За пределами нормальности.

      Что можно с уверенностью заявить о соблазне, так это то, что он у всех неодинаковый. В человеческом сознании слово «соблазн» принял данные формы: алкоголь, сигареты, дурная компания, порнография, остриё лезвия, модификации тела, энергетические напитки, ограбления, стрельба… Пока что никто не привел иного, необычного примера, такого, чтобы прямо поражал. В понятиях какого-то мужчины и какого-то парня все соблазны имели ровно такое же определение. Другое дело, какую роль в жизни играли их собственные маленькие искушения.       Чего уж тут стесняться — все мы грешники, да и Мирон с Глебом не исключение. Многие злоупотребляют, но не так, чтобы смертельно. Алкоголь по праздникам, а иногда по настроению, — да, мы выпиваем. Нецензурная лексика стала русским языком. Пирсинги и татуировки — элементом моды и индивидуальности. Порно смотрит каждый второй, ведь это полезно для потенции и общего настроения. Горячо любимые Мироном сигареты — вполне вероятно переросли в зависимость. Но от рака легких умирают не только курящие люди, а дьявол пока что не решался ступить на столь грешную землю. Видно и не решится никогда; от людей смердит, и его охватывает нешуточный страх.       Сегодня два соседа, находившихся в немой ссоре, вперемешку с обновленными старыми, открыли в себе новые соблазны.       Глеб уже достаточно давно испытывал симпатию к наркотикам. Нет, нет, нет, никаких таблеток он не глотал, белого порошка не нюхал и вены себя насквозь не прокалывал. Он лишь безобидно покуривал травку. На свою голову научился этому делу в той куче дерьма высших сортов, пока его не вытащил оттуда продюсер. Тогда он далеко отошел от дури… Но только до путешествия в Америку. Туда он, будучи уже довольно известным на своей “родной земле”, поехал покорять новый континент. И там курение марихуаны было не запрещено: всё его окружение — американские реперы, их дружки, а втихаря и персонал на студии — то и дело попыхивало одурманивающим белым дымком.       Это был бесчисленный случай, когда он поддался влиянию большинства — он противопоставлял данный факт в своей голове с тем, что ему не надо было ничего доказывать, потому что окружающие и без того прекрасно ощущали и слышали его статус. В осмысленных песнях, в четкой читке, в серьёзном подходе к своему творчеству. Поэтому он лишь на словах мог мерещиться подстилкой; на самом деле такое решение, как и все другие, он принял сам.       Наедине с самим собой он не отстаивал свою точку зрения.       Той ночью, когда его “вычислил” мужчина, Глеб в ночи пробрался к дилеру. К самому безошибочному и неболтливому: тот не задавал лишних вопросов, а используя персональные связи самолично убеждался в надежности покупателя. Не исключено, что он даже знал, кто такой Глеб. Хотя, конечно же, и слова не проронил на эту тему — сам парень был уверен в этом. Не то чтобы при нем, да даже в своем личном притоне и в компании самых близких друзей такая фраза как: «Представляете, у меня даже сам Pharaoh закупается…», не прозвучала. Этот человек внушал доверие. Да и товар у него был что надо. Травка отменная и качественная — утром голова не раскалывается; тело же прибывает где-то в ватном мире. Про то, куда именно оно девается и что переживает на себе, говорить становится уже неприлично.       Личная вечеринка Глеба началась днем. Прошло пару часов с того момента, как он начал нервно дергать себя за волосы. Он ничего не крушил в квартире, потому что слишком резко почувствовал себя ничтожным и маленьким. Единственное, на что он был способен, так это впиваться пальцами то в светлые локоны, то в шелковый пододеяльник, то в деревянное основание кровати; разгуливать по комнате, поглядывая на улицу и одинокий балкон; скороговорками проговаривать всевозможные проклятья.       Он ощущал, как весь его внутренний мир сотрясали землетрясения — одно за другим, одно за другим… Внешне пока что держался молодцом, разве что покрасневшие глаза от раза к разу потирал.       