За пределами нормальности.

      Это не было совпадением, но и не судьбой тоже. Просто так получилось, и искать тайных связей в их встрече не стоит. Неумышленный контакт между людьми происходит по всему миру, поэтому нет оснований думать, что эти двое заранее договорились выйти в одно и то же время на улицу и увидеть друг друга “вживую” — в нашем случае не через стекло, а на расстоянии пары метров.       Увидев мужчину на улице, Глеб замер.       Спустя секунды Мирон, видимо, ощутил на себе пристальный взгляд и обернулся. Парень.       Серость наткнулась на блёклость.       Сердца обоих дрогнули.       В животе запорхали бабочки.       И так неожиданно пошел первый снег.       Сцена была не из великих, но прочувствовать её смог каждый из участников. Но что было, и как так получилось?       А вот что:       Услышав звон будильника Мирон лениво поднялся с кровати и отправился на кухню. Его буднее утро было утром обычного добросовестного гражданина — проснулся, поставил чайник, почистил зубы, налил кофе, пошел на работу. Изредка он перехватывал быстрый завтрак, состоящий из “пустого” тоста и глазуньи с солью и перцем — без изысков, однако и пресным кушанье не назовёшь.       В отличии от Глеба, Мирон всё прекрасно помнил. Не поверил бы никто, но он даже улыбнулся себе в зеркале. Да и общий настрой у него был крайне позитивный — он не был напряжённым, как всегда; и не был раздражённым уже лишь от того, что проснулся. Удивительно, как он до этого не покончил жизнь самоубийством, потому что в его душе круглый год стояла чахнущая осень — сейчас погодные обстоятельство кардинально сменились, и настала весна со своими почками на ветках и пением птиц, притаившихся где-то в кустах.       Это было то редкое утро, когда он, не торопясь, позавтракал и обострившимися рецепторами наконец-то почувствовал вкус настоящего крепкого кофе, которое небольшими глотками попадало в его организм. Причём сие деяние проходило на кухне, и мужчина по всем правилам этикета сидел за столом, а не опирался боком об столешницу, сурово скрестив руки на груди и при этом умудряясь пить кофе, не воспринимая ни горечи, ни аромата.       А потом встал, закинул потрепанную и тяжелую сумку на плечо и пошел на работу.       Дальнейшая рутина никого не интересовала, но кто-то в университет всё-таки заметил исходящий от преподавателя факультета химии энтузиазм и смягчившиеся черты лица. Рассказывать про своё наблюдение этот человек никому не стал. Оставил, так сказать, мнение при себе.       Что до Глеба, так он весь день пробыл в космосе. Не в прямом смысле, конечно, но разные мысли окружали его со всех сторон, и он чувствовал себя в полнейшем вакууме, где-то за пределами человеческого мира.       Его бесила навязчивость, с которой события вчерашнего вечера без спроса открывали всё новые и новые подоплёки и подробности — будто у его “мысленного ока” обострилось зрение, и теперь оно представляло Глебу безграничную возможность с повышенной четкостью — с которой он, будучи “высоко”, явно не мог ничего поделать — заглянуть в прошлое и увидеть такое, чего видеть не стоит.       Он стыдился себя. Но большую часть своих скитаний по квартире пребывал отнюдь не в таком духе. В придачу со стыдом были еще и депрессивность, пассивность, безразличие, злость, желание, помешательство… Прямо целый букет — выбирай любое из перечисленного и упивайся на здоровье. Да хоть захлебнись — умереть не умрёшь, но вид мертвяка состроишь.       Пепельница все время мельтешила у него перед глазами. Сначала она валялась где-то на полу, потом Глеб аккуратно положил её на кровать и бессмысленным взглядом сверлил предмет несколько минут. Нет, всё-таки апатия была более подходящим названием чего бы то с ним не происходило. С примесью миллиметрического комочка в горле и влажными глазами.       Он не был напольной тряпкой; пока что только шваброй с деревянной ручкой.       В конце концов он не перестал терзать себя, но, просидев в тишине парочку часов, понял, что еще чуть-чуть и чья-то голова съедет с катушек, наглухо взломав нервную систему.       