За пределами нормальности.

      В тот вечер случилось ужасное изнасилование. Не самое скандальное и не столь глобальное, чтобы о нем можно было бы с бучей заявлять в полицию и идти ловить преступника. Насильником была жертва, а жертва насильником. Кто-то подумает, что это ролевые игры, но будет не прав.       Он не хотел этого делать, но его тело опиралось на иные принципы. Глеб не смог остановиться и от того заплакал. Прямо как маленький мальчик уткнулся головой в подушку. К его ладони прилипла тягучая масса. Его трусы насквозь промокли, а черная джинса в области паха медленно темнела. Молодое тело скрючилось на простынях: спина изогнута дугой, колени слабо прижаты друг к другу, одна рука находилась чуть ниже пупка, а вторая плотно сжимала первую за запястье. Мужские надрывы или же по женскому — всхлипы — были практически не слышны; все издаваемые им звуки уходили прямиком в подушку. Та уже была довольно влажной.       Как только парню удавалось успокоиться, так он вновь ощущал нечто склизкое там, внизу, и обида набрасывалась на него с новой силой. Дышать становилось тяжелее, и он задерживал дыхание. И так пока приступ вновь не отпускал его, а он порывисто не втягивал в себя как можно больше воздуха, лишь бы не задохнуться.       Бледное некогда лицо раскраснелось, а глазные яблоки неприятно пульсировали.       Он никого ни в чем не винил, потому что прекрасно осознавал свое положение. Сам заварил кашу — сам и расхлебывай. Это было ожидаемо, что именно он испытает на себе последствия выкуренного им же косяка. Последствия своих чувств.       «Ситуация определенно стоит вашего внимания — о том, как из пустяка можно раздуть скандал,» — так бы написали в интернете, даже если информация была бы слита. Потому что у них есть лишь один предлог — все всё всегда делают ради популярности. Мир — это самый известий и тотальный для людишек интроверт во всем Млечном пути.       Глеб загнал себя в собственную ловушку, которая и ловушкой-то изначально не была. Если действительно вдуматься, то он поступал так из чистой любви. Желания проявить её к кому-то… Потому что любовь, как и ненависть, тоже умеет накапливаться.       На самом деле было непонятно, с чего это парень внезапно расклеился.       Вероятнее всего весь цирк, происходивший в его голове, был химической реакцией мозга с наркотиком. В реальной жизни он не был столь ранимым. Но любое насилие — насилие, каким бы нелепым и невразумительным оно ни было. Даже если сперва оно подразумевалось мастурбацией. Вот, допустим, разве мы смеемся, когда кто-то сам себе вешает петлю на голову или режет вены? Нет. Обманчивое наслаждение тоже может оказаться болью.       Он забыл выключить свет и тот не потухал всю ночь — словно единственная свеча в темноте, освещающая вокруг себя всё пространство и в течение целого утра, когда толку от него не было совершенно. А цены на коммунальные услуги непрекословно растут…       Будем считать, что в это утро свет прогорел за все те дни, когда Глеб привыкал к квартире и домой приходил лишь за полночь — когда он еще был просто «черной фигурой», на которую из любопытства косился Мирон.       Бедная его голова раскалывалась, а осеннее солнце золотистым пятном разлилось на паркете. Но даже так оно умудрялось неприятно слепить глаза.       Глеб был пуст внутри. Ему хотелось так и оставаться лежать на кровати всё в той же скрюченной позе, со спутавшимися прядями волос, ниспадающими на его лицо. Его тело затекло и превратилось в камень. Трусы неприятно пристали к коже. Он был подростком, с утра пораньше обнаружившим, что стал мужчиной. Правда заместо мужчины он себя чувствовал никем. Ни жертвой, ни смельчаком, ни агрессором. Поэтому он скорее походил на скомканный крафтовый пакет, в котором обычно дают еду на вынос.       Мирон видел свет. Время от времени блуждая по квартире и отвлекаясь от экрана ноутбука или смартфона. Раскрытая библиотечная книжка лежала обложкой кверху. Он читал, когда хотел углубиться в материал лекций, хоть каждый год и рассказывал про одно и то же.       А ведь в тот вечер плакали оба.       