За пределами нормальности.

      Глеб, как сумасшедший, потом смеялся всю оставшуюся ночь. Волна веселья накрыла его еще в собственном подъезде, когда он подпирал спиной железную дверь и настолько ослаб, что был уже не в силах — ни в физических, ни в моральных — подняться на свой этаж и продолжить безумничать уже наедине с самим собой, не пугая и не смущая никого своей персоной.       Он был задумчив и потерян, но некоторые умозаключения дошли-таки до него в полной мере.       Например, только смотря мужчине прямо в глаза, блондин осознал глупость своего поступка.       Разумно было бы идти искать свою вещь там, где ты её кинул — то бишь, у порога новостройки, а не как идиот наматывать по двадцать пять кругов вокруг одного и того же места, говоря себе: «Нет, но я же помню, что оставил её где-то тут!» Впрочем, по логике Глеба, что он сам, что мужчина принадлежали к кругу идиотов.       Но своей глупостью он отнюдь не был разочарован.       Обрадовался даже, что та впервые и взаправду оказалась пустышкой — быстро прощаемым пустяком без критических последствий.       Она и была причиной его широкой улыбки во всё лицо.       Не зря он тихонько посмеивался и прикрывал ладонью рот. Его спина как-то медленно и незаметно переместилась на белоснежную стену — кто-то катается по полу в приступе, а кто-то елозит по вертикальным поверхностям.       Но самое главное: он не жалел, что сделал это.       Причина — глупость. Следствие — улыбка, и что может быть прекрасней такой связки событий?       Глеб бегом добрался до своей двери.       Мирон в привычной ему молчаливой манере заперся в тёмной квартире и долго стоял в коридоре, не решаясь стянуть с себя верхнюю одежду. Его ничего не останавливало, но он медлил. Бывает такое, когда человеку от непойми чего вдруг отшибает реакцию на все внешние раздражители и он замирает посреди пространства, словно под гипнозом. Это своего рода комфорт или же высшая степень уюта, как когда на сеансе акупунктуры иглорефлексотерапевт укалывает тебя в какую-то известную лишь ему точку, а ты раз — и расслабляешься.       Он чувствовал в руке знакомую форму и холодок, исходивший от предмета. Не задумываясь, нащупал углубление и глубоко вздохнул. Это ведь его пепельница, которую он так бесцеремонно зашвырнул в соседний дом. А сколько же лет та служила ему верой и правдой? И что получила в ответ?       Мужчине стало стыдно, но ненадолго. Он отдёрнул себя и покачал головой — ему уже начинало становится душно под всеми толстыми слоями куртки, шарфа, толстовки…       Однако прежде чем окончательно вернуться в унылую жизнь, он должен был сделать кое-что еще. Нечто необходимое. Если бы он этого не сделал, то не нашел бы себе потом места от чувства незавершенности.       Опустив сумку на пол, он прямо в обуви прошел на кухню и шмыгнул на балкон. Маленькая область — скорее походившая на пятно — перил левее от центра отличалась своим цветом от остальной части. Особенно яркой и серебристой та была при свете дня.       Будто бы кусок кожи отодрали, а пластырь не наклеили. Хотя больше походило на участок пола квартиры, где раньше “из покон веков” находился громоздкий дубовый шкаф, и, когда хозяева наконец-то сподобились сделать ремонт, с горем по полам сдвинули мебель с места, то обнаружили под ним след в виде тёмного прямоугольника.       Мирон тут же бросил взгляд на окно — внутренне больше не трясясь и не колеблясь, словно зная, что там никого не будет. Ошибочка.       Свет в том окне был выключен, но парень за ним присутствовал и точно так же, как и Мирон, смотрел на того в упор. Улыбка всё еще расходилась по его губам, а глаза чахли; в них ничего не блестело и не искрилось — жизнь не иссякла, но её было мало. Конечно, Мирон не претендовал на звание читателя мыслей, но для него блондин сейчас выглядел именно так: со смесью эмоций и гиперболизацией. Он не верил в чудищ, но на мгновение ему и правда померещилось одно из них.       