5.
26 декабря 2021 г., 09:46
Если уж быть совсем откровенным, то да — Мирон в ту ночь вышел на балкон ради паренька; а Глеб в свою очередь опирался на обиду — мужчина к нему не выходил, да ему и без него было неплохо. Удивительно, но ведь Глеб даже не рассчитывал его увидеть... Это вышло совершенно случайно. И блондин попытался случайность превратить в шанс.
А шанс, спрашивается, на что? На продвижение их отношений.
На утро голова у обоих — что у Мирона, что у Глеба — раскалывалась как никогда. А, хотя нет… Не у обоих, а у троих.
Хоть девушка не была — и не станет — частью этой истории, хоть чуть-чуть, но внимания ей уделить всё-таки стоит. Раз Глеб не мог.
Ведь судя по его покрасневшим глазам, сверлящими голую женскую спину и хрупкие маленькие плечи, он был не в состоянии сфокусироваться на другом человеке в его постели; не то, чтобы вычислить его или её пол. Длиннющие волосы говорили сами за себя, но как только нынешняя мода не выворачивает понятия о гендерной принадлежности! Глеб не имел ничего против, но его мысли почему-то прибывали где-то в непривычном для них месте. Пока что он и думать забыл о мужчине.
Может, оттого-то он и лежал на кровати боком, облокотившись головой на локоть согнутой руки и повернувшись к окну спиной, а к квартире передом. Возможно, на подсознательном уровне он знал причину своей позы, но уж точно не осознавал её скрытого посыла.
Это то, что происходит на утро со всеми “недо-алкашами”, когда выпитый алкоголь дает о себе знать не в лучшем свете — башка в тумане, в рот засыпали горсть песка, а глаза превратились в старушечьи подушечки для иголок.
Утром Глеб выглядел куда пьянее, чем в два часа ночи. Он чувствовал, что, если встанет на ноги — упадёт, а если о чем-либо задумается — безнадежно прикурнёт лицом в подушку.
Человек рядом с ним неожиданно замычал и медленно перевернулся на другой бок. Она заметила, что он смотрит на неё. Черные расширенные зрачки мгновенно уставились на блондина в ответ. Не сказать, чтобы девушка не выглядела привлекательной, но единственным, на что была способна голова Глеба, это отражать в черепушке эхо внешнего мира. Он — смотря на неё — и она — имея на своем опыте не одну такую ночку, невинно начинающуюся в баре и заканчивающуюся в незнакомой квартире, — оба понимали, что подводка вокруг её глаз размазалась, делая девушку похожей на горюющую русалку. Однако, это не отменяет того факта, что синяки под ними стали менее заметными. Никто из них так и не поймет — выиграла ли она от этого или проиграла.
Улыбка нарисовалась на сухих губах, ночью страстно впивавшимися в кожу. Потом у блондина немного занемеет шея.
Она без стеснения потянулась — высоко задрала руки над головой, совершенно не стесняясь оголившейся груди. Зажмурила глаза, зевнула. Потом беспристрастно оценила окружающий интерьер и возвратила своё внимание на парня. Тот всё так же тупо пялился на неё. Тот всё так же тупо пялился на неё. Для полноты образа ему не хватало лишь полоски слюны, стекающей из уголка рта. Но Глеб же не глуп, а просто страдал утренними последствиями от алкоголя. Поэтому это, пожалуй, было бы лишнее.
Брюнетка кивнула куда-то в сторону. Глеб не понял этого жеста и просто скопировал его.
Она поморщилась — он тоже.
Затем она снова качнула головой, только куда более интенсивно. Глеб повторил.
Она вздохнула. Глеб — идентично, только сделал это тише. Он чувствовал, что начинал уставать от заумного общества этого существа напротив.
— В душ иди. Я же показываю. — Девушка театрально взмахнула своей шевелюрой. В этот раз его внимание сфокусировалось где-то в глубине квартиры — в ту сторону, в которую тянулась головушка новоиспеченной пассии. Взгляд словно вышагивал по пространству, пока спустя пару секунд не достиг коридора, двери в ванную.
— Давай, давай, пора трезветь. — Она перевернулась на живот и, блаженно прикрыв глаза, запустила пальцы в свои волосы. — Ты, конечно, ничего такого не подумай — секс был бомбический, но мне домой надо. Потом еще на работу ехать, а перед этим надо покормить… кота… — пробормотала она, хоть и осознавала, что парень — по крайне мере пока не обрызнет на себя прохладной водой — ни в жизнь не уловит смысла её болтовни. Поэтому, когда она увидела, что тот до сих пор не сдвинулся с места, то кинула на него раздраженный — но совсем не злобный — взгляд. — Мне тебя за ручку отвести? Непонятно, что ли: я свалить по-тихому хочу.