Глеб не знал, что такое истерика. Нет, безусловно, он сотню раз видел проявления чересчур эмоциональной женской психики в кино и на вечеринках, когда девушка во всю громкость своего хрупкого голосочка кричала на своего обдолбанного парня, у которого почему-то именно она была «той-самой-зрелой-любовью». Потому что этот бабник клялся ей, что впервые в своей жизни кого-то — её — полюбил по-настоящему. А она слепо поверила в эту сказку, чувствуя себя Золушкой. Все хотят верить в чудеса, но ситуация Глеба к волшебству не имела никакого отношения. Мы тут рассуждаем об истерике.       Так вот, у Глеба происходила истерика. Запоздалая, в отличии от Мироновой, но всё же она имела место быть.       Блондин думал, что это чрезмерное проявление эмоций и несдержанности: крики и биение кулаками об стену. Однако это всего лишь одна из разновидностей. Пассивная, как и у Мирона.       Для колоритности оба должны были бы быть противоположностями, но в каждом существовало слишком много общего, чтобы строить из их маленькой истории научное исследование психики. Расстройств, в конце концов, ни у кого из них не было — только переживания.       Пока что он в одиночестве сидел на кухне и пальцами обнимал теплую кружку с кофе. Он никогда не умел его делать — ни ориентироваться среди сортов зёрен и их обжарки, ни выбирать уже заранее смолотый, ни правильно заваривать. Он использовал обычный кофейный порошок — «растворимый кофе» — цвета выгоревшего на солнце песка, с многообещающей надписью на пакетике, напоминающим сахарный: «Воздушная пена!» Пены, как можно было догадаться, никакой и в помине не было, но вкус чем-то походил на родоначальный напиток; поэтому Глеб его и пил.       Позже парень не раз удивится, сколь скудны были его познания в мире наслаждений. Когда-то он попробует настоящий кофе. Но это «когда-то» пока что ещё не сейчас.       Наконец он тихо поднялся с барного стула и уверенно подошёл к кровати. Поднял пепельницу и покрутил её в руках, впервые рассмотрев — до этого она, словно объект интерьера, важно прибывала на скомканном покрывале. Глеб не шибко ценил “вещи-чисто-для-красоты” или же попросту безделушки, и, вполне вероятно, именно по этой причине решил что-то сделать. Пока что, правда, не знал, что, но какие-то коварные мысли в его голове уже появлялись.       Выкини он её, чувствовал бы себя последним кретином. Оставь — запутался бы окончательно. С другой стороны, существовали ли иные варианты действий, кроме как избавиться или не трогать? Весьма сомнительно. Придётся поступать от балды. Это чаще всего неверное решение, но, что поделать, раз Глеб подсознательно внёс в свой мир крупинку абсурдности.       Он накинул на себя легкую куртку, спрятался под капюшоном, быстренько натянул на ноги старые кеды, которые позволял себе надевать “только во двор” или “выйти погулять с собакой”. Собаки у него не было, но обычно так говорят, когда хотят подчеркнуть почётный возраст или постыдную стоимость комфортной одежды. Любимых кед, например.       Блондин прошмыгнул на лестничный пролет, игнорируя зеркальный лифт, и засеменил по ступенькам вниз. Наверх он уже так легко не заберётся, да и надо будет ли ему вообще уже подниматься по лестнице?.. Вряд ли.       В кармане куртки он крепко сжимал ладонью пепельницу. Его тепло грело прохладный камень. Большим пальцем он поглаживал гладкую поверхность: так усердно, будто бы пытался выдавить на мраморе ещё одну вмятину для пепла.       Как бы он хотел потушить хотя бы один бычок об эту вещь. А потом еще один… и еще…       Улицей уже успели завладеть сумерки, но проблески дня ещё давали о себе знать. Сквозь пластиковые окна подъезда он прекрасно видел, что снаружи потемнело; тем не менее, выйдя на открытый воздух, парень замедлил темп и плавно остановился где-то в метре от железной входной двери.       Блондин не запыхался, но мгновенно исчезающие облачка пара вырывались из его приоткрытого рта. Что дальше? Плана у него нет, а вопрос: зачем он устроил своему телу физическую тренировку, так и висел без ответа.       