Ну, может Глеб и походил на неземное существо… но только совсем чуть-чуть! Кончики его губ вовсе не доставали до ушей, а были едва приподняты, глаза увлажнились и хищно поблёскивали в темноте, но всё же не были лишены человечности. Да, он чувствовал себя дураком, счастливчиком, лузером, ловеласом и психически больным. Всеми понемножку, но каждая из этих личностей сходилась в том, что её мутило.       Глеб еле заметно покачивал головой взад-вперед и думал, успеет ли он добежать до ванны или же прямо тут грохнется в обморок и захлебнется в собственной желчи. Но ему так не хотелось отрывать взгляда от мужчины, что он как-то самостоятельно пришел к выводу, что сам завёл себя в тупик, в котором лишь пару секунд назад прибывал и Мирон в собственном коридоре. Глеб тоже в коридоре.       Чувство единства не покидало его, пока в голове кто-то упорно отчитывал его. А потом что? Бомбочкой прыгнешь через «панораму» в знак мужской импульсивности?       Не-а. Потом у него просто реально сил не останется ни на что другое, кроме как вновь провалиться в сон и начать следующий день ровно с такими же мыслями и настроем, как он начал и этот. А ведь всё обернулось вполне неплохо. Вот бы хотя бы в этот раз ему не отшибло память…       Никто из них не заметил, как и в какой момент первые хлопья снега опустились на землю.       Когда они соприкоснулись, и как по их телам прошелся внутренний разряд.       Да даже сейчас Мирон был слепцом и не обращал внимания на крохотные белоснежные кристаллики, в скудном количестве лавирующих в воздухе. О Глебе и говорить было нечего — он так вообще витал в параллельном измерении, в этом жестоком мире опознавая лишь мужчину.       Может, обоим было наплевать на чудо зимы, вызывающее дикий восторг у детей и волну тепла и уюта в сердцах остальных? Ну, за исключением тех мест, где снег падал с неба “уже готовеньким”, серым — промышленность, промышленность, промышленность…       Наверняка так и было.       Никто из них, как всегда, ничего не планировал — шаг за шагом развивать сложившиеся отношения, думать о совместном времяпровождении… Нет.       Глеба, в прямом смысле этого слова, вывернуло наизнанку. Он, покачиваясь из стороны в сторону, прошёл в ванную и, согнувшись в три погибели над блестящим новеньким унитазом, изверг ряд тошнотворных стонов и убогое содержимое желудка — за последние пару дней он не питался дешевым фаст-фудом, но число приёмов еды и её количество оставались желать лучшего… Было и такое, что он уже просто не мог продолжать и изнемогал от усталости — глотка из-за продолжительного напряжения заныла, во рту пересохло, а рвотные позывы всё не покидали его, хотя желудок был абсолютно пуст — оставался лишь кислотный и горячий сок, время от времени подступавший к самому языку. Но, к его облегчению, обошлось.       Мирон постоял на холодном воздухе и одновременно с парнем скрылся в глубине квартиры. В этот раз не было никаких «кто первый уйдет, тот и проиграл». Это случилось так спокойно и натурально, словно они не смотрели друг на друга, а их дела возникли точно так же незатейливо, как и у обычного человека с улицы. Мирон порылся в маленьком ящике в коридоре, где хранился скудный набор инструментов — излишек из его глубокого мальчишества, когда отец впадал в стадию ребенка, заходя в строительный магазин с точно таким же восторгом, как и Мирон когда-то в игрушечный. А как разбегались его глаза от разнообразия форм и функций… И вот, уже дома, с прожигателем и громоздким чемоданчиков рожковых ключей за баснословную сумму, тот кричал сквозь всю квартиру на жену, обвиняя её в “прятании” клея. Мирон самостоятельно выудил скомканный чёрно-жёлтый тюбик. Пожалуй, из всего изобилия отвёрток, молотков и шурупчиков с гвоздями, клей здесь был единственным полезным предметом, которым Мирон и его отец раз в год по-настоящему пользовались. Да, наверное, какую-то наследственную манию он и получил, но слава Богу, что не в конечной стадии. Он умел держать себя в руках. Маразм проявится лишь через пару лет.       