Меланхолия накатила на парня из-за алкоголя — именно так тот порой действовал на него. Будь он в абсолютно трезвом уме, то вряд ли бы так беспокоился о несбывшихся и на тот момент еще даже не сформировавшихся мечтах. Потому что таких как Глеб накрывает не по-детски. Причина, по которой блондин ни разу не помнил себя в отчаянном настроении, ясна — у него просто никогда ещё не было грустных эпизодов. Но то, что после употребления крепких напитков его потом надолго может бросить в крайность — это факт. В этот раз его организм захотел попробовать что-то новенькое. Например, изобразить из себя окрыленного любовью человека, которого огорошили вестью о том, что драгоценная вторая половинка мертва или бросила его. Это состояние продлится ровно двадцать четыре часа.       Время можно засекать с момента подъема, то есть, с 11:45.       Он с горем пополам натянул вчерашнюю одежду и скудно позавтракал. Глеб медленно начинал злиться на себя за глупость, хоть от намеченного на день плана по эмоциям не отклонялся.       В порыве мысленного изливания души он мертвецом лежал на кровати, сложив руки на животе и уставившись в потолок. Парень ненавидел прокрастинацию, но все равно ею занимался, отламывая от себя по кусочку.       Он прокручивал в голове всю ту же сцену с мужчиной. Все детали, словно насмехаясь, обострились в его воображении и стали более колючими, обросли новыми подробностями. Все тело затвердело словно камень, волосы на руках встали на дыбы, но мурашками не покрылись. Несмотря на прохладную погоду, в мужчине пылал костер, отражавшийся в невыразительных глазах. Тогда он не походил на сумасшедшего лысого ученого, хоть Глеб никогда и не думал о нем в таком ключе.       Парню он грезился его собственной частью, началом или продолжением — и это чувство нельзя охарактеризовать, как «мы-с-ним-сто-лет-знакомы». Нет, он ощущал мощнейшую связь между собой и мужчиной.       Даже мысленно этого не улавливая, всё его существо знало, что в итоге мужчина выйдет сегодня на балкон, а Глеб вытворит что-то, чего еще ни разу в своей жизни не вытворял. Что-то, чего нет в списке плохого парня, но есть в перечне основных задач проститутки. Что-то, что даже не кажется неприличным и чем-то неуместным — что может запросто опозорить человека, если попадется на глаза конкретной группе людей — в определённых взаимоотношениях между… между парнем и девушкой, если быть уж совсем “нормальным” и судящим по предрассудкам.       Тем, что обнадёжило Глеба на дальнейшее счастливое существование, была марихуана, уже скрученная в косяк и полностью готовая к употреблению.       Несмотря на недетский соблазн, Глеба всё равно можно было считать за наивного ребенка. Тайник в форме фальшивой книги — это была первая вещь, занявшая место в новое квартире — мирно лежал под кроватью, скрываясь за низкими ножками ночного столика. Дети обычно в таких местах утаивают конфеты или личные дневники; у Глеба же заместо невинных сладостей было кое-что менее законное.       Рукой нащупал знакомую поверхность под собой и, обхватив пальцами предмет, положил его на матрас. Он перешёл в сидячее положение и мгновенно распахнул крышку. Глаза его вдруг стали влажными.       Иногда до него доходило, что хранить такие вещи надо не просто в коробочке, а в каком-нибудь там сейфе или настоящем тайнике — а что, за одной из картин в его квартире вполне может оказаться дополнительное отверстие! — но каждый раз он отказывался от этой мысли. Сейф слишком очевиден; в такую безделушку, как инфантильная шкатулка, вряд ли заглянут в первую очередь. Он был не прав.       Пройдет еще пару часов, прежде чем Глеб, обкуренный, уйдет из дома. Не чтобы отправится в клуб, что было бы предсказуемо судя по комбинации человеческого мозга и каннабиноидов в одном организме, а чтобы пойти в магазин. За хлебом.       Голод проснулся в нем после первых вдохов яда.       Глеб был падок на влияние психоактивных веществ, но не на общество со своим стадным инстинктом. На эту тему он мог разглагольствовать сколько угодно и гордиться этим. Поэтому нечему тут удивляться, что парню хватало всего одного косяка — хорошенько набитого — чтобы выпасть из вселенной.       Сначала он нервно поглядывал на балкон. Затем его взгляд стал менее натужным и смягчился. За этим уже последовала еле сдерживаемая ленивая ухмылка. Потом ему стало наплевать, и он обратно завалился на кровать и продолжил “пыхтеть” уже лёжа на спине. Для Глеба это были секунды, но в реальном мире между каждым приведённым выше предложением проходило куда более пяти минут…       Его голова опустела, и он готов был вайбовать на мягком облаке вечно. Чувства стали путаться, края картинки перед глазами замыливаться, а воспоминания превращались в фантазии. Все происходило именно в таком порядке.       