Над блондином словно лампочка загорелась. Правда, не совсем в том смысле, на который стоило бы надеется — какая-то баба гнала его из собственной кровати, и вообще не известно, что она собиралась здесь делать в его отсутствии. Но Глеб не спорил и, потирая лицо ладонью, поднялся на ноги, пошатываясь, голышом “дополз” до ванной. Дверь он за собой, естественно, не закрыл, но хотя бы прикрыл ради приличия.
С минуту он глядел на себя в зеркале: в отличии от девушки, последствия от бурной ночи проглядывались у него на верхней части тела — если быть точнее, то на ключице, плечах, подплечьях и шее, — а не на лице, которое с виду ничем не отличалось от вчерашнего. Но Глебу было как-то не до этого. Член на месте — на этом и остановимся.
Парень залез в душевую кабинку и без задней мысли включил воду… которая тут же обрушилась на него ледяным потоком, заставив его всего сжаться внутри и наконец-то проснуться. А то, ей-Богу, достал уже овощем притворяться. Он матерился себе под носом, выворачивая ручку, регулирующую напор и температуру потока, в противоположную сторону. Пока его не окатило кипятком.
— Сука! Блять! — кричал он, пока в конце концов не перекрыл воду.
Что ж, волосы его промокли, а тело пыталось пережить утреннюю закалку приятным щекотанием воздуха.
Ладонями он облокотился об одну из стенок душа, обложенную плиткой и, расслабив шею, опустил голову.
Пришло время подумать и реально немножко протрезветь.
На удивление, первое, что ему пришло на ум, это проводить даму до порога — вполне целесообразно, учитывая, что он только минуту назад “нежился” сначала в ледяной, а потом в шпарящей воде.
Пока ни на что другое парень настроиться не решался — уже заранее знал, что что-то натворил, но еще был не готов столкнуться с тяжкой сущностью исхода.
Он обмотал вокруг бедер висевшее на батарее полотенце и, пару раз откинув волосы назад и закрепив эффект пальцами рук, вышел из ванной комнаты. И обнаружил… пустоту.
Лишь пролежни на простынях и скомканное одеяло позволило блондину понять, что девушка вроде бы что-то говорила о том, что не собирается задерживаться здесь надолго. Своих, мол, дел по горло.
Парень потупился взглядом на кровать — нет, душ всё-таки не до конца освежил его — и краем глаза на туалетном столике заметил незакрытую колпачком черную ручку, которой он время от времени черкал строки в своем блокноте — в том самом, откуда был вырван несчастный листок в клеточку. На нем, немного косящими, но от того не менее изящными буковками, были выведены последние слова девушки. Листок был прижат к деревянной поверхности столика основой вытянутой лампы.
На мгновение он то ли расстроился, то ли разозлился. Какого черта она берет мои вещи? Особенно такую ценную, как блокнот. Глеб ясно давал себя отчет, что сам виноват. Вчерашняя ночь и часть сегодняшнего утра были вполне предсказуемы, и ему самому надо было подумать головой, прежде чем оставлять на видном месте личную — интимную — вещь.
Глеб не стыдился того, что записывал свои мысли на бумаге. В основном для написания новых песен он предпочитал использовать «Заметки» в телефоне, но порой эмоции захлестывали его и ему хотелось ощутить прилив “эстетичности” в себе и своей работе. Вел он себя в те моменты, как телка, часами рассматривающая пастельные картинки в «Пинтерест» и зажигающая вокруг себя триллионы ароматических свеч, но так ему нравилось больше. А в последнее время он зачастил использовать эти “письменные-приспособления-прошлого-века”… В последнее время, когда впервые увидел одинокого мужчину на балконе…
Блять.
До Глеба дошло. Нежданная память вернулась к нему, а все чувства сжались в огромный комок.
Парень нервно, раз за разом, запускал руки в волосы, слегка подёргивая себя за корни.
Первое и самое неприятное, что он вспомнил, были чувства. Они всегда приходят перед картинками и отрезками событий. Обычно они приносили безмятежность и толику азарта, искорками неведомого удовлетворения проходились по всему телу. Лишь изредка ощущения от воспоминаний оказывались негативными — никчемная песчинка злости или апатичности, что “жизнь скучна, но от неё не убежишь” и прочей подобной ерунды, о которой когда-нибудь задумывается каждый зависимый… Глеб никем из них не был, но примерять на себя амплуа кого-то из них было для него увлекательным хобби.