В общем, мужчина приклеил кусок мрамора на место и покинул эту ночь с миром, кинув на противоположное окно единственный, резервный взгляд. Парня нет, но из-за приоткрытой двери в коридоре сочился беловатый свет. Ну и ладненько.       В тайне обоим хотелось повторения. Глебу, несмотря на свое дурное самочувствие, проявляемым спазмами в желудке и самоощущением полного придурка; Мирону, несмотря на что-то новенькое. Каждому своё, но это ещё не значит, что кто-то страдал сильнее, а кто-то вообще ограничился ничем.       Мирон ведь был из тех, кто умел сочувствовать в абсолютно любой ситуации; если бы два человека страдали по двум совершенно разным причинам — одна была пустяковой, а вторая действительно серьезной — он бы попытался помочь каждому в равной степени. Потому что понимал, что у каждого существует своя шкала катастрофы — она может быть как и длинной, так и до нелепости короткой. Но в этом как раз-таки и был весь подвох — чем короче шкала, тем больше ты подвержен стрессу, и то, что для личности с высокой шкалой кажется ерундой, тебе может показаться концом света; что уж думать о тех ситуациях, которые существуют где-то на самой верхушке шкалы стрессоустойчивых людей… Эмоции-то у всех в этом плане равной величины…       Может, Глеб подсознательно чувствовал эту наклонность в мужчине — чуял, что тот не посмеётся, а сделает что-то, чтобы помочь пережить. Может, поэтому он встал ни свет ни заря и зажег лампу на прикроватном столике. Может, хотел его здесь и сейчас. А может, ему просто не давала спать периодическая боль в животе.       Мирон вышел тем утром на балкон — тот притянул его к себе словно магнитом. Ранними часами он обычно не курил, поэтому и не прихватил с собой сигарет. Сегодня он не работал — то ли было воскресенье, то ли в этот день ему не поставили пар, он сказать не мог, но точно знал, что торопиться ему некуда.       Сжавшийся в клубок Глеб сидел на кровати, плечом облокотившись об изголовье. Он себя плохо чувствовал, но мужчину в тусклом свете преданно ждал. Несмотря на сонливость, глаза его были широко открыты и смотрели прямо в центр балконной двери. Ему пришлось прождать больше часа — если тело позволило бы ему нормально уснуть, то он завёл бы будильник.       Что случилось с Глебом на самом деле, так это результат выпендрёжа ради выпендрёжа. Можно сказать, что он траванулся — ну, как-то так получилось. А можно и так: хотел показаться крутым в собственных глазах и сначала напился, а потом накурился. Смесь с ингредиентом эмоции вышла сомнительная; без них он мог бы спокойно принять «Эспумизан» или актированный уголь и покончить с этим.       Но, если в кашу добавили килограмм соли, то двумя килограммами сахара её уже не спасти. Какая известная личность это сказала, Глеб уже не помнил. Да и вообще, говорил ли кто...       Ему оставалось лишь покорно принимать судьбу, в ожидании того, не зная чего, способного появиться оттуда, откуда не знает никто.       Мирон заметил паренька во внезапно уменьшенных размерах. Маленького и зажатого где-то в глубине себя. Его освещал тусклый свет лампы, но от того он не становился менее похожим на колобка; тело отказывалось принимать человеческие очертания. В полумраке виднелись лишь два маячка с грязными зелёными вставками, устремлёнными прямо на мужчину. Зрением тут не воспользуешься — оно и так обманчиво полагает, что всё видит, поддаваясь влиянию хитрого мозга, который в последнее время у этих двоих стал принимать всё желаемое за реальное и в действительности происходящее.       Парень крепко обхватывал коленки руками, сильнее растягивая рукава худи. Он не качался взад-вперед, как сумасшедший. Не то чтобы он не хотел, просто внутри него происходило такое количество непонятных реакций, что, как только он сгруппировался в эту позу и почувствовал себя более или менее нормально — скорее стабильно, учитывая время от времени повторяющиеся цирковые трюки органов пищеварительной системы — то решил так и оставаться в таком положении.       