Как только из холода он ворвался в теплоту кухни, то понятия не имел, куда себя деть. Его лицо исказилось в гримасе: губы скривлены и приоткрыты, ноздри раздуты, брови выгнуты; на лбу собрались морщинки. Ему, как и Глебу, тяжело дышалось: он протяжно выдыхал, выталкивая воздух из легких, а вдыхал со свистом и какими-то отрывками голоса — так бывает, когда уже не можешь принимать кислород без чьего-либо посредничества; когда стенки горла и трахеи, словно бы сжимаются, пропуская через себя лишь крохотную струйку воздуха.       Это была пассивная истерика — Мирон не бился о стены и не кричал; он ограничился сбитым дыханием и беспокойством.       Его глаза слезились, а руки дрожали на весу. Он слабо сжимал себя за горло и тревожно шарил глазами по всем поверхностям кухни. В голове бушевало торнадо, по венам бежал адреналин, а сердце отбивало на удивление ровный, но быстрый ритм.       Он задрал голову вверх и попятился назад, пока не столкнулся спиной со стеной. Его колени инстинктивно ослабли и подогнулись — тело скользнуло на пол.       Что это? Почему внутри и повсюду что-то двигалось и дребезжало? И больно, и приятно. Будто омерзение смешивалось с обожанием. В результате получился невообразимый коктейль, вкус которого непонятен. Однако с каждым глотком хотелось все больше и больше. Как сигареты.       У Мирона были моменты затяжных перерывов, в конце которых он затягивался никотином до тошноты и давящих черных клякс перед глазами. Может, так было и с его чувствами?       Он четко знал, что хотел бы вернуться обратно. Хотел бы продолжать смотреть до самого конца, которого для него не существовало. Потому что закончить такое возможно только убив. Через ночь, через пространство, через воздух, через вселенную — он хотел коснуться Глеба так, как тот касался его через стекло, сквозь прозрачный барьер, но ему было чертовски хорошо. Наслаждение…       Мужчина жалел и не жалел, но подкорками души определенно был “позитивен”. Их сегодняшнее расставание получилось скомканным, хоть и на самом деле идеальным, и пока что скрытым для его восприятия. Он был счастлив, ведь… ведь чувствовал бабочек в животе.       Не потому ли он плакал?       Было еще кое-что, чего Мирон не заметил. Не уделил даже капельки внимания на реакцию организма, а только на что-то окрыляющее и сводящее с ума в голове.       Глеб его возбудил. До этого момента Мирон был погружен в себя; на данном этапе его состояние не сильно отличалось от состояния пяти минутами ранее, но накапливаемое напряжение все же нашло крохотную проседь в броне сознания и просочилось наружу.       Член осмелился подать о себе знак. Плоть отвердела, заметно увеличилась в размерах и натянула ткань трусов, небольшим бугорком на шортах очередной раз обозначив свое присутствие. И Мирон все равно не замечал.       Может, он просто был слеп на такие вещи, потому что уже позабыл, какого это возбуждаться не потому, что «ох-ах-возьми-меня-полностью…глубже!», а потому, что эмоциональная часть мозга наконец “сработалась” с инстинктами.       Лишь немного успокоившись и сфокусировав помутневший взгляд перед собой, он обхватил голову руками и огляделся вокруг.       Два индивида мужского пола (судя по всему геи — как Мирон мог пока что смело заявить у себя в голове) увидели и привлекли друг друга на расстоянии пары метров. Своими силуэтами, движениями, телами.       Яро хотелось бы, чтобы все было “по-настоящему”, чтобы их симпатия существовала на основе характеров, повадок и душе второго. Они были бы схожи или же были бы готовы смириться с тем, что есть у другого, потому что это же любо-овь, ради которой необходимо идти на уступки.       Но “по-настоящему” с ними не случилось.       Но любовь с ними произошла.       Странно и чревато болезненным расставанием, но факт. Еще не придумали достойный «такой любви» термин, потому что привязанность не считают чем-то великим.       Его накрыла волна — взбудораженное моральное состояние скрывалось на втором плане, уступила место самому первому в мире соблазну — жажды размножения, а для нас обычной похоти.       Таз и торс напряглись, а кончики пальцев занемели. Во рту пересохло, а нечаянное движение ногой — едва ли коснувшееся паха бедро — отдалось мурашками по всему телу, заставив Мирона закрыть глаза и судорожно втянуть воздух сквозь зубы.       