Но в этот раз ему стало стыдно. Как и в равной степени больно.
Он почему-то подумал, что всё сломал. То малое, что у него было — это слежка и ничтожный пятиминутный контакт с мужчиной, когда они всего единственный раз заметили друг друга, — являлось чем-то таким значимым, что от скорби у него защипало в и без того готовых взорваться от неистового давления глазах.
Он тихо заматерился; его губы скривились, глаза зажмурились, а ноздри с каждым выдохом и вдохом раздувались всё сильнее.
Парень не хотел выказывать бурю бессмысленных эмоций, хотя всё равно плотно сомкнул зубы и вцепился пальцами одной из рук в самые корни волос, а вторую же отчего-то поставил на бедро и крепко удерживал полотенце на бедрах. Оно и не собиралось никуда падать — вероятнее всего, ткань просто порвётся от цепкой хватки.
Наигранная отстраненность и обыденная, безмятежная поза. Глаза будто надсмехаются, а потом в один момент пронзают острым взглядом. Режут не призрением, а переживаниями их хозяина, который не воспринимал происходящее за шутку.
Глеб бросил взгляд на улицу, освещенную яркими лучами солнца. Погода порой любила издеваться над людьми, а осень — в частности.
Пустой балкон висел прямо перед его взором. Он выглядел настолько простым, что казался нарисованным маленьким ребенком: две горизонтальные и пара вертикальных линий унылого мышиного цвета. А сейчас он смотрелся как никогда одиноко и совсем уж детским. Без чего-то тот потерял свою сущность. Перестал быть балконном мечты холостяка. А почему?
Ярость, скрывающая в глубине души страдания, отобразилась на лице мужчины. Полюбившиеся Глебу брови еще сильнее нахмурились и словно стали гуще, а глаза заблестели в темноте — отразили в себе звезды, прятавшиеся за мутными облаками.
Глеб молча сел на кровать, невольно отвернувшись от окна. Он изогнулся дугой, вложил лицо в ладони рук.
Какой же он идиот, придурок, чертов позер…
Он прекрасно осознавал все свои имена. До этого он был пустым сосудом — таковым и хотел оставаться. Парень не желал подсвечивать ультрафиолетом последние пункты из своего списка “плохого парня”, написанные “невидимыми чернилами”. Так когда-то давным-давно делали в школе все девчонки, передававшие на уроке своим подружкам-одноклассницам скомканные записки — тайные признания в любви к какому-нибудь мальчику.
Блондин мог адекватно оценить, что с ним происходило — не отрицал того, что было. Вероятно, вчерашние его суждения в отношении себя и мужчины были лишь фальшью, которой он сейчас не помнил — посему непринятие очевидного факта виделось ему избеганием собственных проблем, которые всё равно настигнут его. Как же хорошо, что такие подробности всплывают в последнюю очередь.
“Остановись! Хватит! Достаточно!” — в безмолвии ночи кричал на него мужчина. Но эта ночь вовсе не была тихой — в отличии от оглушающих возгласов в голове парня, повсюду раздавалось эхо салюта. Неужто это чувства мужчины вырвались наружу? Глеб определенно ошибался, но, смотря на человека за окном, он был готов поверить даже в такое, как превращение морального в физическое. Но это была всего на всего пепельница.
Да, теперь картинка стала чётче. Его память об образе за окном — это смесь пластилина. То ему попадался красный, то желтый, то синий… Краски смешивались, и уже было не понятно, какой цвет был изначальным. Следовательно, и до итога он никак не мог добраться. Пока не вспомнил о пепельнице.
Та сразу бросалась в глаза и её отсутствие можно было заметить невооружённым глазом, так как это была единственная вещь на балконе.
Что с ней стало и куда она пропала — эти вопросы проложили дорогу к пониманию последовательности событий, состоянию мужчины. Глеб это усвоил, хотя его в основном волновал лишь конец. Ну, может только совсем чуть-чуть, и начало тоже. Но начало ему не удастся вспомнить, потому что он его благополучно пропустил. Эту часть оккупировала брюнетка, которая в тот момент в голове Глеба примеряла на себя образ лысого мужчины. Где-то очень глубоко — даже глубже подсознания.
Однако от Глеба что-то неумолимо ускользало. Что-то ещё? Ведь, наверняка же было что-то ещё?.. Разве нет?
Быть-то, может оно и было, но этой ночью Глеб не застал удаления мужчины со сцены. Единственные, чего он боялся, так это того, что это удаление пожизненное.