Они опять смотрели друг на друга, опять чего-то требовали, устраивая ментальные крошечные бунты в голове одного и второго.       Глеб так хотел, чтобы всё не было так по-людски. Так сложно и медленно, когда, не переступив одну грань, вторую даже увидеть невозможно. Хотя, в той части мира, в которой по праву крутятся такие медиа-личности как Глеб, эти черты были не так уж легко заметны. Да и вообще, в это вечно меняющееся многообразие втиснуто слишком много всего и сразу — так что уже не уследишь, существуют ли эти самые грани, или же кто-то самостоятельно углубился в старомодные понятия настолько, что даже оголенная лодыжка кажется ему неисправимой вульгарностью. Для некоторых может быть и так, а для других наоборот.       Это же как секс с незнакомкой — она может оказаться как шлюхой, так и обычной девушкой, но при этом ваша встреча будет происходить и заканчиваться совершенно одинаково.       Кто бы сомневался, что Мирона не станут мучать угрызения совести или один из “девственно-чистых” типов моральных устоев. Он просто возьмёт и поступит, как действительно хороший человек. По-людски. Так, как не хотел того Глеб, потому что ассоциировал это слово с чем-то иным, нежели «проявлением внимания». А ведь правда, что бы сделал нормальный человек при виде больного? И вот только не надо вещать про «самоизоляцию» и «дистанцию-два-метра». Самый настоящий друг, да и по элементарному добрый человек навестил бы хворающего, принёс бы гостинцы и составил компанию. Стоит только спросить, что бы делали на месте Мирона ваши родители или дедушки с бабушками, и их ответ не сильно отличался бы от его.       Никто не любит таких сравнений, но его было бы крайне сложно упустить — Мирон, в конце концов, рос ещё в двадцатом веке и моралью обладал столь же преданной и искренней, как тогда… Ну ладно уж, чтобы совсем не принижать новое поколение, стоит отметить, что и от сегодняшнего дня Мирон подчерпнул не мало — он не был ни расистом, ни ненавистником женщин или представителей радужного флага, ни идеологом, ни мямлей, ни казановой.       В общем, Мирону хватило пяти минут, чтобы оглядеть мальца за окном с ног до головы и без мысленных барьеров в голове — это не будет рассматриваться им как услуга за услугу: мол, ты вернул мне мою вещь, и я тебе тоже подсоблю, чем смогу — принять решение просто пойти и поддержать.       Он натянул зимние ботинки и вышел из дома.       Оказавшись посреди зимней сказки, Мирон не мешкался. Не стал, как идиот, крутиться вокруг своей оси, в приступе счастья воздев руки к небу и раскрыв широко рот, в попытках съесть одну из громадных снежинок. Все мы ведь так делаем, разве нет? Вместо этого мужчина шёл напролом снегопаду, за ночные часы успевшему конкретно так занести улицы сугробами. Его целью был круглосуточный магазин за пределами двора, но буквально “в двух шагах” от него.       Яркая белая вывеска над небольшим кубовидным зданием была видна издалека. Она манила заглянуть в магазин и купить пачку сигарет или же дешёвый алкоголь, который там в основном брали. В любом случае, Мирон зашел в этот скудный магазинчик с более мирными намерениями. Хотя алкоголь пареньку, наверное, всё равно не помешал бы.       Мирон еще ни разу не задумывался, а какой же образ жизни вёл его сосед. Поэтому, стоя сейчас с пластиковым пакетом в одной руке и мандарином в другой, он вдруг замер.       Может, молодым нынче ничего кроме выпивки и не помогает. Может, парень мучился от ломки и ему срочно нужны были сигареты или химия, а не какие-то там несчастные фрукты. Мужчина даже не мог быть полностью уверен, плохо ли парню или хорошо; и если плохо, что именно у того болит — живот, горло, голова… душа?..       