внутри. Может, сердечный приступ? У людей за тридцать он стал уже довольно частым явлением. Хотелось бы Мирону, чтобы это было так. Но тяжкое ощущение будто упало на него с высоты и гирей придавило к месту.
Мирон почувствовал дежавю. То самое, когда он как идиот надеялся на признание своего права находиться в мире малиновых коробок конфет в форме сердца и Купидоном с луком и стрелами за спиной.
Какого черта? Какого хрена он кого-то приводит к себе домой?
Мужчина не злился, но чувство собственности вновь пробудилось в нём. Ведь раньше он был хозяином ночи, как бы горделиво это ни звучало. И он не собирался из-за нелепого стыда — неловкости существовать в присутствии парня — опять лишать себя чего-то действительно значимого. Хоть это и не оправдывало того, почему он решил пропустить сквозь себя эмоции по второму кругу, он почему-то подумал, что в этот раз итог его действий будет иным.
На лицо натянулась маска отстранённости и откровенного пофигизма. Как потом позже проанализирует под покровом утра Глеб — надменности.
Он лениво прижался к металлической ограде, скрестил ноги и, моргнув, обратился глазами прямо и немного ниже перед собой. Чуть ли не подпёр ладонью подбородок, но сдержался и сложил предплечья на перилах, обхватив себя пальцами за локти.
Молодёжь развлекается, думал Мирон. Без лишних вспышек, словно проговаривал факт. Но зубы он всё же плотно сомкнул.
Глеб прижимался к девушке всем телом. Желание слиться с чужой плотью всё нарастает. Его ладони залезли под короткое платье, а кончики пальцев под тонкую и практически несуществующую ткань женских трусиков.
Парень тяжело дышал возле её уха, языком поигрывая с покрасневшей мочкой и зубами оттягивая серебряную серьгу.
— А-а-ах… — Её стон битым стеклом отразился у него в голове.
Он резко поднял её, обхватив за ягодицы, и впился в губы. Она же вцепилась в его волосы, выгнула спину и плотнее прильнула к нему.
Её соски оттягивали ткань вельветового платья и упирались в мужскую грудь.
Парень словно специально держал глаза закрытыми и всё делал на ощупь: стягивал полоску трусиков, тянул застёжку платья вниз, мял в ладонях небольшие груди, пока она всё плотнее скрещивали за его спиной ноги.
А всё потому, что, оторвись он от своего внутреннего мирка, то уже не смог бы с идентичным успехом проделывать безнравственные вещи.
Потому что он чувствовал на себе взор по ту сторону стекла.
Не сдержавшись или всего на краткий миг забывшись, а может даже и тайно пожелав того, Глеб скосил глаза в сторону.
Мирон отстраненно наблюдал. Но не вмешивался — он в это верил; на самом деле знал, что хотел вмешаться и своим бесстыдным поведением именно это и делал.
Не. Больно, повторял он про себя. Мне. Совершенно. Не. Больно.
Душа могла ныть сколько угодно, он всё равно продолжил бы смотреть. Происходящее будто вводило его в гипноз и не позволяло отлучаться ни на секунду. Смотри сюда.
Он верил, что безразличен. Глеб тоже поверил, как только увидел.
Брови нахмурены, а глаза смотрели с неприкрытым неодобрением, хотя на губах играла слабая полуулыбка — это, пожалуй, было самое большее, на что был способен Мирон, как только он завладел вниманием зеленых глаз блондина.
Зрачки парня резко сузились, а потом вновь расширились, отразив замерший, а потом вновь неровно заходивший ритм сердца. Мирон на таком расстоянии этого не видел, но незримое замешательство заметил. Словно ты не знал, раздалась одна мысль на двоих.
Неизвестно, кто на кого вёл охоту — кто от кого пытался скрыться — каждому понятно одно — никто из них уступать не станет.
Глеб резко отстранился от стены и грубо откинул девушку на кровать. Он было побеспокоился о её позвоночнике — раздался громкий стук, а в голове промелькнуло: он, случаем, не переборщил? — но уже вновь бросал взгляд на балкон одиннадцатого этажа. На поверхности дикий, а внутри испуганный.
Мирон сделал жест: сначала слегка склонил голову вбок, потом немного крутанул по кругу и вернул в изначальное, наклоненное положение. Глеб понял его без слов. Мол, ну и что? Оборот равносилен закатыванию глаз и фразе: «ничего нового ты мне не открыл, и ты сам это знаешь». А конечный наклон — ожидание продолжения. Намек будет исполнен.