Мирон не страдал. Мирон не терзался. Мирон не рыдал. Мирон просто был мужчиной. Мужиком. Мужланом — если уж совсем откровенно и грубо.
Этой ночью он лег спать. Закинулся парочкой “сонных таблеток” и уснул безобразным сном, от которого его тело на утро ощущалось так, словно оно весь этот промежуток — «8-часовой сон вам обеспечен!» — размером в половину от заявленном производителем времени, носило кирпичи на стройке. Его спина ныла, плечи болели, а шея не желала держаться в стоячем положении.
Тем не менее в шесть часов утра он бодрячком лунатика собирался в университет. В день, когда основная часть людей не работала, да и он сам обычно оставался дома.
Разбираться с внутренними демонами он наотрез отказался. Боль почувствовал — её он со стыдом ощущал до сих пор — на этом и завершим мысленный диалог.
Но всё-таки… Ведь его сердце буквально пронзили насквозь, и молчать по этому поводу это — уж простите меня! — не-нор-маль-но! Общество сейчас то и дело призывает выплескивать свои эмоции, не скрываться, ходить к психиатру за советами, а потом все свои прошлые проблемы мемуарами описывать в социальных сетях. «Я страдал от эмоционального выгорания — моя история победы над собой», «РПП убивало меня, но я справилась», «жизнь дана, чтобы её жить», и т.д и т.п. Общество — это сборище людей, напоминающих своей эмпатией черную дыру — что не кинь, всё поглотит. А особенно оно падко на такие истории, одной из которых Мирон, по какой-то сумасшедшей причине, делиться не хочет. Странно, правда? Все бы мы были, как Мирон…
Развалившись на диване в гостиной, мужчина потирал лицо ладонью. Телевизор уныло бурчал на фоне, а человек напротив него всё не прекращал существовать… Не превращался в пыль, не пытался заглушить тишину.
Мирон тоже был сосудом, как и Глеб. Только его “баночка-ведьмы” до сих пор пустовала и своим видом не беспокоила. Возможно, когда он отойдет от пилюль для сна, черепная коробочка наконец заработает. А маленькие человечки внутри нее скажут ему: ты привязался, ты скучаешь, ты хочешь вернуться и снова увидеть его, ты хочешь его извинений. И прочие, связанные с парнем психологические нужды.
Я ему ничего не обязан, ровно, как и он мне. Оно наконец прозвучало. То, что мы увидели друг друга, не значит, что мы стали очередной, новой моделью любовников-соседов. Мы ведь даже не знакомы.
Мирон размышлял здраво не потому, что был полностью в своём уме. Обычно столь логичные понятия были необыденными в трезвом рассудке — если уж природа наделила тебя самообманом, то не будь свиньей, и хоть изредка, но пользуйся им. Мы восприняли этот дар с превеликой благодарностью и сполна хвастаемся щедрым подарком.
Так и проводили два человека свое утро: мужчина слишком раннее, а парень слишком позднее. Никто из них не знал дальнейшего плана и чем обернется их следующая встреча — а случится ли она вообще?
Оба были твердо убеждены, что добились чего-то в жизни и чувствовали себя самодостаточными и независимыми, но жажда к близкому и искреннему общению не значит его отсутствие.
Глеб и подумать не мог, чтó будет вытворять уже этой поздней ночью. Он не догадывался, что его тело так себя поведет, а мужчина, заставляющий его сердце сбиваться с привычного ритма, отреагирует наилучшим образом. Тем не менее, когда он увидит в глазах напротив проблеснувшее любопытство, то не наломает дров и извинится — для собственно облегчения это слово было заменено на переиграет — как следует. Себя наказывать не планируется; его посыл будет состоять в раскаянии.
Мирон ясно представлял свои действия. Он в обиде, но будет тихо хранить её в душе. На балкон мужчина всё равно выйдет — до него дошло, что, либо он опять большую половину недели будет заниматься самобичеванием, а потом не сдержится и всё своё запасенное за неделю напряжение выльет на парня, либо покончит с театром одного актера и войдет в фазу игнорирования всего и вся вокруг. Да пошел ты со своими заявками, мысленно проговорит он и закурит сигарету, непринужденно устремит взгляд в небо и, словно так всегда и было, обратится корпусом в боковую часть перил. А как-нибудь позже присобачит ещё одну, другую — новую — пепельницу.
Но эта ночь, пожалуй, может носить название самой дивной и вовлекающей из всех, которую кому-либо приходилось видеть…