Взгляд зеленых глаз судорожно прошёлся по двору, выискивая живую душу. Светодиоды в арках не горели, половина фонарей тоже. Значит, поблизости никого нет. Только вот, а стоило ли ему так секретничать? Он подозревал, что преувеличивал, но лишние слухи — даже от тех людей, которые понятия не имеют, что ты за черт такой — ему не нужны.       Все иные случаи, когда он возвращался домой пьяным или крадучись от своего дилера в расчёт не брались. Не важно.       Ненависти в нём не было, но желание — драйв, риск — сделать какую-нибудь детскую шалость нарастало. Нет намерения что-то испортить, но руки зудели немерено, сердце качало кровь с удвоеной силой, мозг сполна обогащался кислородом, но думать разумно отказывался.       Парень вынул пепельницу из кармана. Посмотрел на неё еще раз — очень внимательно, внутренне сомневаясь. Сглотнул. Перевёл взгляд на дом напротив.       Такое разительное отличие бросилось ему в глаза, что он был готов чуть ли не заплакать на месте от жалости к этой скудной клумбе с почерневшей во мраке землёй и страшными — тонкими и голыми — ветками округлых кустарников. В добавок к умирающей природе на асфальте, на покрывшихся от сырости зелёной плесенью деревянных ножках едва держалась скамейка. Тусклый жёлтый фонарь — единственный, — мигая, освещал “осенний натюрморт”.       Сторона Глеба была миловидной и процветающей даже в такое убийственное время года: на кустах с размером в человеческий рост “жили” еще пару листиков, травка оставалась салатового цвета, а скамейка не выглядела недостроенной ступенькой в избу: она была покрыта ровным слоем белой краски, с выгнутой спинкой и подлокотниками.       Ему и правда жутко от столь необычного отличия между новым и старым — поди разбери тут, что есть социализм, что коммунизм, а что капитализм. Каждый представитель обвинил бы движение другого, вот и все. А Глеб не политик; ему просто было грустно смотреть, как вместо того, чтобы чинить старое, кто-то предпочитает строить новое. И так всегда, стоит только какой-то мелочи пойти наперекосяк.       Он сделал шаг, потом второй, затем третий. Прохожий принял бы его за вора пепельниц. Глеб и сам не шибко отличался от прохожего, поэтому тоже воспринимал себя, как нелепого и нелогичного.       Его тело решило вернуть всё на место. Оно пересекло дорогу и вновь оказалось на тротуаре для пешеходов — островке-площадке, зажатым меж домов. Цель Глеба была пересечь этот кусок и оказаться возле подъезда мужчины.       Дойти-то он дошёл — причём довольно быстро, что даже толком подумать ни о чем не успел, — но он тут же застыл на потрескавшихся каменных плитах. Опять застопорился.       Если уж он планировал вернуть чужую вещь, то надо было положить её в почтовый ящик или на коврик под дверью, как это обычно делают почтальоны. Смешное слово — «почтальоны». Все почтовые отделения обленились и, мало того, что теряют посылки, так еще и людям работу ограничивают — почтальоны, наверное, от скуки страдают, закидывая в щёлочки жестяных ящиков сплошные рекламные листовки. Такого сейчас не используют. У нас курьеры или «доставщики».       А может, он сам хочет найти её, слабо убеждал себя Глеб и невольно оглядел бетонный порожек, по периметру обрамлявший весь дом. Прямо над ним располагались квадратные куски картона, прикрывающие выбитые окна подвала. В некоторых даже были вырезаны небольшие отверстия — проявление милости со стороны дворников, любезно принимавших котов погреться в подпольном помещении.       Мужчина тоже напоминал Глебу кота. Догадаться было не сложно, какого именно — парень не знал такой породы, но сотни раз видел таких котов в комедийных фильмах и сериалах. А напоминал он изящного… величественного… большого… белого, пушистого кота, небрежно помахивающего хвостом из стороны в сторону и без особой участливости наблюдающего за происходящим в людском мире со своего обтянутого красной бархатной тканью кресла с дубовой обделкой под золото. Мужчина был не в восторге от окружающего мира, но украдкой интересовался им ночью — втайне от всех рассматривал огни чужих квартир и чужеродное небо. Снаружи казался чёрствым и независимым — таким отчасти и был, но внутри, как принято, скрывалась тонкой натуры душа.       А вы ведь подумали о сфинксе?       