Ему показалось, что это был не он сам, а парень, который своими тонкими пальцами игрался с ним, сидел напротив него и издевался: колени прижаты к полу, пятки — к бедрам, зеленые глаза с заинтересованностью наблюдали, как их хозяин указательным пальцем водил по выпуклости на шортах мужчины.       Мирон же ощущал яростную человеческую потребность в разрядке.       Он ведь не боялся касаться себя, да? В конце концов, он уже взрослый, и делал это не раз — он не монашка, не священник. Но в этот раз он видел себя по-другому. Чувствовал что-то особенное в том, чтобы сейчас уединиться с собой и создавшимися образами.       Мужчина, опираясь рукой о стену, медленно поднялся с пола. Приложился лопатками к обоям и мгновение постоял в таком положении с опущенными веками, словно бы настраиваясь.       Парень. Белокурые волосы. Блёкло-зеленые глаза. Тело, покрытое татуировками. И все это рядом с ним.       А потом оттолкнулся и быстрым шагом направился в ванную. Щелкнул выключателем света и ворвался в обложенную тускло-синим кафелем комнату. Он проделывал все в порыве и от того не хотел и не мог прервать себя. Ничего запретного он не совершал.       Ловкими пальцами он разом стянул с себя шорты и нижнее белье, оставив его держаться на расставленных коленках, и неистово принялся ублажать себя. Второй же рукой прислонился к гладкой поверхности перед собой, тем самым склонившись над унитазом.       Одного касания было достаточно, чтобы в момент осознать, чтó он за все эти годы из-за собственного эгоизма утрачивал. Просто потому, что не позволял чувствам смешиваться с мужскими потребностями. Считал такого рода вещи нелепицей и социальной зависимостью человека. Но, может, общество иногда и бывает право, кто знает?..       Постанывая, он сжимал ладонью член; обхватил его колечком пальцев и интенсивно двигал запястьем вверх-вниз, лаская чувствительную плоть и принося себе небывалое удовольствие, разливающееся от затылка до самых пяток. Конечно, особенно хорошо он чувствовал себя в области паха.       Мужчина задрал голову и не думал о том, что это он с собой делал столь прекрасные вещи; всех их воплощал парень, который был готов заключить его член не то чтобы в теплых ладонях, а и в наполнившимся слюной рту. Но все равно продолжал показывать свою преданность руками. Не важно, почему. Это сейчас совершенно не важно…       Таков был сюжет Мирона.       Эту мастурбацию можно было назвать самой первой настоящей с момента его начала холостяцкой жизни. Раньше перед его взором была молодая девушка; теперь её сменил молодой парень. Как видно, вкусы его не сильно изменились с тех времен.       Всё тело дрожало, а рука расслаблено замерла, когда семя было извергнуто из кончика члена, с противным всплеском ударившись о воду в унитазе. Но ему плевать. Он погружен в безграничный океан отрад — столь долгожданного за все годы, что ему не хотелось больше ни идти на работу, ни проверять ничьи исследовательские работы, ни выходить в онлайн, ни жаловаться на жизнь, ни… Слишком много появилось у него ни, но он ничего не мог с собой поделать.       Такое практически невозможно сравнить ни с чем, будь то удобная поза в кровати, найденная после получаса “верчений”, или порыв охлаждающего воздуха в душный день. Вся эта ерунда возбуждения не вызывает.       Это когда все твои мускулы сокращаются в унисон и тебе остаётся лишь удивляться, каким таким невообразимым образом ты до сих пор стоишь на ногах, а не извиваешься в конвульсиях на полу. Особенно опытные люди могли бы ответить на этот вопрос. Мирон же не был опытен в таком, да и не думал об этом вовсе.       Он замер, слегка подогнув колени и локти рук. Хоть глаза его и были закрыты, он так и видел расплывающиеся перед ними краски и пятна. Его голова как будто всё это время находилась в одном из громадных колоколов, которые раньше размещали в невысоких башнях. И каждый раз, когда кому-то нужно было собрать народный совет, этот кто-то тянул за веревочку, привязанную к железному язычку, и по всему посёлку раздавался оглушительный звон. Так вот, представьте, что будет, если чья-то голова в тот момент окажется внутри этого самого колокола? Да этот человек оглохнет! Мирон и правда на пару секунду стал глухим, потеряв связь с реальностью и ударившись своими душой, челом и вечностью в новооткрытый мир.       