Тем не менее он продолжал “собирать запасы” в виде забытых продуктов из прошлого.       Прежде чем отправиться на кассу ради приличия прошёл мимо прочих полок с товарами, но ничего не взял за исключением одного продукта, тем самым нарушив все хитроумные планы рекламщиков, надеявшихся на логику “тупого потребителя”.       Щуплый паренёк без лишних слов и интереса обслужил его, что-то пробурчал себе под нос и выдал чек.       Мирон так же молча и безразлично покинул магазин и той же дорогой вернулся во двор.       Он пару секунд потупился напротив чужого подъезда, поглядывая на здание снизу-вверх, как бы желая убедиться, что свет на самом последнем этаже всё ещё горит и его всё ещё ждут. Он ничего не увидел, но никаких сомнений в мужчине не прибавилось и нн убавилось. Поэтому он совершенно свободно вошёл в чуждый дом.       Судя по всему, не только он здесь был “частым” гостем, иначе так просто не попал бы в парадную. Дверь с внешней стороны была оснащена домофоном и механическим замком с внутренней. Сразу было понятно, что жильцы дома либо излишне ленивы, чтобы прикладывать ключ к электромагниту на входе — а уж в это не так сложно поверить, учитывая цены за недвижимость —, либо же напрочь лишены опыта в жизни — причём настолько, что не обладают таким элементарным умением, как закрывание двери, таким образом создавая из чего-то роскошного и, наверное, семейного, пристанище для бездомных и втайне употребляющих.       Конечно, все могло бы быть куда проще — гости, мол, пришли; кто-то мог случайно забыть “разблокировать” замок в припадке командования носильщиками мебели. Но будем честны: во всём всегда надо винить людей с достатком. И никак иначе, потому что даже средний класс не может ничего глобального совершить — будь то по-настоящему мировые заслуги или мелкие ошибки, которых те боятся как огня. Богатые не боятся.       Мужчина зашел в просторный блестящий лифт и нажал на округлую кнопку с цифрой десять, которая тут же засветилась красным.       Мирон всё делал на таком автомате, что даже не стал растягивать последние минуты своей жизни. Не от того ли, что, донельзя уставший от рутины, он вдруг стал готов к глобальным изменениям? Ведь самое главное — это ожидание. Даже чистый восторг от получения той вещи, о которой долго мечтал, не сравнится с её томлением. Может, дело обстояло именно так как обстояло из-за обмена? Одной жизни на другую; невозвратной потери и фатального создания интересной истории. Поэтому он не пошёл по лестнице, а не потому что был “уже не молод”.       Двери бесшумно разъехались, и Мирон ступил на десятый этаж.       Его ладони вспотели, а телу стало невыносимо жарко под толстым слоем одежды. Но он не колебался ни секунды. Ему даже не понадобилось времени, чтобы сориентироваться в пространстве; будто бы это его подъезд, и он идет в свою квартиру. Просто мир вокруг отзеркаленный — пф-ф, пустяки.       Замер напротив чёрной громоздкой двери.       Ну что ж, может хоть сейчас его захватит неуверенность?       Прежде чем предпринять следующий шаг, он оценил себя с ног до головы, пытаясь посмотреть на подозрительного мужчину с точки зрения прохожего.       Внешний вид вроде бы вполне приличный — обычный, немного уставший человек, одетый во всё мрачное и сливающееся с серостью заката осени и расцветом зимы — как и все. Единственное, что могло бы сбить с пути, так это “гостинцы”.       Вообще, логичней было бы принести пакет чипсов. Наверняка многие подростки, заходя в гости проведать больного друга — если такие самаритяне еще существуют — принесли бы комплект фаст-фуда из МакДональдса или бутылку кока-колы с пару-тройкой пакетиков красящих язык конфет — те же Скитлс или Эм энд Дэнс. Но вот чтобы приносить фрукты, это как-то… как-то кринжово. Словно перепутать роддом с наркопритоном.       