И крохотную её часть Глеб увидел прошлым вечером.       Правда? Глеб не поверил самому себе, потому что был слишком озабочен собой — своим больным воображением и своей выскочкой-моралью, диктовавшей ему прибывать в обречённости и самоунижении — и забыл ту часть, когда на лице мужчины что-то проблеснуло, и тот скрылся в своей обители.       Сейчас, стоя на морозной улице, он будто бы заново переживал событие, когда мужчина перестал быть чужим.       Глеб походил на ходячего мертвеца, замершего посреди улицы и разглядывающего то железную дверь — думая, а не вломиться ли в здание и не полакомиться мозгами людишек, — то на “дверьки для котов” — опровергая своё первое намерение и размышляя о том, что коты могут стать неплохой альтернативой. К таким выводам обычно приходят одинокие бабушки — коты могут стать неплохой, если не лучшей, альтернативой.       Блондин был растерян и удивлен тем, в какие углы загоняло его подсознание. Он так бы и стоял, не двигаясь, лицом к подъезду, если бы не проснулось тихое и боязливое я. Оно всегда даёт о себе знать в такие моменты. Когда после длинного и изнуряющего пути в непонятном направлении в надежде найти оазис, осталось сделать всего один шаг, и тут, до этого времени помалкивающее я стреляет в тебя в упор.       Нет, мне страшно. Пожалуйста, не надо, не иди туда. Послушай здравый смысл! Там ничего нет! Всё было зря! Надо остановиться, все бессмысленно… Мы обречены.       Но почему зря? Почему всю дорогу ты видел себя божеством и вдруг в самом конце сдулся, превратился в суслика?       Меньшинство способно выдержать наплывы я, которые по правилам длятся не дольше пятнадцати минут, но, как правило, перечёркивают все годы выдержки.       Глеб не смог и струсил. Как ребенок испугался в темноте несуществующего монстра. А ведь во взрослой жизни так быть не должно. Умом-то ты понимаешь, что никаких оживших роботов в шкурах животных не существует, но склизкое чувство страха всё равно поражает спину холодным потом и мурашками. Просто немножко в другом контексте, но суть остаётся та же.       Парень резко обернулся. Его сердцебиение участилось, глаза расширились, рука крепко сжала кусок камня, он стал вдыхать меньшее количество кислорода. Еще секунда и он рысью пронёсся бы по прямой и, не останавливаясь, “взлетел” бы на свой этаж. Но он увидел перед собой мужчину, и время замедлилось.       Опять он смотрел фильм, а не переживал жизнь. Он уже заранее отчаянно не хотел, чтобы то, что произойдет сейчас, стёрлось из памяти, а потом мучительными вырезанными кадрами час за часом возвращалось. Но парень не был ни пьян, ни обкурен, ни накачен наркотиками.       Если он не вспомнит этого, то обратится к врачу. Он был абсолютно трезв.       Мужчина был одет в чёрную парку, такого же цвета джинсы и неразличимые в сумерках кроссовки. Вокруг шеи был намотан серый шарф. В одной из рук он держал сумку форматом А4, предназначенную лишь для таких важных людей, как бизнесмены или профессоры. Иначе она смотрелась смехотворно; поразительно, но в мире до сих пор существуют такие очкастые ботаники, носящие собой везде и всюду такие вот ранцы-папки или пластиковые чемоданчики на щёлкающем замке. Нет, есть и мачо, чьи сумки стоят запредельные суммы — но на их плече или в ладони это выглядит совершенно по-иному.       Мужчина не студент — слишком стар — и не верзила мира денег — слишком прост. Глеб всё не мог понять, с каким необычайным человеком встретился.       Мужчина стоял на дороге ближе к бордюру, где располагался своеобразный металлический заборчик, огораживающий зону площадки — не конфликтный, идёт на уступки, хоть и не всегда прав. Даже его расположение сказало Глебу многое — не замечая того, парень стал детальнее разбираться в повадках своего предмета наблюдения, анализировать их.       Тот что-то искал в кармане своей куртки и слегка хмурился. Голова наклонена вперед, а глаза следили за движением кисти. Видимо он подумал, что что-то забыл и решил проверить, точно ли всё на месте. И случилось это в пяти метрах от его дома, когда всё, что можно было невозвратно посеять — посеялось, а охота ещё час своего времени провести на промозглой улице, а не в тёплой квартире, исчезла еще до того, как появилось надоедливое предчувствие.       