Первым и самым “человеческим” был голод. Обычно он делал себе горячие бутерброды с сыром и кетчупом, но вот незадача — хлеб закончился. Он даже ворчать не стал, а просто встал, натянул на ноги кроссовки, сверху накинул куртку, пошарил рукой в кармане — чтобы убедиться в наличии не кошелька, а пачки сигарет. Вышел из квартиры и даже закрыл за собой дверь.       Такое поведение можно сравнить разве что с собачьим — ты ни о чем прочем не думаешь, как о нынешнем порыве и без долгих размышлений и отвлекающих факторов идешь и выполняешь поставленную цель. В сексе, кстати, тоже есть такая поза.       Что же до одинокого Мирона, так он спрятался в социальных сетях, научных книгах и непроверенных работах студентов.       Сейчас он отнюдь не ненавидел своих учеников и был им впервые в жизни благодарен, хоть и понимал, что его нежные чувства не продлятся долго. Не зря он выбрал профессию преподавателя — это те люди, у которых всегда найдется чем заняться, будь то выставление оценок, проверка тетрадей или подготовка материала для следующей лекции. Вот и Мирон занимал себя первое время как мог.       Он был уверен, что долго не просидит в своём тёмном кабинете, потому что время от времени у него то и дело зрело желание выйти на свежий воздух и покурить. А заодно и проверить, как там блондинчик со своей пассией.       Ему начало казаться, что его тело коварно. Что оно специально так бурно отреагировало и теперь в волю наслаждалось происходящим. Ведь Мирон не дурак. Он знал, что на утро парень не отделался сухостью во рту и “трещанием” за глазными яблоками.       Но почему этой ночью боль так явно ощущалась? Потому что его тело и правда коварно. Не всегда то, что приятно — хорошо; иногда и боль может являться вполне приемлемым средством для здоровья — как ментального, так и физического. Мирон уловил суть хитроумных игр. И ему на это не понадобилось много времени. Мужчине в этом плане можно было позавидовать. Он понимал свое тело лучше вселенной.       Может, дело было в “мышлении учителя”, когда ты выглядишь всезнайкой, хотя на самом деле в этой жизни не знаешь совершенно ничего и не обладаешь настоящим любопытством к окружающему миру. Кто-то назвал бы это страхом, но разве можно так нарекать обыкновенную незаинтересованность? Его студенты наверняка о нем именно так и думали. Всех несоциальных людей кличут трусами, потому что они не хотят “веселиться” и “наслаждаться жизнью”.       Для Мирона наслаждение состояло в спокойствии. Возможно, даже в любви и теплых чувствах… Но разве это объяснишь молодым и полным жизненной энергии? Тем, кому в большей степени наплевать на учебу, лишь бы дома все были довольны.       Мужчина растянулся в офисном кресле, которое, вторя его движениям, со скрипом накренилось назад. Мирон размял шею и потер зажмуренные глаза. А потом, ладонями оттолкнувшись от коленей, встал на ноги и пошел на кухню.       Приятное нетерпение где-то что-то щекотало. Нетерпение и пыл. На лице едва виднелся изгиб губ, но даже это поражало. Будь у Мирона друзья, они бы не узнали его на улице. Улыбка, хоть и невидимая, творит невообразимое.       Кухня, судя по всему, это самое светлое место в квартире, сделал вывод Мирон, проходя мимо гостиной. На кухне просто не пристало вешать шторы; какую-нибудь прозрачную занавеску с вышитыми на материале белыми контурами бутонов цветов, чтобы были в одном стиле с обоями — да, вполне себе ничего для пожилой пары. Тем более, у Мирона на кухне толком не было окна — лишь дверь на балкон. На которую можно было повесить жалюзи.       Мирон предпочитал оставить всё, как есть.       В нос ему уже не ударил горький запах кофе, въевшийся в стены этой маленькой комнатки, тем не менее он все равно чувствовал некие знакомые нотки.       Он никогда не курил внутри, поэтому в его квартире было практически невозможно уловить запах никотина. Разве что только от хозяина квартиры, который за столько лет успел впитать в себя этот смрад.       