В довершении пережитого Мироном наслаждения можно было отметить, что последней мыслью, оставшейся в его голове, было лишь: единственное, что ему осталось в этой жизни, это не потерять парня.       Ночью он уснул крепким сном.       Глеб и не подозревал, что во второй руке у него покоилась выпуклая “шайбочка” мрамора. Её он совершенно случайно подобрал с клумбы вчера вечером. А перед этим совершенно случайно начал искать её.       11:45.       Такого омерзения к самому себе у него не возникало еще никогда. Изнасилование? Не-е-ет, про него он пока что не помнил. Он что, нассал в штаны? Совсем уже что-ли или как?       Проснувшись однажды утром в мокрой постели каждый ребенок ощущает себя именно так. Ему становится сначала стыдно: он считает себя слишком взрослым, чтобы в таком возрасте мочиться в кровать, хотя в пять лет никто не ходит на работу и не носит строгие костюмы; а потом страшно — а что скажут родители? Накажут ли за то, что он был не в силах контролировать себя? С тех пор как с детьми так и поступали прошло много времени и приоритеты изменились.       Сейчас этот бедный мальчик или девочка скорее испугались бы похода к психологу, которого в мгновение ока организовали бы для него родители. Потому что мама и папа знают лучше; знают, что все дело в нервах. «Тебя же что-то волнует, солнышко, ведь так? И ты просто боишься мне об этом сказать,» — ласковым голосом спросит мать и с пониманием в глазах погладит свое чадо по растрепанным со сна волосам. При этом у самой в голове где-то на задворках будет крутиться: «во всяком случае у меня есть возможность помочь тебе; твои бабушка с дедушкой без лишних вопросов выпороли бы меня, лишили бы десерта после ужина, а то и вовсе заставили бы следующую ночь спать на тех же самых простынях — сухих, но впитавших в себя кислый запах мочи; так что будь благодарен, малыш».       Это такой культ — это модно ходить к мозгоправу. Поэтому дитятку не стоит потом удивляться, с чего это вдруг его “друзья” в детском саду стали на него подозрительно коситься. Им просто мама сказала не говорить никому, что Аня или Дима ходит к “доктору-который-вытаскивает-человечков-из-головы”.       Дело в том, что ныне существуют только крайности — чёрное и белое, а про серый никто не слышал. Есть либо те, кто считают, что посещать психолога — а лучше психиатра! — это высший уровень пилотажа и почетный статус среди мамочек; либо же ты и твой ребенок полностью отбитые на голову. Либо так, либо никак.       Но родителей Глеба рядом с ним сейчас не было и единственным, кто мог бы его за что-то упрекнуть, был он сам.       Исходя из того, что его состояние мало чем отличалось от вчерашнего, для этого ему понадобилось время. Но не так много, как в прошлый раз — балкон находился прямо перед его скрытыми под волосами глазами. А как только он собрался отбросить их рукой — не той, которая находилась где-то около его “достоинства” — то стукнул себя по лбу чем-то тяжелым. Причем довольно сильно.       От тупой боли во лбу парень вздрогнул и резко перешёл в сидячее положение, вновь поднеся руку ко лбу — оп, и снова попался, приложившись камнем к голове второй раз.       — Да, с-сука! — негодующе воскликнул он, но новых попыток коснуться места ушиба предпринимать не стал. Хотя вполне мог бы.       Взмахом головы откинул волосы и недовольно посмотрел на свою руку-предательницу.       Недоумение отобразилось расширенными глазами и сомкнутыми губами. Постепенно его лицо разгладилось, а вещь, сжатая меж пальцев, стала горящим маяком в его памяти.       «Приятно познакомиться, пепельница твоего краша — та самая, с окраской под мрамор, — а вы, как я понимаю, горе-любовничек? Видела-видела я вас. Вы, наверное, со мной незнакомы, а вот я вас знаю лично.»       Да, продолжай, Глеб. Конечно, предметы разговаривают со всеми адекватными людьми, и ты не исключение, упрекнул он себя. Глеб отметил, что “пепельница” не была пепельницей, хотя и правда была на неё похожа — на такую круглую, с углублением в середине. На удивление цела.       