При всем при том, тут еще и Глеб остолопом уставился на него. Некультурно, странно и весьма плодотворно для Марии Семёновны — улыбчивой бабуськи с первого этажа. К её собственному сожалению, сегодня она гостила у родственников. Хотя говорят, что такие хитрые старушки могут видеть происходящее на своём дворе даже из соседнего города. Правда ли это или просто слухи — оба они скоро узнают.       Глеб сглотнул, увидев, что мужчина вдруг прервал поиски и обмер. Мужчина не шевелился, но на таком близком расстоянии было грех не уловить исходившую от него напряженность. От чего парень попытался притаиться еще больше и даже перестал на какие-то секунды дышать — будто бы это ему поможет.       Между тем его охватило распаляющее волнение и жажда продолжения. Ему наплевать, что будет и как оно обернётся. Это захватило его, балансируя на тонкой грани между животным и знакомым ему азартом и роем крылатых насекомых в животе.       Парень пропустил момент, когда мужчина обратил на него внимание: блондин неосознанно и слишком упорно пялился на того, топя себя в море одушевления, пока тысячи человечков бегали внутри его черепной коробки и в панике хватались за головы, не зная, что делать с чужеродной надписью на экране — для Глеба невидимой, но ощутимой; для человечков— наоборот…       Оба вновь пережили дежавю. Уже такое было. Уже они так стояли друг с другом. Уже молча смотрели в глаза напротив.       Но что-то всё-таки изменилось. Наивность и концентрация на чём-то определенном не пускали в сознание новой информации. Может, в этот раз они соприкоснуться? Не только частичками души и я, но и кожа к коже? Что мужчина, что парень одновременно признали, что это было бы здорово. Вот так просто — здорово; прямо как мы говорили в детстве: мы собираемся в зоопарк — здорово! сегодня выходной — здорово! «Что-то» абсолютно идентичное тому, как звучит это слово — здорово.       В душе каждого из них что-то тряслось от волнения и трепетало лишь при виде другого. Сейчас они могли бы вдыхать один и тот же кислород, если бы в унисон не выдыхали мизерное количество углекислого газа. Ребенок принял бы их за скульптуру — не просто за знак уважения произведению знаменитого писателя восемнадцатого века, а за массовый отпор. Очередной акцией. Такие уж будут дети…       Глеб вновь сглотнул и, сам не ведая, что творит, сделал осторожный шаг по направлению к мужчине. За ним следовали и следующие четыре. Блондин словно на автопилоте совершил крохотную революцию для мира, но огромную для их вселенной.       Его губы плотно сжаты, взгляд неуверенный, но упрямый и смотрел только на человека впереди; плечи напряжены, но не откинуты в неестественной манере назад. Его тонкая кожа давала о себе знать в полной мере, от чего капилляры расширились и сделали его похожим на мальчишку — щеки, как и кончик носа, не только по ощущениям горели — те и правда залились малиново-красной краской.       Мирон был изумлен не меньше. Вблизи блондин поразил его ещё больше. Настолько, что у него даже мысли не возникло о том, почему парень здесь ошивался; район “ничейный”, да и Россия — страна свободная… И он совсем не уловил причины, с которой тот, не разрывая зрительного контакта, стремительно приблизился к нему, резко, но мягкой хваткой, с легкостью вытянул его руку из кармана, схватив за запястье, и вложил что-то в ладонь.       Парень в такой позе и замер, с трусливостью зверя заглядывая прямо в мужчину. Кончиками пальцев они еле касались друг друга, но тепло, исходившее от каждого, было невозможно не почувствовать. Мирон и Глеб, незаметно для своего абонента, но слишком громко и глубоко, чтобы они были уверены, что второй ничего не заметил, вместе вздохнули. Сердца ёкнули в груди и стали различимыми — глухой стук отдавался дробью в ушных раковинах.       