Мирон в абсолютной темноте подцепил со стола скомканную пачку сигарет с остатками его соблазна; на этой неделе он явно курил меньше.       Мужчина был совершенно расслаблен, его спокойный взгляд устремлён на балкон.       Хоть на часах было и не их “общее время” — не за полночь, — а всего лишь вечер выходного дня, Мирон надеялся увидеть перед собой блондина. Пристально посмотреть на того и улыбнуться. Чтобы тот аж рот раскрыл от удивления.       Откуда он знает меня? Почему так точно предугадывает реакцию? Я его чувствую.       Он блаженно вдохнул аромат осени и ступил на ледяной бетон. Смотрел прямо перед собой и чуть ниже. Изумился при виде парня. Напускная невозмутимость, владевшая им все это время, куда-то на мгновение испарилась. Он все равно не ожидал, хоть и успел увериться в том, что все под его контролем. Это такое странное ощущение, когда ты уже полностью готов встретиться с чем-то одновременно пугающим и желанным, но потом все равно испытываешь на себе все прелести шока. У Мирона дрогнула рука, а тело замерло. Наступив на те же грабли, мужчина облокотился локтями на перила и слегка перевесился через них.       Глеб тоже заметил Мирона. По иронии судьбы он недавно вернулся из магазина. И всё это время стоял в потемках коридора и ждал не пойми чего. С мягчайшим тостерным белым хлебом, который он крепко держал за основание прозрачной упаковки — там, где обычно располагался срок годности — и бескрайним терпением волка, караулящего добычу.       Высокий и старый многоквартирный дом напротив было трудно назвать произведением искусства, на который можно смотреть без отвращение и привкуса пыли во рту. Но из окна ни на что другое вид не открывался, и поэтому приходилось довольствоваться тем, что есть.       Блондин не смотрел на время; он лишь угрюмо стоял в темном-темном коридоре в темной-темной квартире и понимал — это осень. Чуть сгорбившись и накренив голову вперед, он напоминал домового, принесшего в качестве “своей прелести” буханку хлеба — раньше это была бы слегка зачерствелая ржаная горбушка, но по избыткам нашего времени она приобрела ровную квадратную форму и воздушную пшеничную мякоть.       Мужчина же скорее всего принес бы черный хлеб, нежели белый. Да и сыр бы на него сверху не тер и не засовывал бы в микроволновую печь, а просто бы кусочек масла ножом размазал. В этом и были их отличия, заключил Глеб, в одиночестве стоя на пороге квартиры и не смея оторвать взгляда от бывшего места пепельницы в паре метров от него — этот участок перил выглядел светлее.       Как только он заметил фигуру, сердце его пропустило удар, и он со всей силы стукнул ладонью по выключателю — свет ослепил его, но тут же понял свою ошибку и обратно прояснил парню взгляд на объект снаружи.       Глеб не увидел, как тот удивился; только выражение чужого человека, которого обычно встречаешь на улице каждый день. Ни холодности, ни тепла в нем не было, просто озабоченность собственной жизнью — та, как и у всех: не без подводных камней, но и не без ярких звезд в небе.       Это он, с нежностью и восхищением подростка подумал блондин.       Мужчина сделал шаг, а парень тем временем словно манимый запахом, плавно прошелестел вглубь спальни.       Теперь они оба встретились лицом к лицу. В обоих настолько всё смешалось, что уже никто не мог с уверенностью сказать, что чувствует. Облегчение? Ненависть? Воодушевление? И да, и нет.       Парень и мужчина вперились взглядами в глаза напротив.       Зеленые игриво поблёскивали в ярком освещении, а серые были практически не видны, но пристально следили за первыми. Глеб ориентировался по густым бровям, миролюбиво покоившимся над веками. Не угрожающе.       Они стояли так тридцать секунд. Потом минуту.       Мужчина до сих пор каждый раз рассматривал парня с ног до головы, но в этом случае не отрывался от его лица. Блондин будто был готов простоять так всю ночь и сопутствующее утро, часов так до 11:45.       Просто Мирон еще не понял, что тот где-то высоко. Так бы он наверняка не стал бы делать вид, что ему наскучило, и не закурил бы сигарету, пренебрежительно отвернув голову в сторону. Потому что Глеба это взволновало.       