Она была пуста, но Глеб все равно мог почувствовать горьковатый запах пепла и окурков, побывавших когда-то очень давно внутри. Ему даже показалось, что он с предельной точностью сможет определить сорт сигарет, стоит ему лишь ещё раз принюхаться; до того, как его посетила эта идея, он, сам того не замечая, поглубже втягивал ноздрями воздух. И никого не волновало, что этой вещью прежний хозяин толком не пользовался.       Поймав себя, он тут же прекратил. В этот раз вышло, язвительное замечание прозвучало в его голове.       Какой же бред. Его рецепторы медленно начали давать сбой, раз ему мерещились запахи. Про вчерашние галлюцинации его сознание пока что помалкивало. Но очень скоро открыло занавесу интриги. Всего через каких-то двадцать секунд, которые понадобились Глебу на то, чтобы оторвать взгляд от предмета в руке и по привычке посмотреть в окно.       Балкон. Ох уж этот гадёныш…       Мужчина рядом с ним. Касания грубых пальцев. От чего-то на ум пришла картинка ночи — возможно, где-то и когда-то случившейся, а возможно, никогда и не произошедшей наяву.       Его квартира. Сквозь окно на пол падал лунный свет. А вот и он, вчерашний, жалкий и сжавшийся в комок, лежал на кровати. Его трясло и выглядел он бесконечно одиноким. Но рядом с ним кто-то был. “Кто-то” появился здесь всего секунду назад, но создавалось впечатление, что был тут уже давно. Мужской силуэт — высокий и относительно стройный, лысый… но в голове почему-то не запечатлевшийся чётким образом.       Силуэт облокотился коленом на кровать, а рукой потянулся к рыдающему Глебу. Пальцы по-собственнически запутались в пушистых волосах, ероша их и касаясь кожи головы.       Так приятно, когда к тебе кто-то прикасается… Когда не сам от нечего делать “взбиваешь” капну, а когда другой создает с тобой телесный контакт. Кто-то, кому ты доверяешь и разрешаешь делать это.       Глеб продолжал тесниться и плакать, словно ничего не видел и не слышал. Но он наблюдал за движениями губ мужчины. Как те что-то говорили ему и растягивались в доброй ухмылке. На зло они были не способны.       Голая голова приблизилась к его, но мужчина резко замер, как только до соприкосновения лбов осталось всего пару сантиметров.       А ладонь все поглаживала и массировала теплую кожу головы.       Блаженство, но Глеб не признавался и игнорировал всевозможные жесты. Потому что сам хотел как можно большего внимания со стороны мужчины. Он же знал, кто это.       Внезапно всё пропало. Со звуком лопающегося мыльного пузыря, увеличенного в несколько раз, испарилось в пространстве.       Бедный парень мгновенно приподнялся на локтях и судорожно оглянулся — назад, обратно вперед, налево, направо. Самостоятельно загладил волосы на затылок и растерянными глазами посмотрел в окно. А там чернота — пусто и без каких-либо балконов.       Парень закричал. Он не понимал, что происходило — слёзы лились из его глаз, а из открытого рта вырывался надломленный голос. Его охватил ужас; страх навсегда остаться здесь.       «А я ведь, между прочем, просто выпил стакан молока на ночь, который ты мне, мать, сама же и всучила, чтобы спалось лучше!»       Он качал головой из стороны в сторону. Всё смешалось в кашу, голоса маленьких мальчиков и девочек, мужчины и его собственный переплелись, а табун мурашек оставил после себя напряженное оцепенение.       Взгляд парня вновь прояснился, и теперь он видел перед собой лишь чью-то характерную частичку в руках. Если быть точнее, то частичку мужчины.       Он медленно встал на ноги и без какого-либо звука поставил пепельницу на прикроватный столик, непонятным выражением глаз уставился на залитую светом улицу.       Он пребывал в замешательстве, потому что до сих пор помнил шок и свою депрессивность после содеянного с самим собой. Не было ощущения чего-то ужасного; просто в его мозге смешались вчерашнее и сегодняшнее — не будь вчерашнего, он был бы обыкновенным, спокойным Глебом; не будь сегодняшнего, его бы здесь и не было. Хорошо это или плохо было таким же вопросом, как и тот, кто был виноват в произошедшем. Да и вообще, есть ли здесь за что осуждать кого-то или нет — блондин определиться не мог.       Он знал лишь свой личный шаблон:       Он был опустошен, но в это же время заполнен до краев.       Он был безэмоционален, но его чувства исподтишка толкали его на действия.       Классно, когда ты знаешь, чего хочешь, даже если внутри ты уже фарш.