Пока девушка извивалась на кровати, постанывая от возбуждения — вполне вероятной мазохистического характера—, Глеб энергично практически пересек то малое расстояние перед ним и кроватью, остановившись у самого изножья. Новые идеи приходили к нему буквально на ходу.
— Вставай, — приказал он, воздев руки.
Иисус, блять, подумал Мирон. Мужчина не слышал слов, но вид напыщенного самца дал ему понять, что в квартире прозвучала явно не просьба.
Брюнетка всего на секунду затихла и пристально посмотрела на парня — именно тогда она и протрезв… — и быстро поднялась на ноги; смело ступая по матрасу, прямиком направилась к блондину. Ну, или не совсем протрезвела…
— Стой. — Она покорно застыла на краю кровати.
Он опустил руки и хищно оглядел её сверху вниз.
— Раздевайся, — последовала следующая команда.
Брюнетка хитро прищурила обрамлённые черной подводкой глазки и ухмыльнулась.
Без лишних слов она начала снимать с себя и без того съехавшее на одно плечо и успевшее помяться платье.
В кружевном, тонком и практически прозрачном лифчике не было никакого смысла — разве что для создания мнимого ощущения собственной “эстетичности”. Глеб это знал, в отличии от девушки, которая пыталась как можно соблазнительней стянуть платье с узких бедер и при этом мимоходом не прихватить тонкую полоску шёлка, скрывавшую пах. Для большей эффектности, которая Глеба, увы, отнюдь не впечатляла. Он воображал реакцию мужчины. Но пока что не позволял себе оторваться от девушки.
Мирон с пассивным удовольствием смотрел. Губы поджаты, а косточка указательного пальца прижата к безмолвным губам. Он не двигался, даже не переваливался через край. Только крепко вцепился левой рукой, всё ещё прижатой к перилам, в намертво приклеенную пепельницу. Его глаза ещё не вылетели из орбит, но глазное яблоко от чего-то, да периодически покалывало. Бедный — настолько увлекся, что забыл моргать; бедный — ему так омерзительно от этой ситуации, что он едва ли выдерживает.
— Давай, всё, — подбадривал её парень, когда брюнетка осталась в одном нижнем белье.
Она строила из себя недотрогу секунду другую — подгибала коленку, выгибала спину, выставляя грудь вперед, ладонью одной руки прикрывала бледный живот, а вторую элегантно поднесла к губам — а потом медленно лишила себя бюстгалтера, всё ещё прикрываясь рукой, и трусиков, игриво отбрасывая их ногой куда-то себе за спину. Скорей всего на прикроватную вытянутую лампочку.
Глеб, обнажая зубы, широко и со “скрытым” умыслом улыбался. Потом решительно схватил её за талию и подтянул к себе. Бесцеремонно бросился лицом ей в грудь. Языком ласкал набухшие соски, стараясь делать это как можно активнее и зрелищнее. Чтобы было всё отчетливо видно.
Девушка громко стонала. Глеб молча выполнял поставленную на эту ночь задачу.
Из личного списка плохого парня:
, его, словно в ознобе, потрясывает, и продолжил ласкать её, пока та надрывно стонала, пальцами зарываясь в его волосы, ногтями впивалась в кожу головы. Он ухмылялся всё сильнее, хотел избавиться от навязчивой совести и урагана мыслей. Отчаянно пожелал захотеть грязи и разврата. Даже почти дойдя дорожкой влажных поцелуев до таза, всё равно не мог.
Он прекрасно осознавал, что если ещё хоть раз оглянется, то пропадет, опозорится или умрет. Опять встретит глаза мужчины и раскиснет. Глеб предполагал, что боли сильней — той, которая на расстоянии пары десятка метров над землей волной накатила на него из-за другого такого же человеческого существа — не бывает.
Глеб всё равно посмотрел на мужчину, который ровно в тот момент неожиданно выпрямился.
Мирон открыл для себя новшество, что впервые в своей жизни напряжен до судорог в теле.
Нечестно. Это самое несправедливое отношение, которое он когда-либо получал. А Мирон не выносил такой гнили в людях. Особенно, когда ты с ними искренен, а в ответ тебе нагло плюют в лицо. Настолько нечестно, что изнутри его разрывало на куски.