В тот момент в его заполненной вакуумом голове пронеслось и выстрелило столько мыслей, что он мгновенно сделался напуганным. Глаза округлились, расширенные зрачки забегали из стороны в сторону. Грудь заходила ходуном, руки же находились на грани тремора, однако предметы, которые он крепко сжимал меж пальцев, не давали ему возможности полностью удариться в панику. В таком состоянии разума ему нельзя существовать без его внимания.       Сейчас не все поймут, но Глеб правда делал все, что было в его силах.       Он успокоился и остановился на секунду. Нормальные люди так делать не могут — Глеб, сам того не осознавая, сделал то самое невозможное. Словно бы протрезвел наконец.       Его руки опустели, а ноги подвели вплотную к окну. В нем бушевала дикая уверенность и ожидание того, что же вытворит его существо.       Сначала кончиками пальцев он осторожно коснулся мужчины. Еле заметно тронул за плечо, подушечками провёл по торсу, тазу, бёдрам и до самых стоп. Голых, но совершенно не замерзших. Мужчина не выдавал признаков, что ощущает на себе прикосновения парня; он продолжал неторопливо разглядывать небо и заглатывать новые порции соблазна, приятно согревающего горло.       Хоть Глеб и делал все это через толстый стеклянный слой, и мужчина казался маленьким человечком в недалеком далеке, в мировоззрении парня тот все равно был огромным.       Глеб нежно поглаживал лысый затылок. Мирон наконец откликнулся. Ненароком перекинул взгляд на парня и его передернуло. По всему телу вместе с табуном мурашек прошелся электрический заряд. Теперь он почувствовал Глеба.       Но в то же время не уловил, что за чертовщина здесь твориться? Это такой новый, отдаленный вид насилия?..       А ему ведь совсем не было неприятно. Даже наоборот. Он отреагировал на парня. Хоть того и стало хуже видно — чёрная тень скрыла под собой взволнованное лицо — потребность Мирона увидеть продолжение возросла. И что бы он ни делал на этом балконе — вновь отвернулся бы или теперь уже вовсе не отрывался от нечта — со стороны парня все равно шла бы инициатива. Бросающая в жар и повышающая температуру.       Глеб не стал терять драгоценного внимания со стороны мужчины и предоставил своему телу полную свободу действий.       Блондин отступил ровно на шаг назад. Свет озарял его с ног до головы; его волосы напомнили Мирону пшеницу, а выражение глаз — возбуждение и скрытую под наивностью дикость. Мужчина сглотнул.       Не-а, думал он, этого не будет… Чего не будет? Это была пустяковая загадка, которую он пока не осмеливался раскрыть. Но ответ напрашивался сам собой.       Длинные пальцы рук медленно прошлись по ногам, огибая пустые карманы облегающих чёрных джинс. По бедрам поднялись выше, подхватив на своем пути кончик худи. Оно задралось и обнажило кусочек бледного торса и тут же опустилось обратно вниз, случайно выскользнув. Мирон склонил голову на бок и прищурил глаза.       Глеб не отводил взгляда от мужчины ни на секунду. Когда он заметил во мраке вечера движение, то воодушевился, а на его лице в мгновение ока появилась ухмылка.       Он устроит фэшн представление.       Руками парень словно облепил своё тело, прижавшись ладонями к корпусу и грудной клетке, скомкав на себе ткань. Томно вздыхая и едва размыкая губы, он обхватил себя за плечи и шею. Принял модель поведение кого-то чуждому ему, угрюмому и серьезному, превратившись во взрывчатку, которой просто не терпится разорваться. Он оттянул ворот худи и откинул голову назад, дразняще закатив глаза.       Мирон явно не созвездия считал. Он порывисто сменил позу, но исподволь. На мужчину вовсе не напал нервный тик, просто он, сам того не осознавая, не мог больше стоять ровно. В груди что-то щекоча трепетало и разливалось: жаром от самого солнечного сплетения и возрастающим теплом в паху.       Глеб рывком стянул с себя верхнюю одежду, про себя представив вид бесстыжего мужчины, который всё смотрел и смотрел на него, теперь уже ни на что не отвлекаясь. Может даже рассматривал.       Он отбросил ненужную вещь в сторону, встряхнув головой и пальцами загладив на затылок наэлектризовавшиеся волосы. Намеренно выпятил таз и замер, из-под длинных ресниц незаметно отслеживая мужчину. Он фантазировал, какие бы у того были нахмуренные брови и умиротворенное выражение лица — возбуждающе, не правда ли?       