Мирону казалось, что блондин порывался вымолвить какое-то слово, а может и целую фразу: его полные губы несколько раз то подрагивали, то разжимались, то вновь вытягивались в узкую ниточку. Он напоминал рыбу в аквариуме, просто рта не осмеливался раскрыть, чтобы втянуть в себя поток воздуха, недостававшему его мозгу. Возможно, именно поэтому он пообещал себе, что это будет последний раз, когда комок в горле оказался проглочен, прежде чем он сам полностью не распался на части и не упёрся взглядом в сырой асфальт.       Однако снизу перспектива заимела лишь большие шарм и остроту. Он видел ноги: одни, ровно стоящие на месте, и вторые, свои, в решительной позе «широкого шага»; видел их дотрагивающиеся руки и вожделел запустить ладонь под подол или хотя бы внутрь рукава чужой парки, ощутить на себе влияние ярчайшей из звёзд…       Но всё это продлилось не дольше секунды — Мирон это лицезрел, но не успел повторить жеста парня; для Глеба секунда являлась вечностью.       Парень порывисто отшатнулся назад, выпуская руку мужчины из своей. Он выпрямился как струнка — локти прижаты к бокам, плечи, грудь и шея по ощущениям сжались в единое целое, колени ни на градус не подогнуты.       Зелёные хрусталя он упрямо прятал в землю, но напоследок все же осмелел и послал на мужчину красноречивый взгляд, словно говорящий — «вот он я, бесстрашный и отважный». Этим он опроверг роль в собственной игре, где на высоте он был искусителем, а внизу запуганным от непойми-чего, но до чёртиков обычным мальчишкой. Маленьким и от того милым, когда с фальшивым видом пытался сделать что-то, что делал за стеклом.       Взгляд мужчины за всё время не изменился: с горстью жадной любопытности и удивлённости; не порицающий, но и не сочувствующий. Будто бы он знал точный “коктейль”, который был необходим блондину, чтобы не выглядеть в конец проигравшим, жалким или надменно победившим. Профессор, что с него ещё взять… Психологию человека, а особенно молодёжи, хочешь не хочешь, но за все годы, проведённые с неукрощёнными индивидами в замкнутом пространстве, запомнишь.       Парень огрызнулся глубиной своих глаз, но тут же пристыжено отвёл их вдаль и, всё в такой же нерешительности хоть что-то из себя выдавить, быстрым шагом обогнул мужчину, едва ли не задев его плечом, и танком попёр, помчался до самого подъезда.       — Придурок, идиот, — весь путь он бурчал себе под нос, но мысленно обзывал себя куда менее ласковыми словами.       Какой смысл? Зачем он это сделал? Неужели так трудно было просто пройти мимо, оставить присвоенную вещь себе или уж на крайний случай быстро кинуть пепельницу у порога соседнего дома? Он выбрал третий вариант, но с самого начала провалил его окончательно. Он ведь никому ничего не доказал, ничего не добился. Просто коснулся желанного. Пф-ф, ерунда какая-то…       Их “свидание” так бы и носило заурядное название встречи, если бы не тяга к смыслу. Сейчас воспрещается делать что-либо бессмысленное — период перфекционистов пошёл на спад, но раньше был ой-как актуален. Иногда ведь даже полезно быть таким — стремящимся к личному, сокровенному порядку и идеалу. Глеб сам начал, сам и завершил — а были ли эти два конца одной палки достойными, судить лишь им.       Ровно на полпути он замедлился и на ходу рвано обернулся, крикнул:       — Мне кажется, ты обронил!       Мельком увидел, как мужчина начал разворачиваться, и тут же заторопился ещё больше, едва не переходя со спортивной ходьбы на бег.       Он оставил позади себя последствия, а сам ракетой ворвался в дом и всем своим весом надавил на дверь, плавно захлопывая её. Будто бы мужчина погнался за ним.       А Мирон только и успел углядеть сгорбленную маленькую фигуру, спрятавшуюся в укрытие. И впервые не знал, что и думать. Для него не случилось мирового открытия, его не озарило. С виду на все он реагировал относительно спокойно; внутри вулкан тоже не извергся, но струнки душевной натуры дрогнули. Для таких, как Мирон, даже лёгкое колебание казалось огромным. Он не знал, куда идти, поэтому и стоял в полуобороте, смотря на дверь.       Через минуту он нашёлся и, сделав вид, будто ничего не было, умиротворенно закончил оставшийся путь до своего подъезда. И совсем позабыл о фантоме пропавших ключей, которые на самом деле завалились в глубь сумки.       Вот и конец их серьёзного эпизода из жизни.