Для него ещё никогда ничего подобного не делали — да и не подобного тоже. Это было чем-то таким… похожим на подарок, что ли?.. Да, это определённо было подарком. Подарком — настолько фееричным и непредсказуемым, что ему аж защемило в сердце. Специально для тебя. Отныне ты не одинок. Ты наконец-то исполнил те слова, которые когда-то говорили твои бывшие друзья: одиночество убивает. Мирон уверился в своих мыслях.
Рука крепко сжала округлый кусок мрамора, который, несмотря на свою роль пепельницы, оставался вечно пустым внутри, и со всей силы дернул его на себя; “намертво приклеенный”, под эмоциональностью Мирона он легко поддался и оказался в ладони мужчины. Глаза Глеба расширились. Что он делает? Парень мгновенно получил ответ.
Мужчина всё провернул быстро: заведя руку за голову, он размахнулся, его мускулы натужились, а ноздри раздулись. Не прошло и минуты, как мрамор почти что со свистом пронесся сквозь ничтожное расстояние между новостройкой и древним кондоминиумом, и глухой, но отчетливый стук раздался по всему району долгим эхом.
Разбиться — пепельница не разбилась, но темную, хоть и еле заметную вмятину, как выяснилось при свете дня, та всё-таки за собой оставила.
Но Мирону было не до этого. Он следил за парнем. Как тот не смел даже моргнуть — он был в шоке, потому что не ожидал от мужчины такого.
Девушка вскрикнула и от моментного страха привстала на локтях. Она настороженно огляделась вокруг, хотя подсознательно понимала, что звук шёл снаружи.
Мирон выжидал, надеясь хоть на какую-то смену сцены. Он жаждал уловить в парне что-то кроме звериного рвения строить из себя разбалованного ребенка. Несмотря на то, что Мирон употребил про себя метафору не в прямом смысле, отчасти Глеб и правда был избалованным ребенком. Который в конце концов решил устроить себе будущее сам. Ну что же, теперь его жизнь полноценна, а Мирон — очередной подводный камень.
Глеб в трансе замер, пока брюнетка что-то громко выспрашивала, но для него её голос звучал как шепот: «Что случилось?», «Что это было?», «Ты это слышал?»…
Блондин, мягко говоря на сленге молодежи, охренел. Удивление выдавали лишь выпяченные зеленые глаза. Губы инстинктивно вытянулись в тонкую ниточку, будто у него их и вовсе не было. Он так и оставался в полулежачем положении.
Парень видел, что грудь лысого мужчины тяжело поднималась и опускалась, каждый его мускул твердел, а брови все тучнее спадали на глаза. О, эти завораживающие брови… Ему не нужно было видеть выражения лица, чтобы понять, что он довел мужчину до точки, разгневал его в пух и прах. Слишком сильно и невозвратно, чтобы продолжить валять дурака. Правда ведь?.. Или?..
Или он как ни в чем не бывало ухмыльнётся жуткой ухмылкой и зароется лицом в промежность девушки.
— Не обращай внимания; птицы нынче не отличаются зоркостью. — Аргумент был наинелепейшим, но это было первое, что пришло ему в голову. Он не хотел, чтобы она заметила Мирона, даже несмотря на то, что мужчину можно было увидеть лишь хорошенько присмотревшись… Или натренировав зоркость, как это сделал Глеб.
Она что-то промурлыкала под нос и тихонько рассмеялась своим же словам, прежде чем замычать.
Парню не было противно ласкать чужую влажную плоть языком. Ему было противно от себя, но он, словно одержимый, продолжал.
Он чувствовал, как ему по голове стучали молоточком стыда и совести. Он приносил женскому телу удовольствие — именно это должно было быть самым главным, а не образ одинокого мужчины в голове; тот был полной копией Мирона, и Глеба раздражало его бездействие. Он хотел бы, чтобы эта чертова пепельница попала ему прямо в голову вместо бедной стены. Но девушка поможет заблудившемуся парню. Обязательно поможет.
Блондин поднялся и навис прямо над девичьим лицом, на котором имела место быть целая палитра эмоций. Но в основном эйфория — пухлые губы искусаны, щеки под слоем бледной пудры, зарумянились, глаза блаженно полуприкрыты — из-под век были еле видны расширенные зрачки.
Он целовал её. Каждый кусочек кожи, нежно-нежно, будто и правда любил. Она тоже перешла в наступление: незаметно стягивала с него одежду, горячими руками гладила грудную клетку…
Он абстрагировался на эту ночь, отдавшись сексу, хотя ни на минуту не переставал думать о мужчине.