Но, что сделано то сделано, назад уже не повернуть. Особенно учитывая тот факт, что Мирон, не больно напрягаясь и не дожидаясь чьего бы то ни было внимания со стороны пустоты, нажал на кнопку звонка и уже с полминуты стоял в ожидании появления признаков жизни по ту сторону двери. Во смельчак.       А не слишком ли это наивно заявиться в гости к человеку, которого ты совсем не знаешь, так еще и без приглашения?       М-да, это попахивает педофилией, но серьезно… может ли это быть правдой, если хозяин квартиры нараспашку открыл дверь и совершенно не против присутствия «соблазнительного незнакомца» у себя на пороге? Не значит ли это, что кому-то здесь всё-таки рады и “проход открыт”?       Значит, твёрдо решил Мирон, но проходить внутрь не решался.       Всё произошло так быстро и тихо, что никто из них даже среагировать нормально не успел.       Этот Мирон наплевал на все правила и припёрся к парню в квартиру, чтобы… чтобы что? Поддержать, вылечить, ещё раз рассмотреть вблизи?       А этот Глеб — тоже хорош. Ни наивных “кто там?”, ни элементарной осторожности, предусматривающей проверку дверного зрачка, о котором вечно все забывают. В густой дымке он прошаркал через комнату и отпёр дверь не столько своей квартиры, сколько к собственному ослабшему телу.       Оба молодцы и оба вновь находятся в метре друг от друга — так что можно вновь соприкоснуться кончиками пальцев и тронуться умом…       Если бы Глеб сейчас не держался за дверной косяк, то просто выпал бы из своей квартирки прямо в объятия пыльного коврика: его голова была в напряжении слегка наклонена вперед и выходила за пределы порога. Он во все глаза уставился на мужчину и никак не мог сообразить, то ли это он дурак, что позабыл, как звал мужчину к себе домой, то ли мысли и правда способны принимать облик живого существа… А с нависшим между ними молчанием так тем более не поймешь и только больше запутаешься.       Если бы Мирон не умел собой владеть, то просто сбежал бы вниз по лестнице прямо в лапы холодному воздуху. Но он умел, и поэтому со скрытой жадностью смотрел на парня: на загоревшийся при виде его, Мирона, взгляд, на распушившиеся волосы, на расслабленные губы, на его повседневную, мешковатую одежду, на изящные ступни с чёрными носками-следками… Домашне-уличный стиль, в котором удобно валяться в кровати и не стыдно появиться на публике.       Его “внутренний взор” запечатлел немую сцену и проанализировал концепцию; продуманного плана не существует: он не ребенок, чтобы составлять сложнейший граф действий при том или ином раскладе событий, которыми может обернуться невинное наведывание к… знакомому?       Если оценивать ситуацию с трезвой точки зрения — нехарактерной для всех из нас — то в начале, наверное, неплохо было бы представиться или хотя бы обозначить причину наличия в коридоре лысого мужчины, полностью облечённого во все черное, и, словно грабитель, в одной руке держащего килограмм мандаринов, пока другая безмолвно висела в привычном жесте. Это он еще за пазуху не залезал…       Неведомая волна вновь захлестнула кого-то из них, обрушилась на голову оглушающим ударом и ослепила внезапным потоком.       Хватит уже, прозвучал в черепной коробке приказ, а по фойе звонким эхом отдался единственный шаг вперед: он стал нарушителем социальной дистанции. Но даже этих пары сантиметров было для них слишком много.       Никто не думал — да так и не случилось — что парень инстинктивно попятится назад, избегая подсознательного давления прохожего. Оно лишь завораживало — он продолжал стоять и из-подо лба смотреть на мужчину, чьё выражение лица оставалось неизменным, как и глаза, направленные прямо во Глебовы.       В пространстве прозвучал глубокий взрослый голос. Почти что дикторский, но слишком непостоянный, чтобы принадлежать каждому встречному любителю аудиокниг.       — Можно войти?       Глеб был жутким собственником; он направо и налево разбрасывается своими мелизмами — ладно; но этот голос он не позволит никому услышать так, как услышал его он.