На самом деле зрачки Мирона расширились, а тело затвердело.       Ещё чего. Мирон попытался расслабиться и сбавить темп, из-за которого всё происходило слишком быстро. Он зажмурил глаза и секунду другую размеренно дышал. Сердце же не желало успокаиваться и сжималось с каждым разом все сильнее и сокращаясь все чаще. Закрыты ли его веки или нет — неважно; в черепной коробке, словно на проекторе, все равно мельтешил блондин… Причем уже не настолько невинный, каким он его видел буквально только что.       Парень извивался змеёй, с непосредственностью маленького ребенка изучал свое тело: кончиками пальцев едва касался ребер, живота и ключицы, и с точно таким же простодушием следил за собственными жестами, упершись подбородком в кадык. Его некогда ровный пробор волос спутался, но вовсе не портил его образа. Дополнял неряшливостью.       Блондин опять проверил наличие мужчины на горизонте и спустился к ремню. Замер и заинтересованно поднёс руку ко рту, губами обхватив один из пальцев. Ладонь второй руки уже покоилась на грубой пряжке. Опьяненный происходящим, он пару раз качнул бёдрами.       Так хотелось назвать его плохим мальчиком. Распущенными и вызывающим. Пожалуй, это было чем-то, что действительно доставило бы ему удовольствие: с каждой следующей сценкой всё пристальнее и страстнее смотреть мужчине прямо в лицо — глаз было не разглядеть, поэтому ему оставалось лишь надеется на слепое попадание.       Мирон покорно не уходил. Глеба это устраивало. От мужчины он пока что не ждал физического подтверждения желания. Душой, думал Глеб, он отдает мне гораздо больше, нежели я ему. По этой причине он решил открыть ему свою совсем чуть-чуть запятнанную душу.       Глеб полной грудью вдохнул и простонал, когда заместо того, чтобы стянуть с ног джинсы, ослабил пояс и запустил руку под плотную ткань. Впившись пальцами себе в горло, сквозь хлопковый материал белых трусов он заключил затвердевшую плоть в ладонь. Ноги вскоре перестанут его держать, и тогда он завалится на пол и продолжит свои мнимый половой акт уже там. Но пока что на месте его удерживал мужчина. Тот ласкал его внизу и страстно упирался рукой в горло. Глеб вполне четко видел его в полный рост: как он возвышался над ним и каким властным казался.       С губ парня сорвался рваный выдох, а вместе с тем тонкое и мальчишеское: «А-ах…». Мирон будто услышал этот полу-стон: костяшки его пальцев побелели — теплые руки практически “раскаляли” перила. Он выглядел как бык, готовый ворваться на поле корриды: лицо его было устремлено в пол, одна нога выставлена вперед, вторая чуть позади. Он медленно тлел, как позабытая им сигарета на ветру.       Он хотел бы сейчас оказаться на месте его рук. Разрисованных и таких тонких, что при неаккуратном обращении их можно было бы случайно разломать пополам. Мирон сжал бы их в своих ладонях и не выпускал бы. Завёл бы их за блондинистую голову и прижал бы к изголовью кровати. Слушал бы, как парень мурлычет его имя.       Все-таки отсутствие половой активности в жизни зрелого мужчины дает о себе знать — тут уж с любого участка оголенной кожи с ума сойти можно. Только вот до поры до времени его не особо возбуждали вульгарные наряды студенток — будь то глубокое декольте или мини-юбки. Парень в нем что-то расшевелил.       Может, именно так и формируется любовь — ты не можешь просто взять и влюбиться в первого встречного, для этого нужен контакт или взаимодействие. Пара встреч, брошенные взгляды, некая череда событий или момент жизни совершенно чужого человека — главное, что вы видели его в одно и то же время в одном и том же месте, где находились сами, а не на записи камеры. Будь оно иначе, миллиарды людей можно было бы назвать любовниками, учитывая массовость распространения информации. Причем в этом случае равноценно каждый был бы обвинен в педофилии и дело бы с концом.       Глеб был совершеннолетним. Мирон и подавно. Но выглядели они так, словно это Мирону сейчас было чутка за двадцать, а Глебу за тридцать. Слишком уж новое поколение напористо. Будь Мирон за тем стеклом, все это не приобрело бы такого масштаба. Глеб был их общим началом. И Мирон благодарил его за смелость, потому что, сам того не скрывая, трусил в высших чувствах. Но к геям относился толерантно.       