Утром же Глеб несколько раз пройдется глазами по брюнетке и в очередной раз поймет, что никогда не запомнит её. Она будет оставаться для него вечной незнакомкой. В отличии от Мирона, который отпечатался в его памяти несмываемым чернильным пятном и который надолго сохранит разыгрываемую перед ним сцену, завершившуюся для него ничем иным, как ещё большей дозой боли. Глеб и сам не знал, почему не переборол себя…
Придурок. Какой же я придурок, вертелось у него в голове, пока она извивалась под ним. Но утром он, конечно же, этого уже не вспомнит.
Мирон, кстати, как только увидел, что Глеб не остановился, а возобновил игру, пустив по ветру какое-то некультурное слово, развернулся и широкими шагами — такими же, как и вошел — покинул ночь. С грохотом закрыл балконную дверь.
Покурить травку (5)
Употребить убийственную дозу наркотиков
Заказать VIP-танец в стрип-клубе (2)
Выпить виски со льдом
Устроить afterparty
Пересраться с геем
Снять загородный дом и засрать его к чертовой матери
Устроить публичный скандал
Не выходить на связь с командой и публикой
Найти собственного дилера
Набухаться до потери памяти
Переспать с первой попавшийся под руку
Завести личную шлюху
Построить отношения Влюбиться
Из этих же пунктов вытекал третий, такой же посредственный, как и все люди на земле: Написать сентиментальное дерьмо о боли расставания С выполнением данных опций он не спешил. Блондин безмолвствовал, словно таил надежду услышать мужчину за окном. Как тот внутренне содрогался и не знал, куда себя деть. Как четко вырисовывались контуры его напряженной челюсти. Мирону неприятно. Глеб понял это сразу, как увидел немигающие и пустые глаза. Осуждение будто исчезло, уступив место чему-то знакомому, но так сложно опознаваемому, что парень остановился. Казалась бы, мужская тень ни капельки не изменилась, но ощущения при взгляде на неё приняли пропорциональное значение слова «азарт». И Глеб впервые в своей взрослой жизни оробел. Причиняя боль кому-то небезразличному для тебя, ты себя же пронзаешь в самое сердце. Глеб это знал, но не понимал. До какого-то времени. Его губы, обхватывающие бугристую плоть девушки, и его руки, державшие женские груди, после небольшой задержки вновь активизировались. Он посчитал, что зашел слишком далеко, чтобы отступать назад. Он всем своим телом прочувствовал Мирона. Пары секунд хватило, чтобы обратить своё внимания на реальность у него прямо перед носом и вознамериться больше не смотреть в сторону удушающей темноты. Потому что ком встал в его горле. Потому что ему не понравилось, что́ он увидел со стороны — грязь и жалость. Но откуда взялась сжимающая боль, он не догадывался. Может, именно поэтому он до сих пор никого не полюбил и не был любим? Потому что не мог понять, как можно любить такого, как он? Потому что до него никак не доходила боль, и единственное на что он был способен, это оценивать себя со стороны чужого человека? Мирон не был как все. Глеб тоже. Мужчина не плакал с тех пор, как его предала любовь. И сейчас не заплачет. Ему просто не хочется. Он убедил человека на балконе, что у того просто внезапно начались серьёзные проблемы со здоровьем — всё его существо напряглось и окаменело; он не мог распознать, то ли у него грипп, то ли лихорадка; а может и вовсе ментальное заболевание, при котором ты сам толком не знаешь, что ты чувствуешь? Зеленые глаза посмотрели на него и пробрались в самую душу. А вернувшись в обладание блондина сделались полуприкрытыми и направленными прямо на девушку. Парень медленно спустился ниже, к ребрам, животу брюнетки. Та еле стояла на ногах, ещё чуть-чуть и она просто упала бы на кровать. Рот Мирона скривился, а его спина ссутулилась; из-за невидимого, но яро ощутимого давления на кадык, он рвано дышал — периодически втягивал крупинки воздуха носом и долго выдыхал все запасы кислорода из гнилых легких; задерживал дыхание. Он переживал, сам не зная почему. Он изо всех сил старался держать свои эмоции под контролем. И злость, и обиду, и печаль. Глеб стремительно шел дальше. Плевал он на себя и Мирона. Внутри — было не так; снаружи — его вид подтверждал это. Ведь главное — это что? Правильно, просто не смотреть и притворяться равнодушным. Парень ловко переместился со своей пассией в горизонтальное положение