Что же было дальше? Вам об этом во всех красках могла бы рассказать девушка — женщина — мать-одиночка, “компактно” пристроившаяся в самом уголке своего тесного балкончика. Того самого, на котором до сих пор висело детское белье.       Она не была идеальной матерью, но и худшей её назвать было нельзя. Да и вообще, этот текст не про неё…       Она время от времени затягивалась сигаретой, зажатой между указательным и средним пальцами, смотря и поочередно перекидывая взгляд с мужчины на парня.       Её не охватило удивление или любопытство, но ей было приятно знать, что она не оказалась здесь и сейчас одна, как это случалось в последнее время. Мальчишка и «угрюмый гном» — как втихаря любили называть лысого мужчину её дети.       Эти двое выглядели для неё разными и полностью одинаковыми. Вроде бы они являлись противоположностями и сойтись ну никак не могли. А с другой стороны настолько гармонировали друг с другом, что даже их разница в возрасте выглядела “правильной”.       Она видела, как парень ублажал себя рукой, хоть и не переступил ту черту, за которой сие поведение можно было бы назвать открытой мастурбацией. Мужчина мучился от непойми-чего, но скорее всего неимоверной тяги поучаствовать в процессе. Проявить инициативу хотя бы раз в жизни. А что, если в подъезде надо поменять окна, так все «за», а чтобы обратиться с предложением куда следует — так в групповом чате Вотсапа затишье. И в итоге всем как всегда приходится заниматься женщинам! Но это так, мелкие заморочки… Она просто в очередной раз убедилась в неуверенности мужчин. Неуверенности сильного пола.       В конце концов Мирон подумал, что его сердце способно разорваться на части, если он не сделает хотя бы что-то. Не поднимется к парню в квартиру, не коснется его… Но, в конечном счете, то, что он на самом деле сделал, было очевидным, так как с балкона был всего один выход — обратно в темную квартиру. И вот только не надо сейчас утверждать, что есть, мол, еще один выход — вниз. Будем же реалистами: Мирон пока что не стал расцветшей розой, но зеленый бутон-то уже появился!       Он порывисто вдохнул, практически вытолкнув из легких весь накопившейся в них воздух, и теплым паром обдал руки. Он не ждал и больше не осознавал того, что творит. Мирон развернулся и, прикрыв рот ладонью, рысью скрылся в кухне.       Парень прибывал в себе и не стеснялся своих мечт, вырисовавшихся перед его взором. Но его отсутствие он почувствовал. Не иначе же он именно поэтому резко распахнул глаза и со страхом загнанного в ловушку зверька забегал ими по серым стенам дома напротив.       Это такое странное ощущение, когда ты уже не можешь остановиться, но в один момент понимаешь, что что-то не так, что что-то случилось… но не с тобой.       Наверное, его можно сравнить разве что с тем, когда мама отвела тебя в детскую игровую комнату в торговом центре, куда родители обычно отводят своих чад, чтобы сбагрить их на время, пока она “сходят по взрослым делам”. И говорит тебе, что будет сидеть и ждать тебя рядом со смотрительницей, а ты с безграничной детской простотой веришь ей. А потом, когда тебе уже надоедает возиться в бассейне пластмассовых шариков, ты подходишь к той самой смотрительнице и спрашиваешь, а где, собственно говоря, моя мать?..       Вот так люди и теряют всякую уверенность в окружающем мире.       Глеб ни в ком уверенности не потерял, но белки его покраснели и покрылись розоватой паутинкой. В горле образовался узел.       Ему стало так плохо, потому что он понял, что не сможет пересилить себя и сдержаться. Соблазн, переросший в инстинкт, поборол мораль.       Он надрывисто и тонко всхлипнул; собравшиеся в уголках глаз слезы потекли по его щекам, а рука в штанах все туже и туже натягивала хлопковую ткань на детородном органе.       Сегодня в этом городе по-настоящему плакали лишь два человека — Глеб и Мирон. И причина слез была одна — обида.       Обида, поражавшая своим многообразием.       Балконная дверь была забыта и от того осталась приоткрытой. Свет и вовсе никому не мешал и лишь с ярчайшей четкостью выставлял полуобнаженное тело на показ одной лишь зрительнице — ночи. Потому что женщина к тому времени уже ушла.